АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Татьяна Скрундзь

Ёлёнгмир. Стихотворения

Рыжий пёс Ёлёнгмир

 

                          "Никогда не останавливайся. Никогда.
                           Я не могу долго смотреть на море, потому что
                           потом все, что происходит на земле, мне больше
                           не интересно..."
                              (монолог Джулианы, к/ф "Красная пустыня" М.Антониони)

Рыжий пёс царапает дверь этой комнаты по ночам.
Боже, да это всего лишь кухня, келья моя, мастерок в руке,
Одноядерный, монитор 10 дюймов,
Это вам не какая-то там ячейка вселенной,
И даже не орбита сотворения мира, не Альфа и Омега.
Рыжий пёс – мистификация детских страхов, вырвавшихся на свободу
Из-под страниц бытия.
Помнишь, Катунь бушевала под нами, когда лошади шли по мосту,
Подвесному мосту - доски гнилые на крепких канатах - 
В котором встречались провалы.
И я спросила: а что, падают (лошади)? И услышала: всякое бывает.
Всякое. И лошади тоже люди, и лошади порой спотыкаются.
Рыжий пёс Ёлёнгмир, ты зачем меня отдал детям Алтая в потеху?
Ведь они до сих пор приносят своим богам человеческие жертвоприношения.
«Потому что люди, как лошади, как лошади, идут на водопой и падают, спотыкаясь.
Иди и ты».
Так сказал Ёлёнгмир.
И я пошла, и была я – жена канаана.
Понимала язык цветов и бесшерстных, уродливых кошек,
Что сидят под мордами сфинксов на границе язычества и монобожия,
Умываются лениво, а восходящее солнце бросает блики на их усы.
Так, наверное, Гильгамеш целовал своего Энкиду, мертвого Энкиду,
Как я целовала своего канаана.
Но и тот ушел, и другой иссяк, и семя его утекло бессмысленно, безответно.
Хотя, почему? Ведь цветы все равно растут,
Ведь цветы растут под дождем лучше, чем за стеклом и под лейкой,
В праздник – купание в душе, хозяйка бережно вытирает пыль с тугих листов.
Нет, Энкиду все же не зря пропал, не зря,
Брат его, друг его, возлюбленный его, Гильгамеш, теперь знает тайну смерти и успокоен.
Играя с демоном, не заигрывай: так парят орлы над Красной пустыней,
Над красной Шамбалой,
В скалах над местом слияния Сумульты с Катунью,
По ночам напоминающие пейзаж какого-то северного портового городка.
"Маленькая Джулиана, разве ты счастливой хотела быть?
Вон, закопалась как в сакральной урбанизации, будто ахатин в кокосовую стружку,
сыну сказки рассказываешь, на небо глядишь,
На Ёлёнгмир летучий,
И лжешь, лжешь безбожно, о том, что скалы умеют петь".
Ах, если бы нет, если бы нет!
Я была женой канаана, стала послушницей в Иерусалиме.
Альфа и Омега теперь обитают в руке моей,
И слышу, слышу подспудно: «Рыжий пёс просит еды, дай ему еды, дай, а сама не ешь».
Ёлёнгмир, ты всегда побеждаешь.
Но я
Выключаю питание монитора. 

 

Скальпель

 

Перемешанные междоусобицей поколения
падают ниц
падают на колени.
Я
не склоню головы отныне.
Ныне
слова поостыли.
Церкви хлипкие сгущают иные
голоса.
И все-таки тормоза
существуют.
Церкви кощунствуют, правда, но не потому, что ревнуют,
а просто они - в слезах.
Плачут за вас Ниагарой, дурни.
Даром они - дежурные.
Плачут и молятся, не в силах вас уберечь.
Я не с ними, я не вкуриваю,
но мне так же, как им, хочется выплавить из себя скальпель
и по вашим мозгам сечь.

 

 

Silenсio

 

если я не сойду с ума,
если уже не сошла, 
буду как раньше - нелепая,
малая,
тихая
благоговейная тишина
silenсio... 
протяжно завывая, поминая тебя..
родного, могучего - 
саму судьбу свою невезучую - 
в прериях разума раздвоившегося 
донельзя
юный сокол машет черными полами плаща,
клюет тебя в темя,
в прошлом своем корни любви 
ища
навещай 
хоть иногда,
буду кормить тебя с рук, 
слизывать соль твоих мук 
с оперения
немного времени
до забвения,
если я не сойду с ума.

 

Яффо. Голуби.

 

В развалинах у старого Яффо
Мы слышали писк,
Похожий на беседу тысячи голосов сразу:
Беседу о великом сотворении мира,
Споры о том, что появилось первым - день или ночь.
Так и было: под куполом разрушенной церкви метались летучие мыши,
И так они волновались,
ослепленные лучом света,
Что проникал во тьму здания в это время суток.
К решетке с глупой вывеской:
"Осторожно, ведутся ремонтные работы" -
Мы припали с интересом и внимательно вглядывались
В мультяшно клокочущий полумрак,
Полный тоненьким многоголосьем.
Дети смеялись, незадумчивые, счастливые:
"Мама, смотри, смотри, как их много!
Целая туча. И как быстры, будто черные молнии.
Неужто они вампиры?"
И пугались игрушечно.
А я смотрела на балку под сферой потолка с выщербленными,
Кривыми кирпичами.
На ней сидели два голубя - сизых - и целовались.
И я вспоминала Блока - а как же!
Но не завидовала голубям.
А лишь печалилась,
Что никого нет рядом, с кем можно было бы разделить свой восторг:
Смешные твари не замечали голубей,
Носились вокруг, да все мимо.
А те были увлечены друг другом и ворковали,
Заглушая, казалось, мышиный суетливый писк.
Так тихо и искренно они любили
Под рассыпающимся сводом
Старого францисканского храма.

 

Зазеркалье

 

                   «Леворукость нередко встречается у сумасшедших,

                   преступников и у гениев»

                                (Чезаре Ломброзо)

В зеркале ты видишь того, кого принимаешь за себя.
В мире все наоборот:
мир написан "почерком Леонардо".
Глаз отражает отражения.
Многократные, они создают бесконечность
и спираль,
по всей длине скрученную в петлю Мёбиуса,
где одна грань - мир,
а другая - человек.
Не найти источник
самого первого образа.
Ты приговорен
порхать и метаться, как мотылек у керосинки,
из макрокосма в микрокосм
и обратно.
Если повезет, загляни за край, удивись:
чтобы понять вселенную,
достаточно знать человека,
чтобы понять человека,
нужно хотя б на мгновение встретиться с вечностью.

 

Птичка поэт

 

Птичка поёт, говоришь, потому что ей хочется петь,
Это смешно.
Ведь человек – не птичка, а у поэта иные причины.
Поэт, как Гомер, раскачивает лодку сознания,
Транс, данс, транс,
На танцевальной площадке – демоны.
Нет, поэзия – это страсть.
Без страсти не победить Минотавра,
Не обойти Харибду и Сциллу не обмануть,
Да что там Сцилла и Харибда,
До ворот Аида не дойти без страсти, без поэзии,
без строки, не лишённой еще своего собственного дыхания.
Так и останешься валяться, там, где умер,
Без строки.
Вот уйду я, слышишь, выйду за дверь, и тогда, только тогда, когда все запятые закончатся,
И многоточия неуместны станут,
Тогда всё станет потусторонним, как дверь с обратной стороны,
И не нужно будет ни одного слова,
Для того, чтобы выразить то, что сейчас кажется невыразимым.
Птичка поёт, говоришь,
Даже птица поёт совсем по-другому, когда бросается грудью на тернии,
Вот, Гумилёв знал это, и кончил известно чем. И Мандельштам знал.
И вот Ника еще, Ника Турбина, знала,
Но её пустым щебетанием наслаждались, не вслушиваясь, пока это ещё могло быть забавным, дитя.
А во мне до сих пор нет ни свинца, ни оспы, ни даже маленькой звезданутости,
Зато есть глаза и уши, и я помалкиваю.
Пусть Гомер говорит, ведь только слепым от рождения
Дано являть свет.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера