АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерий Коваленко

Мертвый гармонист

Ночь выдалась завораживающе прекрасной. Звездной и задумчиво-тихой. Млечный путь, щедро усыпанный звездной пылью, пролег по всему небу. И такая тишина стояла вокруг, что было явственно слышно, как хрумкают весеннюю траву пасущиеся в ночном кони и вскрикивает где-то у реки перепел.

– Колдовская ночь! – прошептал Хоттабыч, запаливая костер.

– Ты о звездах? – предположил его напарник, молодой парень-студент, высыпая из брезентовой сумки картошку.

– Увидим! – загадочно ответил старик, раскуривая допотопную глиняную трубку.

– Эхе-хек, – крякнул паренек, снимая ботинок и вытряхивая из него камешек.

Когда огонь запылал, они присели на снятые с коней седла и стали молча слушать странные и таинственные звуки майской ночи.

– А ты, твой отец сказывал, хорошо учишься на ветелинара, – просто для того, чтобы завести разговор, сказал старик, пыхая трубкой.

– О-о, кто-то в степи гармонь терзает, – вместо ответа воскликнул студент.

Старик вслушался и с грустной улыбкой пояснил:

– Ну, началось, и почему-то завсегда в майскую ночь. И чем его она манит, ума не приложу.

– Да кого «его»?– с улыбкой спросил студент.

– Знамо кого, мертвого гармониста, – обыденным голосом ответил Хоттабыч, набрасывая в костер сухих коровьих блинов. – А тебе что, отец не рассказывал о мертвом гармонисте? Сам ведь тутошний, лет двадцать здесь прожил, это опосля уж в город подался за дармовым куском, где хотя бы хребта ломать не надо.

– Так ты расскажешь о мертвом гармонисте? – оборвал рассусоливания Хоттабыча о свинячьем поступке отца студент.

– Хота бы рассказать можно, – со вздохом согласился старик. – Снегирь и при жизни никому ничего плохого не делал, а сейчас и тем паче, а что играт на гармонике кажный год в майскую ночь, так ведь Манька ишо жива, вот, похоже, для ее и играт. – И принялся о ладонь выбивать трубку, чтобы забить новую порцию самосада перед рассказом.

Студент Егор заинтригованно ждал окончания стариковской процедуры с трубкой.

– Дык о чем энто я? – Раскуривая от веточки свою трубку, через минуту поинтересовался у юноши Хоттабыч.

За свое постоянное «хота бы» старый дед Тихон и получил в деревне прозвище Хоттабыч. И теперь и стар и мал звали его Хоттабычем, напрочь забыв настоящее имя старика.

– О каком-то мертвом гармонисте, – торопливо подсказал студент, умащиваясь поудобней на седле.

– А хота бы можно, – согласился Хоттабыч, сплевывая в сторону. – Дык вот, такому делу, почитай, уж лет шестьдесят с гаком будеть. Тогды ишо и отца твоего в помине не было, а про тебя и разговору нет. Я сам голопузым бегал, когда началась война, – и он, оборвав рассказ, на время замолчал.

В отблеске костра Егор заметил, как блеснули слезинками глаза старика: он, видно, памятью ушел в то далекое время.

– А что дальше? – нетерпеливо спросил студент.

Старик заскорузлыми пальцами протер глаза и ими же поскреб под кепкой лысину:

– В пяти дворах от нас жила семья Снегиревых. Отец, жена и трое ребятишек, – и он со свистом в трубке затянулся. – Отца и старшего сына забрили на войну, а мать осталась со средней дочерью и младшим сыном Миколаем, ему тоды годков четырнадцать было. Уж довольно взрослый, но телом жидковат. Пацан пацаном. А работал со всеми наравне. В войну, знаешь, такого добра, как работа, хватало. Так вот, в работе он одним из первых был. За что ни возьмется, все у его в руках горело от усердия. Справный работник.

Хоттабыч, кряхтя, подбросил в затухающий огонь еще лепешек.

– Да, справный работник, – повторил он.– Отец и брательник его сгибли в первый год войны, а он стал в доме за старшего, все хозяйство держалось на ем. И вот, никого не предупредив, никому ни словечка не сказавши, года через два он пропал: утек, курвец, на войну. За отца и брательника мстить. Но его в дороге спумали и доставили обратно в колхоз. Тут ему хорошего прочухрона дали, судом постращали, на том его побег и закончился.

– Да, чуть не забыл, – спохватился Хоттабыч.– Он ведь с хронту с гармоникой вернулси. Сельчанам хвалился: мол, солдат безрукий подарил. Играй, мол, как я в бытность играл. Ну и стал он играть – заслухаешься. С душой играл. До музыки ведь сам дошел, своей одаренностью, любую песню на слуху держал. У девчат первый парень стал, а они его – нарасхват. А он с одной глаз не спущал, с тихони Маньки Ветровой. Первой красавицей в деревне была. Не девка, а царица. Что тебе лицом, что фигуркой. Особливо если начапурится, буряком щеки натрет для румянцу, сажей брови намалюет для неотразимости очей. Ой, красавица!.. Да, как я тебе говорил, сам Миколка был телом квелый. Заморенный как ухват, да и она-то постарше его была года на три. В обчем, по всем параметрам ему не ровня. Но и она от его плясучей музыки стала ему глазки строить. Хотя и не ровня, а любовь меж имя завязалась. Да где в войну парней на всех-то наберешься, тем более по деревням. Вот и пошла промеж их любовь киношная. Што ты, такие чувства были. Прям тобе как в индийской книжке… Ну-ка, сгони стригунков с озимых, – вдруг закричал он, указав рукой на жеребят, зашедших на колхозное поле. – Потравят посевные, обожрутся и издохнут! – крикнул он убегающему Егорке в спину.

– Ну а дальше что? – нетерпеливо спросил Хоттабыча согнавший с поля жеребят паренек, запаленно дыша.

– Че дальше, че дальше… – опять заскреб лысину запамятовавший было старик. – Ах да! – радостно воскликнул он, сбивая кепку на затылок. – Понимашь, в нутрях у его какая-то хворь сидела. Дохтора опосля называли ее, да я запамятовал. Анастранное слово, мудреное, вопче не русское. Писатель этот, как его... Гоголь от ее помер. Вот ты скотина-дохтор, то есть ветелинар, должен ее знать. Что-то с литром связанное. Анастранное слово, – обескураженно развел руками Хоттабыч.

– Может, летаргический сон? – предположил Егор.

– Во-во, – обрадовался знаниям добровольного напарника Хоттабыч. – Поутру все на работу собрались, а он помер. Молва тут же по деревне разнесла, что гармонист помер. Ну ясно, про работу все забыли, кинулись к дому Снегиревых. А он лежит себе и не дышит. Наши дотошные бабки все проверили. Ну что ж, хоронить надо. А мать убивается вусмерть, и Манька тоже. Как-никак, ухажером был. А для матушки с сестрой кормильцем. Знамо дело, што добытчик от их ушел, вот и убиваются. Колхоз через сельпо новую рубаху ему справил и сапоги с отворотами. Похоронили по-людски, правда, штаны на нем были старенькие, застиранные, но похоронили как начальника. А мать его настояла, чтобы гармонь ему на грудь положили, в гроб, значить. Потому что музыкант знатный был, вот ему и положили гармонь-то.

Хоттабыч надсадно закашлялся, прервав свой рассказ. Откашлявшись, через минуту продолжил, протирая глаза:

– В войну знашь какую цену гармонь имела? Как сейчас моциклет с коляской. А ладная гармоника цельную легковушку стоила. Вот, брат, жисть была смехотворна. Там вон у нас за горой соседская деревушка Пахоны стоит, – и он головой указал себе за спину. – Бывал там, наверное? Так вот, в то время там жили двое шаромыг. По именам-то я их уже не помню. Знаю только, их на хронт не взяли по калеченью тела. Один анвалид с детства был, хроменький. Второй где-то чахотку заграбастал и загибался уже… Тебе скоко годков-то, сродственничек? – вдруг неожиданно спросил Хоттабыч.

– Девятнадцать, – недоуменно захлопав мохнушками ресниц, ответил студент.

– Им в аккурат стоко было. Балбесы, каких свет еще не видывал, прослыхали они про смерть Миколки-гармониста и удумали эту гармонь из гроба умыкнуть. Обогатиться на покойнике, значит, решили. Как говорится, сказано – сделано. Ноченька выдалась в тот треклятый день – глаз выколи. А для них, уркаганов, мило дело. Вскрыли гроб и хвать за гармонику. А, видишь ли, мать ее ремень ему на плечо одела, чтобы он на том свете музыку играл. Ну, потормошили незадатливые фулиганы гармониста, а он возьми да очнись от мертвости. Оттолкнул, значит, загребущую руку одного из них и таким тяжелым, даже, можно сказать, загробным со сна голосом и говорит: «Чаво надо?» Он ведь заснул-то в кровати и думает, что проснулся в ей же. Ну, значит, который был чахоточным, сразу от страха загнулся, прямо в свежей могиле. Доктора сказали, што у его какой-то тромб от испуга в голове оторвался. А хроменький-то чесанул в деревню, однако с того самого дня умишком уже повредился. Страшно гармоний бояться стал. Токо услышит, где гармонь играет, – мигом ноги в руки и домой, под кровать прятаться. Зашибленным стал до предела. Одно слово – тюкнутый, он завсегда и есть тюкнутый.

Хоттабыч опять принялся выбивать свою трубку, с понятным интересом косясь на заслушавшегося Егорку.

– Што, антиресно про Снегиря сказываю? – и ощерился, довольный. – То-то в жисти бывает, просто уму непостижимо. Ты уж извини, што по-простому рассказываю, я ведь академиев не кончал, не знаю, как надобно по-вашему, по-ученому.

– Ладно, дед, придуриваться,– занервничал студент. – Давай лохмать дальше свою историю и поменьше кури.

– Ты мне в этом деле хота бы не указ, а то щенком взяли – уже тявкать научился, – психанул Хоттабыч. – Ишь, скотина-дохтор, раскомандовался: «Не кури»! Можа, мне и самогонку еще не пить, умник хренов? У меня внук профессор в анституте, и тот уму-разуму не учит, не попрекает, а токмо восторгается: ах как красиво ты, дед, говоришь. А ты, сопля зеленая, еще раскомандовался.

– Да успокойся, дед, я же просто так сказал, из уважения, – виновато пожал плечами студент. – Рассказывай, пожалуйста. Мне очень интересно. Очень. И рассказываешь ты хорошо. Не как в книжках пишут, – сподхалимничал студент, чтобы умаслить старика.

Хоттабыч долго молчал, смокча трубку, наконец, посопев, мягким голосом предложил:

– Ты картохи-то побросай, костер уж тухнет, пора.

Студент охотно выполнил поручение. Хоттабыч еще минут пять держал пустую обиду и, наконец сдавшись, продолжил рассказ о мертвом гармонисте.

– Ну ладно, вылез Миколка из последнего укрытия, то есть из могилы, и направился прямиком домой. А дома мать с сестрой воют, бога и черта – всех проклинают, им уже все высшее начальство до лампочки. Горе – оно ведь без мозгов. Не соображают, что говорят, в обиде на весь белый свет. А Снегирь по дороге домой ничего другого не придумал, как на своей гармонике пляски наигрывать. От радости, что ли? Только деревня вся оцепенела от такого фортеля. Голос-то его гармоники все знали. И кажный думал: «Никак Снегирь с того света вернулся? Не иначе по мою душу?» Во дворах испуг несусветный, паника дикая. В его доме такой же кавардак словесный. Мать рвется на улицу к нему, бабки в страхе отговаривают: мол, дьявол энто, не Миколка. Такая чертовщина началась! Не приведи господи с того света возвертаться. – И Хоттабыч истово перекрестился. – Но поутру все угомонились, успокоились, особливо после того как Миколка на сходке пояснил всем, что он не помер, а просто заснул на три дня. А бабки его за умершего посчитали, вот и похоронили ни за что ни про что. А он ни капельки в этой дурацкой истории не виноват. Все успокоились и разошлись. Токмо с того самого дня навесилась на его кличка Мертвый Гармонист. Проходу не стало, задразнили сельчане. Особливо старались малаи – как увидят Снегиря, давай горлохватить: «Мертвый Гармонист идет!» А взрослые откровенный страх к нему выказывали, шарахались, как от прокаженного. Манька как в дому заперлась, так и носу на улицу не кажет. Вот и вся любовь. Он с гармоникой на вечерку придет, а там все как замороженные сидят. Никто не крикнет: «Ну-ка вдарь, Миколка!» Отчуждение у сельчан к нему пошло, и главное, что незаслуженное. Тут вскорости и Манька замуж выскочила, за пожилого мужика с Селезневки. Видишь ли, у его жена померла, ну он к Маньке и посватался, она уж, считай, перестарком была. И та не глядя за него кинулась. Главное, от Мертвого Гармониста подалее. Ну, он такого удару не выдержал и скрылся из деревни. Насовсем скрылся. Куда – непонятно. Пропал Мертвый Гармонист, и все тут, – развел руками Хоттабыч. – И вот спустя некоторое время пришла в деревню эта музыка. Спервоначалу наши мужики пытались гармониста выследить. Да куда там! Дух Мертвого Гармониста не проведешь. Так и плюнули на это дело. А он кажную весну играет. Только музыка какая-то грустная, – и Хоттабыч пошебуршил кнутовищем в затухающем костре, выискивая картошку. – Спеклась, давай-ка соли, – сказал он Егорке.

– Тут намедни я лежал в районной больнице, – перекатывая горячую картофелину в ладонях, прерывисто говорил он, – с грыжей. И лежал со мной мужик из Нижней Туры, это от нас верст двадцать будет, вот он мне и рассказал необычный случай. Пошел, говорит, раз поутру к омуту, верши снимать. Гляжу, на другом бережке сидит паренек и на гармонике пиликает, потом гармонику отставил в сторонку, а сам шасть головой в омут, только его и видели. Он, говорит, подождал минут десять и побег в деревню за помочью. Собрал мужиков, они прибегли, поглазели в омут: какой тут нырять, в нем, в омуте, глыбина ого-го какая, двое вожжей связывали и опускали, а дна не достали. На том помочь и закончилась. Гармонь позже продали, пропили компашкой за упокой души новопреставленного раба Божьего, жалко имя не знали.

– Вот я думаю, а не мог ли это быть Мертвый Гармонист? – раздумчиво прикинул Хоттабыч и сам же ответил: – Нет, не мог. Двадцать верст и поутру. Никак не мог, – опечаленно вздохнул он.

А в ночи отдаленно и тихо все играла гармонь. И казалось, что само небо посылает эти грустные звуки на грешную землю.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера