АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олег Коцарев

Современная украинская поэзия в пер. А. Афанасьевой

Мячи голов

Иногда
Я беру с собой
Одну из любимых книжек,
Например, антологию переводов
Пауля Целана —
Черновцы: Букрек, 2001.
Беру — и совсем не читаю,
Потому что времени нет,
И не показываю никому,
Потому что снобствую
Со вчерашнего дня.
Книга просто греет,
Потихоньку греет,
В кулонах лифтов,
В лодках окон,
И только раз в день неслышно
Напомнит, как я читал тебе
Её немецкие страницы
И ничего не понимал,
И ты тоже ничего не понимала.
Тогда я хочу спать и представляю себе,
Как на широком дворе
Черновицкого университета
Стоят и разговаривают
Несколько черновицких переводчиков Целана,
А на
Узоры улыбающейся черепицы
Садятся хлопья первого снега,
Садятся и на троллейбусы с женскими лицами,
И на мохнатые мячи голов
Утренних людей
Точно так же садятся.
Станция «Холодная гора»

я тебя никогда не коснусь
я тебя никогда
мы будем сидеть в вечернем метро
и подсчитывать каждые пять минут
насколько в вагонах меньше людей
а над нами бесноваться будут
в лампах галогенных добрые и злые духи
как люблю я твою длинную шапку
как жили мы всё это время поговорим
и счастливый электрички рёв заглушит
нам слова о том как хорошо уметь
различать серого 133 оттенка
как нам жить осень зиму весну
пятна пота на домах помогали
тёмно-тёмно-серые аж морские
я тебя никогда не коснусь
только ты
ноги
один раз
туфелькой
На холме

Деревянная церковь на холме.
Ни одного следа.
Голубые окна взлетали трапециями,
Голубые провода,
Голубое небо и голуби.
Тёмно-синие кусочки речки,
Призрак леса,
Призрак микрорайона за речкой.
И первые две пары следов
Среди утренних снежных глаз
Наконец поднялись на холм,
Одна в чёрном платке, другая в красном:
«Здоровенько, Аня! С лета ж мы не виделись!
А мой старший-то в Юридическую академию поступил.
Будет учиться на прокурора.
Я, говорит, мама,
Буду людей в тюрьму сажать
Подъём-переворот

В тринадцать или сколько там лет
Я влюбился в девочку Инну.
Из её высокого дома
Наши окна казались звериным логовом,
А из нашего дома маленького
Её окна были
Продолжением мёртвых заводов.

У меня на потолке люстра жила,
Огромная и стеклянная,
А Инна испугалась, что это паук
Распустил во все стороны лапы.
Я сказал ей: «Не бойся, это — неизвестный,
Но точно добрый зверёныш.
Он лапы расставил и ждёт,
Чтобы ему живот почесали».
Тогда всё перевернулось
На сколько-то
Там
Градусов,
А Инна ступила на потолок
И гладила люстре пузо.

С тех пор много таких
Подъёмов-переворотов сделала жизнь,
Да ещё и по ходу лепила
Стройки, леденцы и серёжки,
Родители Инны разошлись,
А сама она с сестрой
Продавала старую одежду
В очереди за молоком,
Я же на неё засмотрелся
И потокомммммолока из цистерны
Чуть не убил паучка,
Прятавшегося в моём бидоне.

И теперь всего через два этажа
От её старой квартиры
Живёт мой давний друг,
Как увижу его раз в два месяца,
Насмеюсь над расспросами его смешными,
Так и скажу ему, что, видишь, давно под шелковицей
Не пасётся Иннина жёлтая овчарка Дик.
Архитектурные достижения

Можно любить архитектуру постмодерна
Даже за то, что один товарищ
Так построил тут внизу магазин,
Что каждое утро
На полсекунды
Сердцу кажется,
Будто в нашем парке появилось море.

Можно любить кафедральные площади
И каштановые аллеи
В том числе и за то,
Что в воскресенье
Люди бегают медленно, медленно летает шмеля мячик
И велосипеды едут быстро и незаметно,
Будто земной шар,
И за оградой дети замедленно
Прыгают в пропахший солнцем воздух,
Пока хозяин всего зоопарка не сократил финансирование.

Можно любить железные занавесы,
Старые и совсем новые, крашенные белым, и на них садится мошкара,
Только за одно —
За эти взрывные прозрения,
За подаренные ими маленькие открытия:
Оказывается, и в Евросоюзе
В мае
Попку
Может обжечь крапива.

Стечение обстоятельств под Яготиным

Двухсотдолларовый мужчина по имени Юра Зеркало
Впервые поехал этим поездом в четверг утром,
В купе шестеро отказывались смотреть друг на друга,
Поэтому их взгляды пересекались
Только под потолком, в той точке, где серым цветком качалась муха,
А Юра спал, и снилось ему,
Что он на корабле и кругом падает много-много больших снежинок...
Он проснулся под Яготиным, где железную дорогу пересекает автотрасса,
И увидел, как на горбик моста
Карабкается симпатичный жёлтый фургончик
С надписью «Укрпошта»,
«Как приятно, как компактно и как мы синхронно!» — подумал Юра
И вернулся к своему грустному кораблю и к своим весёлым
Снежинкам...
Во второй раз Юра Зеркало
Поехал на этом же поезде ровно через две недели,
Теперь уже он не спал, а фотографировал размытые жирные пейзажи,
Ел шоколадки, и настроение его улучшалось с каждой станцией,
Как вдруг перед Яготиным он увидел знакомую картину:
По автотрассе на мост снова упрямо карабкался
Компактный жёлтый фургончик
С синими буквами «Укрпошта»,
Вот это да! Подумать только!
Как там здорово всё устроено у почтальонов и машинистов,
Какие хорошие графики движения у почтовозов и тепловозов!
Какая филигранная точность, везение и стабильность,
Масляная виртуозность, встреча на Эльбе!
Юра жмурился и улыбался,
А по пейзажам вместе с поездом двигалась
Ещё и полоса от самолёта.
И знаете, это хорошо, что Юра Зеркало
Только дважды увидел это стечение обстоятельств,
Утвердившись в вере, в убеждениях и в любви,
А представьте, если каждый день видеть эту штуку?!
Каждый день смотреть, как пересекаются
Поезд со средним классом и фургон с каракулями?
И водитель с машинистом один на другого смотрят?
Каждый день в десятом часу под Яготиным?
Это же можно вообще двинуться!
Это же можно стать дебилом!
Ёлки, это можно же совсем долбануться
На
Такой
Почве!
За родильным домом

где-то тут за михайловской площадью за родильным домом
между рельефом стены и забором на земле шебуршат жёлтые листья
так тепло они тёплые они тихо шелестят подставляют солнцу спину
а потом слегка хрустят закрасневшимися боками
чёрная кошка подметает дерево
скоро холода а там и дальше рождаются всяческие дети
рождаются и рождаются об этом скажут она подарила ему сына
в глубине пионерского парка аттракционы: жёлтая круглая ракета
красные круглые качели и пустой пруд с гранитом и мостом
с ракетой нужно бы поосторожней
на граните делают дорожки двое знатоков чёрной торговли
в чёрных куртках чёрных туфлях и чёрных джинсах
на их лицах тепло и свет они жмурятся и разминают носы
а на качелях еле шевелится старик со своей палочкой
протыкает опавшие листья: некоторые из них взрываются
как пузырьки на полиэтиленовой обёртке от компьютера
и всё понятно вся эта символика — это вечное стремление
жизни к жизни эти времена года и этапы возраста и эта ракета которая намекает
на постоянную угрозу что всё может грохнуть что жизнь
как суровый петтинг в захваченном лайнере тут сомнений нет
но что означают эти хрусткие жёлтые листья почему там между забором и стенкой
они так тепло чешутся о землю потягиваются и хрустят что это значит
и почему эти листочки кое-где — взрываются как пузырьки?
кажется дело не только в том что последние 20 лет в пионерском парке не убирают...

Зелёные окна АТС

Эх, Оля-Оля-Оля!
Я и не знаю даже, где ты теперь живёшь.
Несколько лет назад, знаю, ты жила с одним милиционером,
В какой-то необустроенной квартире,
Где-то там, ближе к стадиону.
А тогда ты жила в комнате с зелёной лампой,
С зелёными обоями,
Зелёный тамбур был перед квартирой,
Зелёный звонок и зелёный лифт,
Даже сам дом такой же грязно-зелёный,
А под твоей белой-белой кожей
Блуждали зелёные вены.
Помнишь, как разворачивалась весна
И всё накрывала уже не талой водой?
Как мы слегка убились водярой и Медвежьей кровью,
Как играли в бутылочку и долго целовались,
А за твоей спиной, не моргая, светили
Опять-таки зелёные узкие окна АТС?
Я так думаю, что ты это помнишь,
Но довольно приблизительно,
Да и у меня эти образы вполне мимолётны,
Только привыкнешь к школе — а она закончится,
Как весна,
И уже с дискотеки в честь последнего, блин, звонка
Я затаскивал одну девку на крышу твоего дома,
Говорю: «Ну давай! Пойдём со мной на крышу!
А то что ты вынесешь из этого вечера?»,
Но она не согласилась лезть на крышу,
Не захотела ничего выносить из этого вечера,
И я тоже с тобой, Оля, ничего ни из чего не вынес,
Разве что вот это чувство, как я шёл ночью домой,
А тени крепких молодых листьев
Болтались в оранжевой луже фонаря
Возле Главпочтамта.
Вообще не понимаю —
Почему я обо всём этом вспомнил?
Чем я отличаюсь от других больных

фиолетовые лучи беззвучно жужжат
пациент сорок шестьсот двадцать пять
чем я отличаюсь от других больных?
тем что выбравшись наконец
из флигеля физиопроцедур
выхожу я на задний двор
и писаю около стены УФ на сухую листву октября
хотя бы на миг возвращая её к жизни

Салют

Мы сидели в кафе «Мзиури»,
Андрей говорил,
Йосик смеялся,
А я думал об Алине.
Кафе «Мзиури» — такое эксклюзивное место,
Что музыку там крутит не ди-джей, а хозяин,
Один правильный чебурек,
И он поставил «Salut» Джо Дассена.
Тут рыжая девушка Йосика
Зааплодировала и закричала:
«Точно! Салют! Давайте устроим салют!
Устроим его прямо здесь!»
Мы попросили, и чебурек через полчаса
Принёс два фейерверка.
Девушка Йосика правильно надумала
Это вот насчёт салюта, она уловила наши
Общие мысли и желания:
Показать, что у нас есть деньги, что мы можем себе позволить, что мы
Уверенно чувствуем себя и не хуже других,
Поэтому мы установили фейерверки
Прямо посреди переулка.
Салют получился высокий,
И как столб торчал себе стоймя,
Так и огни быстро летели ввысь,
И девятый этаж жёлтого дома
Становился кроваво-красным,
А серая двухэтажка совсем исчезала,
И всё грохотало, трещало и вообще,
А на балкон над нами
Выбежал мужик без футболки
И с перепуга уронил на нас Библию.
Какой он был перепуганный!
Наш фейерверк его явно зацепил,
И он решил, что это уже кирдык,
А это ещё был никакой не кирдык,
Так что я закричал ему:
«Эй, мужик! Это не кирдык,
Это просто салют! Салют, сет анког муа!»
А девушка Йосика подняла Библию,
Вытерла её,
Задрала голову и спросила вверх:
«Мужчина, это ваша Библия?»

К списку номеров журнала «АЛЬТЕРНАЦИЯ» | К содержанию номера