АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ольга и Наталья Артемовы

Обман

(п. Медвенка, Курская область)

 

Наши постоянные авторы, лауреаты всероссийской литературной премии «Лев­ша» им. Н. С. Лескова.

 

 

Она стояла во Всемирном музее древностей наряду с другими малоинтересными экспонатами: костьми каких-то мастодонтов и медленно умирающими мумиями египетских царей. Ее страницы были девственно чисты: никогда ни единый человек не прикасался к ним. По странной насмешке судьбы последняя на земле книга была напечатана там же, где в неправдоподобно давние года заработал станок Гутенберга, в Майнце. Ее издал на собственные средства какой-то свихнувшийся на культуре промышленник уже после того, как вышел мировой закон, запрещающий бумажные издания. Богатея принудили выплатить разорительный штраф. Книгу изъяли – и вот она, выставлена на всеобщее обозрение, как какая-нибудь девка, прикованная к позорному столбу.

«Сколько же вокруг психов!» – скрипел старейший смотритель музея Джек Андерсен, думая о свихнувшемся меценате, выбросившем деньги на ветер – несколько листов, покрытых так называемой типографской краской, дурно пахнущей, некрасивой смесью. «Как все-таки не экологично, по-варварски жили наши фатеры»,– кривился Джек. Не все, конечно. Лично его фатер не прочел в жизни ни единой книги. И ни капельки об этом не жалел. Он и сыновьям запретил забивать крепкие головы всякой чушью. «Бумажная дурь расшатывает нервы»,– изрекал красномордый фатер. И Джек нервы себе не расшатывал. Он прожил спокойную жизнь.

Но сейчас в долгие ночные часы музейного бдения его почему-то все время тянуло к монитору, на котором застыла последняя бумажная книга в истории человечества. Под крепчайшим орехом стекла нового поколения она ощутимо томилась одиночеством, и Джек испытывал нечто вроде ответной тоски.

Однажды он не выдержал. Спустился вниз и боком приблизился к книге. Кашлянул. Оглянулся воровато: нет ли свидетелей того, что он на старости лет собрался забивать себе голову дурью, как какой-нибудь мальчишка или псих? Но не было поблизости никого. Только мастодонты с бессильной свирепостью пялили пустые глазницы, да сквозь маски египетских царей проступала не стертая смертью тонкая ядовитая ненависть. Джек хмыкнул, подкрался к стеклянному ореху ближе и одним глазом вкось уставился на испрещенный оспинами букв лист. Минуту он напряженно вчитывался. На его здоровой лысине даже выступили пятна противно пахнущего пота. Но вот Джек отвалился от стекла, как взявшая свое пиявка, и пренебрежительно выдохнул. Как и говорил фатер: ерунда! Чушь собачья! И надо ж было выкинуть такие деньжищи на жалкое фарисейство! Так ведь кто-то же его еще и писал! Расшатывал свои нервы! Разочарованный Джек отошел. Он тяжко вздыхал, усаживаясь в привычное кресло и присасываясь к бутылке с водой, которая рекламировалась как очищенная от всех вредных примесей. Потекла невыносимо длинная ночь.

«Негодяйка»,– процедил Джек, посматривая из-под кустистых бровей в монитор с книгой. Она обманула его. Правильно сделали, что заключили ее в карцер из непробиваемого стекла. Там вонючке самое место. Какая ценность в этой заплесневелой истории?! Тяжелым слогом злой дух уговаривал такого же, как Джек, старикана отдать ему душу за исполнение любого желания. Смотритель хмыкнул: великая мудрость! Эту мудрость он каждый день видит и слышит с завлекательных уличных экранов. «Купи меня!» – просит какое-то страшно древнее вино. «Возьми меня!» – подмигивает красотка, отставив тугой зад. И на каждом углу разного рода дельцы уговаривают каждого возлюбить себя самого как бога. Будто на это нужны лишние уговоры! Великая мудрость! Вот его фатер был, действительно, мудрым человеком, говаривал: не расшатывай себе нервы. И Джек не подкосил свое здоровье.

Несколько ночей смотритель не думал о книге. Но однажды в особенно томительную смену его взгляд опять упал на нее и словно прилип. Джек старался думать о чем-то ином, здоровом: концентрированном супе, например, который он примет после утомительного дежурства, но мысли вновь и вновь возвращались к призывно распахнувшей свои объятия негодяйке. «Она меня завлекает»,– думал Джек и показывал книге кукиш. «Ишь, чего захотела, чтобы я прочитал тебя. А как я, спрашивается, это сделаю, если ты под колпаком?» – бубнил старик. Нет, он, конечно, может его открыть, он знает, как это сделать. Но не сделает. Никогда. Зачем, спрашивается, рисковать ему тепленьким местечком ради каких-то неаппетитных бредней?

«Не буду я рисковать»,– кряхтел Джек, вдруг обнаруживая себя в опасной близости от негодяйки...

Ее листы отозвались сладострастным шуршанием. Время тут же побежало вскачь, прыжками. Сердце старика нехорошо екало от страха. И хотя он знал: никакое начальство сюда среди ночи не явится, чтобы застать его на месте преступления – нервы расшатывались. А из-за чего? «Все ложь!» – удовлетворенно подытожил Джек, возвращая книгу на место. Ну, понятно! Старик попросил вернуть ему молодость. Эка, мудрость! Можно подумать, от перемены мест слагаемых поменяется что-то в жизни или в тебе самом. Джек тоже был молодым. Да-а-а. Но он не может сказать, что тогда чувствовал позывы, сильно отличные от сегодняшних. И возвращаться обратно... брести по пыльной жизненной дороге вновь в надежде подобрать оброненное кем-то жемчужное зерно? Нет... У него просто не хватит сил и желания на путешествие номер два. Да и ни у кого не хватит! Будь ты хоть трижды Фауст! Потому что словечки «любовь», «счастье», «наслаждение» придумали писателишки, чтобы сбывать свой залежалый товарец, потом дешевые побрякушки подхватили телевизионщики, компьютерщики. Но ничего этого нет. Ни любви, ни счастья, ни наслаждения! И никогда не было на земле. Джек даже хихикнул, и ему стало так уютно в своем модернизированном кресле из кожи, как гласила реклама, максимально приближенной к настоящей. Джек решил не дочитывать книгу.

Днем в своей современной комнате, продуваемой кондиционером, он не вспомнил о ней ни разу. Ни когда поглощал из пакетика жидкость со вкусом настоящего домашнего молока. Ни когда смотрел новости. И когда захрапел у телевизора, она ему не приснилась.

Но как только старик оказался на своем рабочем месте, книга позвала его властно и тяжело. «Негодяйка! – шептал Джек, бросая ожесточенные взгляды в сторону монитора.– Стоишь там? Ну и стой! Еще хоть сотни лет пылись. Никто к тебе не притронется. Пожелтеешь, усохнешь от тоски. К тебе же посетители и близко не подходят. Ты ведь никому не интересна. Пустышка! Думаешь, этому старому дуралею принесло счастье возвращение в беспутную молодость?»

И вдруг Джек торопливо спустился вниз. Деловито вскрыл стеклянный кокон. Послюнявил палец, перевернул уже прочитанные страницы. С мукой на лице уставился на витиеватый текст. Он не помнил, сколько читал. Как-то незаметно от истории никого не лечившего доктора Джек перешел к своей собственной очень здоровой жизни. Его жена после свадьбы вдруг катастрофически быстро заплыла жиром. Целыми часами, точно приклеенная, она сидела у телевизора и с монотонностью машины жевала поп-корн. На нее было тошно смотреть. Но Джек считал, что с женой ему повезло. Она не расшатывала ему нервы! Никогда в жизни эта женщина не сказала ему: «Я люблю тебя!», «Я хочу тебя!», «Ты мне нужен...». Джек даже не помнил, назвала ли она его хоть раз по имени. Мэри окрестила его сусликом, и это в их семье считалось верхом нежности и искренности. И он, конечно, в вопросах любовных соплей не усердствовал. Обходились нормально и без этого. Вот только... Только почему-то сейчас колет в груди. Будто этот изображенный на первом листе растрепанный старик Гете придуманной своей историей вбил ему в сердце осиновый кол. Джек с трудом выдохнул: «Это он о себе написал. Гете сам захотел утащить у неба вечную молодость и бессмертие. Но я-то здесь при чем? А может... может он обо мне написал?..» Мысли путались, не укладывались, как это бывало обычно, в стройную систему. Старик ощутил нехорошую головную боль. К счастью, в Зале Часов раздался ужасающе дружный бой и мысли старика побежали привычной тропой. Вот еще одно неразумное изобретение наших фатеров. То ли дело электронные часы! Тихо и не пыльно.

Джек взглянул на циферблат, и у него отвалилась челюсть. Пять утра?! Вот-вот явится сменщик – здоровенный и упругий, как удав, негр. Он тоже не прочел в своей жизни ни одной книги. И нервы его абсолютно не расшатаны. В прекрасных, бархатных, как слива, глазах сменщика Джек каждый раз читал одно и то же: а не пора ли тебе на покой, старикан? Но Джека держат в музее древностей как своеобразный экспонат: старейший смотритель, который помнит... Да ничего он не помнит!

Дрожащими руками старик запер в стеклянной камере совратившую его негодяйку. Торопливо бросился на свое рабочее место. Весь покрытый холодным потом упал в кресло перед мониторами.

И тут только заметил, что оставил книгу открытой не на той странице. Несчастного старика чуть не хватил удар. До-га-да-ют-ся!.. Поймут, что он лапал эту поганку! У-во-лят! Из-за каких-то бредней! Из-за пустейшей истории, которую он каждый день в жизни видит. Подумаешь, помолодевший старикан сделал ребенка слабонервной красотке. Если бы у него, у Джека, появились деньги, он бы их десяток заделал и красотки бы и не подумали впадать в истерику. Только отстегивай баксы – и никаких вопросов и истерик. До чего же глупая книга! До чего же эти фатеры были тупые! И из-за этого он может потерять теплое место.

День Джек провел, как на иголках. За всю жизнь его не колошматила такая нервотрепка. Он представлял, как главный смотритель останавливается у книги... Или нет... какой-нибудь щуплый дегенерат, пишущий диссертацию: «А почему она в прошлый раз была открыта на другой странице? На картинке с баром. А теперь тут слабонервная красотка в тюряге...» «Да твое какое собачье дело почему!» – мысленно огрызался Джек.

С вполне понятным и оправданным страхом мешалась непонятная, прямо-таки неприличная тоска. Эта негодяйка все-таки подрасшатала ему нервы.

Впрочем, дергался Джек зря. Никто не заметил казуса с книгой. Она попросту никого не интересовала. Абсолютно никого.

Как только Джек остался один, он торопливо сбежал вниз единственно с целью поправить книгу. Но когда она оказалась у него в руках, когда страницы ее сладострастно зашуршали, когда на Джека глянуло умоляющее лицо нарисованной Маргариты, он осторожненько пошевелил пальцами... Ну, ладно... Еще страничку. Он только узнает, когда же старый дуралей остановил время... Но время словно остановилось для несчастного Джека.

Он очнулся от какого-то металлического голоса:

– Как вы могли совершить такой проступок? Вы – наш старейший сотрудник?

Джек с трудом оторвался от книги. Главный смотритель так прям и монументален, что напоминает памятник. Очень крепкий человек. За этим монолитом еще один истукан – сменщик негр. В его бархатных сливах написано довольное: попался, старикан?!

– Я жду ответа.

– Понимаете, он его обманул...– Джек смотрел на разгневанное начальство просветленным взглядом психа или святого.

– Это вы обманули наше доверие.

– Нет! Это вы обманываете людей! – неожиданно тонким и высоким голосом прирожденного юродивого выкрикнул Джек.– Эта книга... Зачем вы запрятали ее? За какую вину?

И вдруг заплакал горькими старческими слезами. Вокруг них начали стремительно собираться какие-то люди: экскурсоводы, уборщицы, самые ранние нетерпеливые посетители.

– Что случилось? – раздалось заинтересованное из толпы.

– Ничего особенного. Старик скоропостижно сошел с ума. Бывает,– непререкаемым тоном ответил главный смотритель.

Кто-то хихикнул. Кто-то обронил издевательскую реплику. Но Джек не слышал этих людей. Он слышал голос давно умершего человека, который посмел обмануть время. Он думал о том, что в своей жизни не сумел обмануть ни Бога, ни темные силы, ни себе подобных, ни судьбу. А ведь ему казалось, он прожил жизнь так, как надо. Еще вчера мог в этом поклясться!

Что-то острое и томительное врезалось в его бедное старческое сердце все глубже. Джек уже не слышал голоса растрепанного старика. В его ушах нарастал шорох страниц. Он стал просто невыносимым. И тут Джек понял, что это шумит его собственная кровь, захотевшая увидеть мир.

 

Теперь у последней печатной книги в истории человечества всегда много посетителей. Овечьи круглыми глазами они смотрят на темные пятна на ее страницах и краткую подпись внизу: «В присутствии двадцати свидетелей убила старейшего смотрителя музея Джека Андерсена. Читать не рекомендуется». В большинстве своем эти здоровые люди зябко ежатся, как на сквозняке, и отходят. В большинстве своем...

К списку номеров журнала «Приокские зори» | К содержанию номера