АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Вера Зубарева

Глубокой ночью. Стихотворения

Солнце – как плоскость, это не филология, хотя Вера Зубарева – филолог по всей своей сути! Это – образ, возникающий в качестве доказательства её приметчивости, к детализации того, что доступно только взору поэта.

Возможности стиха – как элемента версификации ей малоинтересны. Не потому что есть проблемы технического характера, а потому что их нет! Есть что сказать читателю и есть знание того, к а к сказать!

 

                                                                                                              Д. Ч.

 

 

* * *

 

Последний час,

Который отдан солнцу.

Оно уже не проникает вглубь,

Оно на верхних этажах, на кронах,

Само, как плоскость, –

Светлый плоский диск.

Объём огня потерян до заката.

Потерян так, как будто бы сто лет

До потрясенья солнцем,

До возврата

Мазка – в явленье, а штриха – в предмет.

Объёмы сумерек, объёмы ожиданья...

И расплылось в раздумьях мирозданье,

И не найти связующую нить.

И ядовито потемнели шторы,

Чтоб сразу за вопросом: «Час который?»

Незыблемое в зыбкое сманить.

 

 

* * *

 

Она будит меня, шепчет.

Я за нею пишу, засыпаю.

А по комнате бродит вечность

Неприкаянная, слепая.

Так и бродят они вместе,

Их приход не дано разгадать мне.

И подносит она месяц

К побелевшей моей тетради.

Разобрать пытается почерк.

Хлещет ветер наотмашь ветками.

Снова шепчет. Чего она хочет?

Я пишу с закрытыми веками.

Сон – как будто в сознанье провалы

С пробуждения краткой ремиссией.

Видно, что-то не досказала

Перед тем, как покинуть мир сей…

 

 

* * *

 

Сегодня день её смерти. Впереди

яркое солнце,

пыльная площадь,

базар голубей,

памятник в бигуди,

ветер, двигающийся на ощупь,

перезвон трамваев,

бешеные часы,

пароход, поперхнувшийся нотой нижней,

и арифметическая линейка взлётной полосы

с сантиметрами

оставшейся

жизни.

 

 

* * *

 

Он сказал: «Обернись!»

Поле жизни – как поле стрельбищ.

Впереди лишь надгробья от тех, кто сумел его перейти.

Он сказал: «Обернись! А иначе – окаменеешь.

Если в будущность хочешь – обернись!». И во всём бытии

Только он говорил, только ты лишь стоял и слушал.

Настороженно время взвело курок,

И зрачок у пространства был болезненно сужен.

Путь един за пределами трёх дорог.

Посему – нет распутья у смерти, а есть бездорожье.

Посему – есть распутья у жизни и выбор дорог.

Он сказал: «Обернись!».

«Обернись!» – он сказал, и продолжил...

Но об этом писалось уже не раз между строк.

И тогда ты поверил, хотя не читал междустрочий,

И я видела, как

Вдруг обмякли мышцы спины,

И я знала, что это – наступление ночи,

Что отобрано поле навек,

Но подарены – сны.

 

 

СОН

 

Мой дом стоял на обрыве,

Свет моросил, как дождь.

Кто-то задул моё имя:

«Ты больше здесь не живёшь».

Захлопала крыльями птица.

Ударил о ствол дровосек.

Вздрогнула дверь на петлицах.

Растаял полдень, как снег.

Упало время в колодец.

Встал день на распутье дорог.

Солнца калёный оттиск

До сумерек небо прожёг.

Ты протянул мне руку,

Увидев сон наяву.

Но ветер шепнул на ухо:

«Я больше здесь не живу».

 

 

* * *

 

Дети не знают, что происходит глубокой ночью,

Куда летишь вместе с городом

под разрывы оставшихся связей

Со скоростью темени,

относительно которой всё прочее

Измеряется по ту сторону человеческой фантазии.

Видишь то, что раньше было не велено,

Когда зажмуривался, в надежде подсмотреть,

Что происходит в момент её наступления,

Как из жизни пытаются подглядывать в смерть.

А теперь вот закрыть бы глаза, чтобы миновало

Это зрелище опрокинутых в безмолвие мыслей,

Где собственное одинокое начало

Пребывает, заглушённое до пианиссимо.

Где эта непридуманная никем колыбельная

Для ума, который давно всё уже понял?

Кто бы так сумел нашептать: «Не велено!»,

Чтоб уснуть, лишившись собственной воли?

Как укрыться под то спасительное одеяло,

Под которым никаких разногласий с душою,

И превратиться в прежнее малое,

Просто и радостно вливающееся в большое?

 

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

Ах, ухватиться б за подол заката

И плыть, и плыть – туда, где не объято

Никем, пространство жмётся на краю

Всего земного, что уму понятно,

И напевает «баюшки-баю».

И на зеркально-синей акварели

Качаются, как лодки, колыбели,

Плывут, как сны, туманы вдоль земель,

И лунный свет играет на свирели

И нить судьбы мотает на свирель.

А ночью кроны – как большие крыши.

Под ними заклинается в двустишье

Магическое «баюшки-баю».

Ты слушаешь. Ты спишь. А край всё ближе.

Как ни ложись, проснёшься на краю.

И смешивая сумрак с небесами,

Единый кто-то, множась голосами,

Поёт одно и то же – «не ложись!»,

Но исподволь меняет всё местами.

Очнёшься, вздрогнув. Полоснёт, как пламя…

«Кто это был?» И вдруг прозреешь: жизнь.

 

 

* * *

Моря достались Альбиону…

А.С. Пушкин

 

Ночь состоит из ломаных линий

И вспышек комнаты между веками.

Уснёшь и снова в тёмном камине

Древо шаркает сухими ветками,

Волхвует, откатывая дни за днями.

«Не тот ли – думаешь, — дуб зелёный?»

И продвигаешься к долговой яме.

А море отчаливает к Альбиону.

Крошки звёзд просыпались в пропасти.

Налетели чёрные птицы-вороны,

Молчаливо склевали горсть за горстью,

И раздул их ветер на четыре стороны.

В середине мира – дыра над бездною.

На вершине мира – кормушка звёздная.

У подножья мира – кровать железная

И чьё-то «я», никем не опознанное.

Свечка, зеркало, горстка пепла.

Сползло Лукоморье к самому склону.

Там же звезда перед смертью ослепла.

Кому всё достанется? Спи. Альбиону.

 

 

* * *

 

Дверь толкни и входи, не стой,

Не прислушивайся, как дует

Ветер в комнате полупустой.

Там никто не живёт, не думай.

На столе тот же луч косой,

Та же ваза со дня рожденья,

Тот же час на часах – шестой.

И вдоль кресел – две наших тени.

 

 

К списку номеров журнала «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА» | К содержанию номера