АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вадим Молодый

Долгие беседы с Евсеем Цейтлиным

 


 


Болезнен ли интерес к феномену смерти? По-моему, интерес этот закономерен, если, конечно, думать о жизни и смерти всерьез.


Е. Цейтлин


 


Сильна любовь и дружба прежних дней,


И красота сильна. Но смерть сильней.


Джон Китс


 


…у каждого писателя, а точнее, у каждого человека, есть как минимум две жизни-жизнь внешних событий, жизнь социально-биологическая, которую у большинства людей можно изложить в нескольких строках, и жизнь событий внутренних, которую иной раз не вместишь и в роман.


Вот краткая биография, отражающая внешние события жизни Евсея Цейтлина (взято с сайта «Электронная библиотека Александра Белоусенко» http://www.belousenko.com/wr_Tseytlin.htm, дополнено списком книг, опубликованных позже):


 


Окончил факультет журналистики Уральского государственного университета им. Горького (1969), Высшие литературные курсы при Литературном институте им. Горького (1989). Кандидат филологических наук (1978), доцент (1980). Преподавал в вузах историю русской литературы и культуры.


Автор литературно-критических статей и эссе, монографий, рассказов и повестей о людях искусства. Основные работы Евсея Цейтлина собраны в его книгах: «Снег в субботу» (2012), «Послевкусие сна» (2012), «Шаги спящих» (2011), «Несколько минут после. Книга встреч» (2011; 2012), «Откуда и куда» (2010), «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти» (1996, 2001, 2009, 2010, 2012; на немецком-«Rowohlt», 2000; на литовском-1997), «Писатель в провинции» (М., «Советский писатель», 1990), «Голос и эхо» (1989, 2011), «Вехи памяти» (1987; совместно с Львом Аннинским), «На пути к человеку» (1986), «О том, что остается» (1985), «Долгое эхо» (1985; на литовском-1989), «Свет не гаснет» (1984), «Жить и верить...» (1983), «Всеволод Иванов» (1983), «Сколько дорог у "Бронепоезда №14-69"» (1982), «Так что же завтра?..» (1982), «Всегда и сегодня...» (1980), «Беседы в дороге» (1977).


Начиная с 1968 г. публиковался во многих литературно-художественных журналах. Составил четыре сборника прозы русских и зарубежных писателей.


Дважды эмигрировал-в 1990 году в Литву, в 1996-в США.


В 1978 году был принят в Союз писателей СССР, в настоящее время является членом Союзов писателей Москвы, Литвы, Союза российских писателей, членом международного Пен-клуба («Writers in Exile»).


Был главным редактором альманаха «Еврейский музей» (Вильнюс), с 1997 года редактирует чикагский ежемесячник «Шалом».


 


Я думаю, что о человеке Евсее Цейтлине сказано достаточно. Давайте поговорим теперь немного о его творчестве, а вернее-об одной его книге. О той, которая касается главной проблемы бытия человека-смысла его жизни и его смерти.


Я имею в виду «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти». Эта книга многократно обсуждалась русскими и зарубежными писателями, психологами, критиками и литературоведами, ей посвящались доклады на международных конференциях, в этой книге много тем, но я ограничусь лишь одной-темой смерти.


«Долгие беседы…» не вмещаются в рамки какого-либо жанра. Это и дневник автора, и исповедь героя, и собрание эссе, и повесть, и сборник рассказов. Но самое главное-это набор деталей, «конструктор», строительный материал, из которого каждый читатель может выстроить что-то для самого себя.


Книга появилась в результате бесед двух писателей-молодого и старого. Старый говорил, молодой вел дневник этих встреч. Вел беспристрастно, отстраненно, не пытаясь критиковать или оправдывать, но пытаясь понять.


К герою книги, человеку, которого автор называет «й», можно испытывать ненависть, презрение, жалость, сострадание, но любой из этих подходов непродуктивен. «й»-человек. Он заслуживает не ненависти или жалости. Он заслуживает понимания.


«й» сделал предателем, а, точнее-Исавом, продавшим за чечевичную похлебку свое первородство, человеком, отрекшимся от своего народа, своего имени, своего языка, страх физического уничтожения, страх неминуемой, насильственной смерти. И предал он, в конце концов, самого себя. Для того, чтобы выжить, ему пришлось пожертвовать своим даром, убить в себе писателя, но не то же ли самое сделала почти вся советская литература? Исчезновение литературного стиля, начавшееся в тридцатых годах, привело к ее нивелированию, сглаживанию, обезличиванию, и писатели, обещавшие вначале очень и очень многое, превратились в винтики государственной литературы.


Книга «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти» не учит, как надо и как не надо жить. Вы не найдете в ней этических поучений и рецептов. Это книга о том, как понимать, это взгляд мудрого и беспристрастного наблюдателя, возвысившегося над суетой земной жизни.


Но вернемся к «й». Да, страх смерти заставил его отречься от самого себя. Но именно смерть, а точнее, подготовка к смерти, и даже еще точнее-эта пятилетняя исповедь, записанная на магнитофонные кассеты, принесла ему освобождение. От многого. В том числе и от страха.


 


* * *


 


Я не раз слышал упреки читателей в том, что в своих эссе и стихах уделяю слишком много внимания конечности земного бытия. Сомневаюсь, что этой теме можно уделить слишком много внимания. Во всяком случае, мне не известен ни один настоящий писатель или поэт, который не писал бы о смерти.


Выдающийся переводчик Анатолий Гелескул заметил однажды:


«Считается, что настойчивые мысли о смерти вредны и вообще признак душевного нездоровья. В таком случае человечество, начиная с первобытных мифотворцев, неизлечимо. Смерть-это стержень человеческих раздумий, гордиев узел мыслителей, поэтов и вероучителей, и раздумья о ней-скорей лекарство, чем болезнь».


Тем не менее есть немало людей, испытывающих панический страх не только перед смертью как событием, но и перед самим этим словом. Они затыкают уши, закрывают глаза и визгливо славословят «прекрасную земную жизнь».


Причины их страха очевидны-несмотря на собственную примитивность и убожество их земного прозябания, они каким-то врожденным инстинктом понимают, что никакой другой жизни у них не будет.


Интересно, что все эти люди испытывают непреодолимую страсть «прикоснуться к духовному». Один переписывает Библию кошмарными виршами, другой малюет омерзительные, напоминающие карикатуры из какого-нибудь антисемитского журнальчика, иллюстрации к Ветхому Завету, третий переводит стихи с языка, которого не знает, на язык, которым не владеет.


Я уже давно пришел к невеселому выводу, что далеко не каждый человек наделен бессмертной душой. Напротив, очень многие ее не имеют, и именно поэтому они отчаянно цепляются за данные им на время телесные оболочки и предъявляют претензии Богу…


Впрочем, мне проще выразить эту мысль в стихах:


 


Царство немощной похоти, вечной мигрени,


мир завистливых вздохов, терзающих слух,


склеп, где вьются по стенам горбатые тени


стариков подловатых и злобных старух,


 


где шарахнется в ужасе смерть-повитуха,


увидав в глубине этих мутных сердец,


не вместилища душ, а гноилища духа,


не рождение в вечность, а вечный конец.


 


О, как дорого им прозябанье земное,


как не хочется им уходить в никуда.


Копошенье червей в застоявшемся гное,


тина в топи, в канаве гнилая вода –


 


вот их жизнь. Но, вцепившись ей в горло когтями


в жутком страхе своем перед близким концом,


как повапленный гроб с требухой и костями,


каждый хочет пред Богом казаться истцом…


 


По сути, смерть является средоточием интересов любого мыслящего человека. По определению Иоанна Дамаскина, философия есть не что иное, как «помышление о смерти», и можно с уверенностью утверждать, что на земле не было ни философа, ни писателя, ни поэта, который хотя бы раз не задумался о том, чем завершится его земная жизнь, и не написал бы об этом.


Ну а то, что литература (как и вообще искусство) вдохновляется смертью, самоочевидно: нам не дано постичь смерть рассудком, но на уровне внерассудочного восприятия она постижима для любого, кто способен чувствовать нечто, выходящее за рамки земного бытия.


Истинное произведение искусства «строится вокруг смерти как события и его концептуального осознания, при этом само это событие неизменно становится ключевым художественным фактом действия. Смерть становится ключом к пониманию и осмыслению настоящего и будущего» (П.А. Новикова).


Дело в том, что, как совершенно справедливо заметил Николай Бердяев, «только факт смерти ставит в глубине вопрос о смысле жизни. Жизнь в этом мире имеет смысл только потому, что есть смерть, и если бы в нашем мире не было смерти, то жизнь лишена была бы смысла».


А приблизиться к пониманию смерти мы способны в первую очередь именно в той знаковой системе, которой является язык. Мы ощущаем что-то настолько, насколько мы в это верим, а ведь вера в силу слова есть некое имманентное человеческое свойство. И настолько, насколько нам дано постичь в этой жизни смерть, мы постигаем ее благодаря словам.


Один из персонажей «Звездной мантии» Милорада Павича, бог повествования, которого давно уже нет среди живых, говорит, что «после смерти живых существ дольше всего живет та часть их телесного состава, которая называется словом». Это звучит достаточно туманно, но вспомните, что Словом был создан мiр, и вы поймете, что именно имеется в виду.


Итак, что же такое смерть и как ее можно определить? Давайте сделаем это через сон, тем более, что тема снов и сновидений занимает в творчестве Евсея Цейтлина очень важное место (на творческом вечере была, в том числе, представлена одна из его новых книг «Послевкусие сна»):


Сон-взятая напрокат смерть, приоткрывшаяся на мгновение дверь в мiр, не знающий невозможного и неподвластный времени.


Сон-прорыв в зазеркалье, падение вверх, лента Мёбиуса, по которой можно вечно переходить на другую сторону, так и не покинув своей.


Я попытаюсь пояснить то, что только что сказал: дело в том, что мiр, в который нам предстоит в свое время перейти, для нас отнюдь не terra incognita, а хорошо знакомое место, в котором мы пребываем еженощно. Ведь Гипнос не только близнец Танатоса, но и его предшественник, заместитель и представитель.


Непонятная логика сновидений упряма… Если вдуматься, сны похожи на наши прошлые жизни… Куда мы отправляемся ночью вслед за своими снами?-Наверное, очень далеко (Евсей Цейтлин).


Писатель доводит эту мысль до логического конца-можно сказать, что на самом деле сон и смерть-одно и то же. Ведь когда наше физическое тело спит, наше истинное «я» живет и действует в ином, нефизическом теле, которое оно займет после смерти.


Единственная разница между сном и смертью состоит в том, что во время сна наша связь с физическим телом не разрывается до конца, при смерти же мы теряем эту связь навсегда.


Универсальность темы смерти не делает, разумеется, каждого пишущего о ней настоящим писателем. Подняться до таких высот философских, психологических и духовных обобщений как это удалось автору «Долгих бесед в ожидании счастливой смерти», дано немногим. Я полностью согласен с Диной Рубиной-эта книга уникальна, прочитав ее, невозможно не задуматься о теме смерти в искусстве в самом широком смысле этого слова.


Старая истина: между жизнью и смертью нет никакого противоречия, точнее-это противоречие мнимо… СМЕРТЬ-ЭТО ВСЕГДА КАКАЯ-ТО ОШИБКА человека, которому природа предназначила жить очень долго. Чтобы победить старость, надо преодолеть одно из главных противоречий бытия-противоречие между нашим пониманием временности, тленности всего сущего и нашей стихийной верой в бессмертие. По сути-это противоречие между душой и телом (Евсей Цейтлин).


Значимость, величие художника определяется тем, до какого уровня бессознательного он спустился. Взявший себе собачью кличку ряженый, пучащий глаза и матерящийся со сцены, плавает на мелководье коллективного бессознательного микросоциума делинквентов и аутсайдеров. Национальный писатель (почитаемый в своей языковой среде, но абсолютно неизвестный за ее пределами) действует на уровне национального коллективного бессознательного. Но тот, кому удается спуститься в глубины общечеловеческого коллективного бессознательного, творит для всего человечества.


Именно поэтому я не считаю, что «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти»-книга о «рядовой судьбе еврейского гуманитария, вынужденного жить и творить в советском тоталитарном государстве»-это так же неверно, как и расхожее мнение о том, что Достоевский открыл миру «загадочную славянскую душу».


Книга Цейтлина-это книга о человеке и его душе, полной нечистот, мерзости и грязи и, в то же время, стремящейся к вышнему и вечному. И неважно, кто этот человек по национальности и где и когда он живет-примерить на себя судьбу «й» может и эскимос, и африканец.


Это книга о том, как любое общество-от безжалостно-тоталитарного до слюняво-либерального, загоняет каждого своего члена в те самые рамки, в которых не способен жить ни один уважающий себя человек.


И, наконец, это книга, с невероятной точностью и глубиной представляющая нам один из важнейших архетипов человечества-архетип смерти, ибо Евсей Цейтлин-настоящий художник, а настоящий «художник-и это роднит eгo, по Юнгу, с пророком и другими аналогичными психологическими типами-это прежде всего человек, отличающийся незаурядной чуткостью к архетипическим формам и особо точно их реализующий» (С.С. Аверинцев).


Герман Гессе в «Степном волке» четко сформулировал, что «телесно любой человек есть единство, душевно-никоим образом». Понимать эти слова можно по-разному, но для меня они означают, прежде всего, несомненность сосуществования в человеческой душе (если, разумеется, человек ей наделен) света и тьмы, добра и зла.


Абсолютно справедливые слова уже упомянутого С.С. Аверинцева: «Первая функция художника перед лицом общества-функция "целителя"»-естественно, целителя душ, относятся к Евсею Цейтлину в полной мере.

 

К списку номеров журнала «Слова, слова, слова» | К содержанию номера