АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Илья Кутик

Губы и дороги

 

1.

Когда Бог умер по слову Ницше,

и вытоптали остальное гунны

с татарами, — то не осталось ни-че-

го, а только одни лишь губы.

 

Дизайнер, так и застывший в позе

Дали, ваяет для нас козетки

в форме того, что осталось после

— продавшей зубы — маман Козетты:

 

шанелью покрытые бурно-алой

губы, в трещинках кордероя,

слегка приоткрытые, как лекало

над всеприeмлющею дырою.

 

Попутав с «мебелью» губы, — с тем, что

— верней — рифмуется с ней, мы стали

преобразовываться потешно

в преувеличенные детали.

 

Зачем вам женщину знать подкожно? —

держите лишь губы её в обзоре,

где по выпиранию нижней можно

узнать её прошлое априори.

 

Такие вещи известней глазу,

чем сердцу, стучащему неумело:

по нижней челюсти можно сразу

узнать о страстях остального тела.

 

Актриса, о теле так-сяк заботясь,

но рисовавшая «губы-бантик»,

теперича выбирает ботокс

из всех существующих акробатик.

 

И где недавно сияли боги,

как в синема, в чёрно-белом гриме,

идёт синекдоха по дороге,

размытой ливнями метонимий…

 

 

2.

Куда же Вы, Фёдор Иваныч,

из дома выходите на ночь?

С лица его дужки очков

слетают, как бремя оков.

 

Вот Тютчев стоит на дороге

и смотрит на Бога — туда,

где перемещаются блоги

и отменены провода,

 

и видит монады Платона

и как это всё перешло

из их многомерного моно

во множественное число,

 

что с лёгкой руки Беньямина

пошло размножаться опять,

где всех половин андрогина

с компьютером не сосчитать.

 

­…Где шли крестоносцы из Акры

за Богом в Иерусалим,

беременные симулякры

вот-вот разродятся своим.

 

Летают по космосу «лайки»,

как души бездомных собак,

как с правдой рифмуются байки,

а Бог — с учреждением БАК,

 

а правда со словом «провайдер»,

Никита с Андроном*… а пик

творенья — адронный коллайдер,

альпийских вершин снеговик.

 

 

3. Телега жизни

 

— Вся жизнь, как IKEA и LEGO,

где всё заменимо… — Окстись!

Какого ты гонишь телегу,

коллега, на жизнь as it is? —

 

мол, лист облетает, но бодро

другой в его ветку встаёт;

что это — индустрия Форда,

а вовсе не круговорот;

 

что даже та самая ветка,

чей плод как пожарный сигнал,

лишь Божья складная рулетка,

которой Он нас измерял;

 

что сад и пятнистый констриктор,

по ветке пролезший в спецхран,

суть порознь — как детский конструктор,

а вместе — строительный кран;

 

что мир состоит из деталей,

но их совпадения спазм

и даже союз гениталий

легко разделимы, как пазл;

 

что незаменимы ни Пресли,

как Сталин сказал, ни Басё;

что всё — инсталляция, если

здесь всё заменимо на всё;

 

что мир нам легко, не икая,

постичь через Бога, хотя

коль взросл Он, то это — IKEA,

и LEGO — ну, если дитя…

 

 

4. У компа

 

Выезжаю один на дорогу,

и компьютера белая ночь

так пронзительна и так убога,

что и перст одиночества нач-

 

инается с ближней фаланги,

с этих швов арболита, хотя

и сравнимых с листанием манги

плюс отращиванием ногтя…

 

Но ведь разве же длинныймизинец

на холсте у Кипренского не

завораживает, как ордынец

среди голой степи на коне?

 

Там, где лик только меркнет, смуглея

в древнем лаке, его маникюр

так же матов, как вечность дисплея,

и, как вечный Дантес, белокур.

 

Где маршрута отставленный палец

загляделся в свой ноготь, а тот,

как сверкающий лентою Панин,

из провинции к царству ведёт, —

 

там сверкает не даль монитора,

а той белой одежды лоскут,

на репьях принесённый с Фавора

и светиться оставленный тут;

 

или клок того облака, сразу

появившегося поперёк

небосвода, доступного глазу,

и чей голос всю правду изрёк.

 

Слишком много зиянья в экране,

чтобы эта дорога сама

не рвалась, как к закату, к той ране,

куда вкладывал пальцы Фома,

 

заявивший, что призрак — не призрак

и не сгусток из света и тьмы;

что он сам к ним пришёл, а не прислан,

что он сделан из крови, как мы.

 

 

 

К списку номеров журнала «» | К содержанию номера