АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Леон Вайнстайн

Рассказы


Израильские зарисовки

В историях и анекдотах часто раскрывается национальный характер. Вот израильский анекдот. Водитель переехал перекресток на красный свет. Его останавливает полицейский и говорит: «Ты почему переехал перекресток по красному свету?». «Почему я переехал перекресток по красному свету? — переспрашивает водитель. — Потому что это то, что там горело».
А вот эпизод, произошедший лично со мной. Стою я на остановке автобуса и жду. Жду минут пятнадцать. Наконец, на большой скорости показывается автобус, подъезжает поближе и вдруг вместо того, чтобы замедлить ход, подъехать и забрать меня и еще двоих пассажиров, водитель увеличивает скорость и несется к перекрестку. В этот момент свет меняется на красный, и водитель автобуса тормозит (в отличие от водителя автомобиля из первого анекдота) и останавливается. Я подбегаю к передней двери, стучу, и меня впускают. «Ты почему на остановке не остановился?! — бросаюсь я к водителю. — Ты что, не видел, что тебя люди ждут?» — «А я очень хорошо разогнался, — объясняет водитель. — Жалко было скорость сбрасывать».
Следующий эпизод произошел с моими родителями примерно через месяц после их иммиграции в Израиль. Отец, будучи врачом, в день приезда торжественно прикрепил к почтовому ящику свою «докторскую» табличку и ежедневно в два часа дня открывал и закрывал ящик, проверяя почту. Через некоторое время в пустовавшем до того ящике появилась бумажка. Родители взяли словари и засели за перевод. После четырех часов работы над текстом они выяснили, что налоговое управление просит их немедленно заплатить двести тысяч лир, а в случае неуплаты отберет все имущество, продаст детей с молотка и посадит отца на ближайшие семьсот пятьдесят лет в тюрьму, причем для особо опасных государственных преступников.
Ночь родители не спали. Пересчитав и реалистически оценив все свое имущество (включая автомобиль и фамильные драгоценности), они поняли, что «стоят» меньше трети требуемой суммы. Ни занимать, ни в ближайшем будущем получить такие деньги не представлялось реальным. Поэтому рано утром, никому ничего не сказав, родители собрали отцовские вещи, почистили все его медали, купили сухари и пошли сдаваться.
При входе в налоговую инспекцию они показали пришедшую им по почте бумагу, и их отправили на четвертый этаж к Ривке. Ривка сидела в огромном зале с еще 60 инспекторами. В зале было шумно, перед столами инспекторов стульев не было, поэтому родители долго стоя ждали, когда Ривка обратит на них внимание.
«Вот, — сказала мама на смеси идиш, русского, иврита и английского. — Вот ваша повестка. У нас таких денег нет». И она легонько подтолкнула отца в спину. Ривка посмотрела на повестку. «Нет?» — переспросила она. «Нет», — в унисон подтвердили родители. Ривка еще раз посмотрела на повестку, потом порвала ее и бросила обрывки в мусорный ящик. «На нет и суда нет», — сказала она и снова занялась своими бумагами, а родители вернулись домой. За исключением небольшого (но обширного) инфаркта у отца, никто об этом эпизоде ни в семье, ни в налоговой инспекции больше не вспоминал.
Не знаю, что эти три короткие истории говорят вам, а для меня они очень важны в понимании национального израильского характера. Ну, а теперь перехожу к главной истории, а именно — к рассказу о моем превращении из гнилого интеллигента в солдата Армии Обороны Израиля.
Когда меня забрили в Цахал (точнее будет сказать, «коротко постригли»), мне было 26 лет. Я уже почти полтора года жил в Израиле, но из-за того, что общался практически только со своими бывшими земляками, мои знания иврита были минимальными, чтобы не сказать нулевыми.
Полдня великовозрастных новобранцев (в тот день нас великовозрастных оказалось около пятидесяти, приехавших из двенадцати стран) водили по огромному лагерю распределения и одевали, обували, выдавали различный солдатский инвентарь, так что к обеду на руках у каждого оказался плотно набитый огромного размера тюк, а на шее болталось по паре тяжелых солдатских ботинок. И вот со всем этим скарбом, измученные, ничего не понимающие, голодные, мы выстроились в очередную очередь. «Что теперь?» — спросил я по-английски у стоящего впереди йеменского еврея, который вежливо ответил мне по-французски. Что именно он ответил, я не понял, зато понял, что по-французски. Через минут двадцать подошла и моя очередь. Я втащил мой тюк в дверь маленького домика и оказался в комнате, в которой стояло два стола, а за ними сидели офицер и приятная девушка в солдатской форме.
Офицер что-то сказал и показал рукой на стоящий перед его столом стул. Я понял, что надо сесть, сел и протянул офицеру сопроводиловку — бумагу с моей фамилией и отметками о том, какой скарб мне был уже выдан.
Офицер сказал что-то девушке-сержанту (к этому моменту я уже разглядел ее лычки), она почему-то радостно вскрикнула, затем порылась и принесла мое личное дело, с любопытством на меня поглядывая. Листая дело, офицер что-то говорил звонким мальчишеским голосом, иногда поглядывая на меня и добро улыбаясь. Когда он поднимал голову, я тоже улыбался и кивал.
Наконец офицер закончил листать дело, посмотрел мне прямо в глаза и сказал что-то, очевидно, очень важное, но совершенно мне непонятное. Сказал и замолчал. И некоторое время, улыбаясь, смотрел на меня. Девушка-сержант тоже смотрела и тоже улыбалась. Мне захотелось сделать им что-то приятное, и так как я запомнил последнее произнесенное офицером слово, то его-то я совершенно неожиданно для себя и повторил. Звучало это как «хатканим», или «цанфаким», или что-то еще такое же мистически непонятное. Офицер вскочил, обошел стол и пожал мне руку. После чего снова уселся за стол, записал что-то в мое личное дело, сделал пометку в сопроводиловке, вручил ее мне и снова пожал руку.
Когда, так и не поняв, что произошло, я вышел из домика, то немедленно наткнулся на одного американца, с которым мы вместе стояли две или три очереди назад. «Эй, Гэри! — сказал я. — А что в этом домике делают?» — «Распределение по родам войск, — ответил Гэри. — Кстати, тебя-то куда?» Я подумал и попробовал еще раз воспроизвести то самое слово — «Понцхуним». «Цанханим, что ли?» — почему-то удивился Гэри. «Во‑во, оно!» — «Так это же десантные войска. Элитные части. Прыгать будешь. И курс молодого солдата у них не четыре недели, а шесть месяцев в особо трудных условиях и без одного отпуска. Ты-то зачем им нужен со своим варикозным расширением вен, гастритом и пожилым возрастом? Да и берут туда только волонтеров…»
Гэри ушел. Я понял, что, если не предприму каких-то немедленных и отчаянных действий, то должен буду в течение долгих месяцев прыгать из летящих на большой скорости и высоте самолетов, а приземлившись, бегать, стрелять и поспевать всюду за восемнадцатилетними призывниками, вместе с которыми обязан пройти шестимесячную непрерывную боевую подготовку, без единого дня отпуска. И я рванул назад, к симпатичному офицеру и девушке-сержанту, так быстро решившими мою судьбу.
Я влетел в комнату, где в это время находился другой призывник, бросил мешок на пол и с помощью тех двенадцати слов, которые знал на иврите, произнес речь. Говорил я следующее: «Молодых мальчиков хочу нет! Прыгать больно! Хочу скорее автобус билет!» — после чего, исчерпав весь свой запас слов, от отчаяния стал изображать стреляющего из пулемета чапаевца.
Двое серьезного размера молодых людей с повязками на рукавах, неизвестно откуда появившиеся в комнате, быстро скрутили меня и вынесли из помещения, при этом как пушинку подхватив мой неподъемный мешок и упавшие с шеи ботинки.
Меня почти не били, так как вскоре выяснилось, что определен я не в десант («цанханим»), а в артиллерию («тотханим»), и что молодой офицер улыбался и долго говорил мне что-то по причине полного совпадения наших имен и фамилий, и по этому поводу вышел из-за стола, пожал руку и пожелал всего наилучшего. Словом, я попал в артиллерийский полк в Синае и на всю жизнь стал артиллеристом.
Так получилось, что очень скоро мое имя стало известно, если не во всей Армии Обороны Израиля, то, по крайней мере, во всех ее артиллерийских частях. Я горд тем, что то, что стало называться впоследствии «трюком тунеядца-профессионала» и изучается теперь на всех курсах по работе с призывниками, пришло в голову из всех миллионов служивших в Цахале евреев именно мне.
Идея была проста и лежала на поверхности. На курсе молодого бойца нас все время заставляли что-то делать. Одним из основных занятий сержантского состава было отслеживать, чтобы мы ни секунды не сидели без действия. Еще я заметил, что если солдат занят каким-то, с точки зрения командного состава, полезным делом (выкапывание ямы или чуть позднее закапыванием ямы, перенесением боеприпасов ближе к штабу или дальше от штаба), его никогда не оторвут и не пошлют в другое место делать что-то другое.
Дальнейшее было делом техники — я нашел шестиметровый, практически невесомый обрезок дерева, положил его на плечо и пошел по лагерю. Меня никто не останавливал, и я, обнаглев, заходил под таблички «Вход строго воспрещен» и «Только для офицеров». Мимо меня, «не видя», ходило мое и не мое начальство, и никому из них не приходило в голову, что какой-то идиот в солдатской форме может просто так, по собственному почину таскать на плече доску. С их точки зрения, солдатика кто-то куда-то с какой-то целью с этой доской послал.
На обед и на ночь я прятал доску под вагончик, в котором спал, а утром после завтрака снова клал ее на плечо и шел гулять по лагерю. Ко мне пригляделись, привыкли и стали пропускать всюду, даже без доски. Поэтому я принял решение обедать только в офицерской столовой, иногда по два раза в день. Продолжалось это райское состояние ровно две недели, пока, хорошо выспавшись под офицерским клубом, я с доской на плече не вышел на плац, к полку, выстроенному в каре в честь неожиданного приезда командующего артиллерийскими войсками…
Последствием было — три дня непрерывного мытья посуды и чистки картошки, после чего ко мне подошел ротный и сказал: «Конечно, ты хулиган и вонючий обманщик, но мозги у тебя работают. Поэтому мы решили учить тебя на наводчика 3‑й пушки. Учиться будешь у Шмулика, понял?». Полностью эту речь я понял, когда попросил его через год повторить ее еще раз. Тогда же я понял, что стану наводчиком, и что это большая честь и доверие людей, которые воюют бок о бок с тобой и, предлагая тебе стать наводчиком 3‑й пушки, вручают тебе отчасти ответственность за их жизни.
В нашем полку было три самостоятельно действующих батареи, каждая состояла из 4‑х самоходных пушек и кучи вспомогательного и командного транспорта и персонала. Каждую пушку обслуживал добрый десяток человек. Обычной задачей батареи было поддержание танков или пехоты и подавление артиллерии противника. Стреляли наши пушки на 20–30 километров и на таком расстоянии попадали по квадрату 200х200 метров (в отличие от имеющихся на вооружении у арабов русских пушек, точность которых, слава Богу, была километр на километр).
Когда батарея выезжала на позицию и получала координаты цели, то пристреливалась по нему только одна пушка, а остальные выставлялись по ней. Так вот, пристреливалась как раз 3‑я пушка (по батарейному расположению стоящая рядом с бронетранспортером командира), и скорость ее пристрелки (а значит и жизни тех, кого батарея прикрывала) зависели от скорости и сообразительности 2‑х человек — старшего офицера батареи и наводчика 3‑й пушки, коим на нашей батарее был легендарный Шмулик. И вот теперь на эту роль предназначался я.
Утром следующего дня ко мне подошел Шмулик. Росту в нем было от силы метр шестьдесят, ручки маленькие, пальчики толстые. Другими опознавательными знаками были несуразно сидевшая форма и красный диплом математического факультета Московского государственного университета. Правда, тогда, на матмехе (на гражданке), Шмулика звали Илюшей.
Кроме скорости пристрелки, Шмулик прославился следующими двумя эпизодами. Во время ночного дежурства, когда единственное место, где Шмулик не должен был находиться, был круг света от горящего посредине лагеря фонаря, Шмулик читал под этим самим фонарем толстую книгу — то ли по математике, то ли по физике. Только что приступивший к своим обязанностям новый командир полка решил лично проверить посты, обнаружил Шмулика в круге света и, тихонько подойдя, украл у него валяющийся на песке автомат. Затем наставив этот самый автомат на Шмулика, сказал: «Ефрейтор, — Шмулик тогда только что получил это высокое армейское звание, — почему ты сидишь под фонарем?!». Не отрываясь от книги и не поднимая головы, Шмулик ответил: «Потому что в темноте, остолоп, трудно читать».
Командир полка был настолько ошарашен логикой ответа, что вместо того, чтобы немедленно арестовать Шмулика, спросил: «А что ты читаешь?». Шмулику не понравилось, что этот одетый в офицерскую форму человек наставляет на собеседника автоматическое ружье, но он решил все-таки остаться в рамках вежливости и ответить. Он сказал: «Тебе, недоумок, не понять» — и снова уткнулся в книгу.
«А ты попробуй меня», — настаивал обидевшийся командир полка. Шмулик снисходительно произнес название книги, в котором слово «интеграл» было самым простым и понятным. Командир полка впервые проявил некоторую заинтересованность и сказал что-то, что по последующему рассказу Шмулика, не было уж совсем откровенной чушью. Шмулик сказал, что книга тупая, и кто этого не понимает, явно страдает мозго-замороженностью и дебилизмом. Командир полка что-то на это ответил, и завязалась беседа, которая продолжилась до утра и в которой простые смертные не поняли бы ни одного слова.
Комполка оказался доцентом физического факультета университета Тель-Авива, и то самое, что с увлечением ругал Шмулик, читал там студентам. Когда Шмулик демобилизовался и был приглашен руководить группой математиков при командующем ВВС Израиля, он разыскал нашего командира полка и привел в свою группу. Но это произошло много позже того, когда Шмулика застукали читающим книгу на ночном дежурстве.
Второй эпизод был такой: посредине тренировочного лагеря начальство решило организовать газон. Шмулику, как самому бесполезному (как тогда считало начальство) солдату, дали семена и приказали окучить землю и высадить траву и полевые цветы. Около месяца Шмулик поливал газон и незаметно для себя привязался к вылезшей зелененькой травке. А через месяц на плац опустились три вертолета, из которых вышли тогдашний министр обороны Моше Даян и куча генералов и, сгибаясь вполовину, пошли от воющих вертолетов к штабу. Впереди министр, за ним толпа военных, а навстречу генералы и офицеры из лагеря. И встретиться они должны были точно на газончике Шмулика.
«Моше! — закричал Шмулик, бывший Илюша, который должен был стоять по стойке смирно и молчать — Эй, Моше! Куда идешь — там же газон, не видишь что ли?!». И легендарный Моше Даян, министр обороны Израиля, остановился, посмотрел под ноги, потом помахал рукой Шмулику, что, мол, понял, извиняется, и обошел газон, а за ним обошли траву и все сопровождавшие его генералы.
Так вот, этот самый Шмулик печальными своими карими еврейскими глазами смотрел на меня, всем своим видом показывая, что учить меня на наводчика — дело сложное, ему совершенно ненужное, а главное, бесполезное. Наглядевшись и, очевидно, убедившись в чем-то, что он давно подозревал, Шмулик вздохнул и сказал: «Еврей (звучало это, как «евггей») не любит, когда по нему стреляют. Ой, не любит. Поэтому евггей ногговит стггелять быстггее…»
После чего Шмулик рассказал мне историю нашего артиллерийского самоходного полка, начав ее так: «Два наводчика тому назад…». Итак, два наводчика тому назад американцы решили распродать вывезенное из Вьетнама ненужное вооружение. В списке были тяжелые дальнобойные самоходные орудия, на которые подали заявки бельгийцы, японцы и израильтяне (автор не ручается за точность информации и просто пересказывает рассказанную ему историю). При продаже любого оружия в сделку входит также обучение представителей покупателя, и поэтому на полигоне в Неваде были собраны на двухмесячные курсы представители вооруженных сил государств будущих пользователей самоходок. Примерно через месяц начальник курсов сообщил израильскому военному атташе, что в то время, как бельгийцы и японцы посещают занятия, представители Цахала пропали и, по слухам, ошиваются в Лас-Вегасе.
Атташе, активировав секретные контакты, нашел пропавших на озере Тахо и потребовал отчета. Солдаты же израильской армии утверждали в свое оправдание, что пушку уже знают вдоль и поперек и готовы в честном поединке (если им только прикажут) перестрелять не только бельгийских и японских сокурсников, но и американских инструкторов. Атташе, в свою очередь, образно объяснил героям Цахала, какой величины будет клизма и куда именно она будет вставлена, если на отчетном показе что-то произойдет не так.
В день окончания курса на трибунах расселись как представители вооруженных сил стран-покупательниц, так и около шестидесяти атташе стран — пользователей американского оружия. Упражнение, которое показывалось, состояло в следующем: на плац перед трибуной со скоростью тридцать километров в час вылетала самоходка в сопровождении командирского бронетранспортера. Проверяющие давали координаты «противника» и после того, как офицер в бронетранспортере производил расчет, в каком направлении поставить пушку, пушка «окапывалась» (вкапывала щит, погашающий отдачу), затем выставлялась в правильном направлении и, приняв уточненные данные, производила выстрел. Затем получала от командира, работающего по рации с наблюдателем, новые данные, снова выставлялась, стреляла подаваемыми с земли снарядами (стреляли обычно вилкой: недолет, перелет) и третьим снарядом должна была на 12‑й минуте поразить цель: квадрат в 200х200 метров, удаленный на десять-двадцать километров от позиции батареи.
На этом ставшем легендарным отчетном показе в Неваде первыми выехали американские инструкторы. Остановились по команде. Через две минуты получили направления стрельбы (за это время выложив позади пушки необходимое снаряжение и снаряды), повернули пушку, окопались, получили уточненные координаты… выстрелили на восьмой минуте первый раз, на десятой — второй, а на двенадцатой точно поразили цель.
За ними выехали бельгийцы, выполнив упражнение чуть менее четко, но ровно через 14 минут попали третьим снарядом по искомому квадрату. Японцы ввели некоторое усовершенствование во взаимодействия расчета и поразили цель на 11‑й минуте.
Наконец на плац вылетела израильская самоходка, получила приказ остановиться и, не дожидаясь данных от старшего офицера, начала окапываться, при этом почему-то двигаясь одновременно в разные стороны и подняв вокруг себя невероятный столб пыли. На шестой минуте из-за пылевой завесы невидимая самоходка произвела первый выстрел, а на седьмой вторым выстрелом цель была поражена.
Израильтян остановили и отправили обратно на исходные позиции. Пушка снова со скоростью 30 км в час вышла на плац, остановилась как вкопанная, начала ерзать, снова остановилась… Из люка выскочил водитель, стащил шлем, бросил его на землю и демонстративно уселся на песок, сложив руки на груди. Командир, громко ругаясь на смеси русского и идиша, сам прыгнул в люк, и снова пылевая завеса заволокла место действия. Ровно на шестой минуте пушка произвела первый выстрел, а на седьмой — вторым снарядом поразила цель.
К моменту окончания этой истории мы со Шмуликом уже подходили к нашему полигону, где нас ждала третья пушка и ее экипаж в полном боевом составе. Я пожал много рук, после чего командир экипажа сообщил по рации о готовности и получил добро на упражнение. Самоходка отошла в сторону, вышла на скорости тридцать километров в час на рубеж, получила приказ остановиться, окопалась, на пятой минуте произвела выстрел, а на шестой (по свидетельству контроля) поразила цель.
«Евгггею… — объяснил мне Шмулик несколько позднее, — дана голова, которой он должен уметь пользоваться. А если уметь ею пользоваться и еще не любить, когда по тебе стгггеляют… Вот я и считаю в голове координаты… Пока командир на компьютере все выверяет, мы уже в нужном направлении стоим, и ствол подняли почти точно куда надо. Я несколько раз до второй цифры после запятой с компьютером совпадал».
«Ну, и еще, конечно, одна вещь важная есть. Мы ведь, в основном, огневое прикрытие. Танковым ли частям, пехоте… а у меня в каждом полку по другу, а то и по два. Вот, например, когда мы прорыв шестнадцатого танкового прикрывали, так я же радио слышу — у них там ад, по ним со всех сторон лупят, а у меня там Борька Зальцман, во втором танке. Мы с ним с пятого класса в шахматный кружок вместе ходили… Конечно, я, как арифмометр, считал. У меня только руки тряслись немного. Зато мы на себя две батареи противника оттянули и пару самолетов штурмовых. Нас, конечно, засекли, но мы на нашей "троечке" ушли на запасную позицию и пристрелялись, пока остальные по очереди отстреливались и перебазировались к нам. Так что я Зальцмана ни на секунду без поддержки не оставил. Я ему потом сказал, что он мне ведро томатного соку должен. Ну, а когда Арик Шарон без пехоты одними танками клином на стыке второй и третьей египетской вошел, так там у меня просто оба Вольфсона оказались. Так что, сам понимаешь…».
Прошел почти год. Сменилось на 3‑й два командира, почти полностью обновился экипаж. Пришло время и мне думать о демобилизации. Среди новобранцев я заметил огненно-рыжего великовозрастного солдата с серыми печальными глазами. Рыжий назвался Петей и оказался выпускником Рижского ГВФ. Петя всегда имел при себе колоду карт, которые молнией летали у него в коротеньких, покрытых рыжей шерстью руках. Когда же я узнал, что Пецеле зарабатывал себе на жизнь игрой в преферанс, то понял — замена найдена.
Я рассказал Пете историю нашего полка, которую начал так: «Три наводчика тому назад…», а потом показал ему упражнение на плацу. Ровно через 4 минуты 30 секунд наша пушка выстрелила первый раз, а через 45 секунд, вторым выстрелом попала по искомому квадрату.
«Пецеле, — объяснил я. — Скажу тебе совершенно честно, что не думал, что привнесу в это дело что-то свое, оригинальное. Куда мне равняться до славы таких гигантов, как Шмулик или Теодор Альтер, который двумя пушками и одним подбитым танком четыре часа сдерживал наступление сирийского танкового корпуса под Цфатом…
Просто нас бросили на Голаны как раз, когда у самой Тверии (у места, где Иисус прошел по воде аки по суху) по ремонтным мастерским, где тогда сидел Ромка Каплан, арабы лупили из ракет. Наша авиация давала нам наводку на источник выстрелов, но мы никак не успевали их накрыть — они отстреляются и валят на другую позицию. В горах ветер, они еще с противоположного склона лупят, все это на компьютере надо в расчет принять, а у нас, как на грех, молоденький старший офицер, только из училища. Ну, ребята-наблюдатели и говорят: «Кто там у вас наводчиком? Мы ему координаты дадим, как только в следующий раз их засечем, а он чтоб не ждал компьютера, а лупанул в ту сторону — хоть испугать».
Конечно, с первого раза трудно было понять, какую надо на ветер поправку давать, но хочу похвастаться, что со второго раза накрыл я их по большому счету. Мне Ромка потом рассказал, что там две машины было вроде «катюш». Так вот, одну я прямым попаданием размазал, а вторая от взрывной волны под гору кубарем скатилась. С тех пор начальство мне и приказало: в критической ситуации, говорят, можешь выпускать первый снаряд до получения уточненных данных от компьютера. Чем и пользуюсь. Во‑первых, сигареты у офицеров блоками выигрываю — закладываемся с ребятами, кто быстрее, компьютер или я. А во‑вторых, жить стало веселей.
Вот, собственно, и вся история о национальном израильском характере, и о том, как из ленинградского еврея я превратился в израильтянина.
Ну, а перед окончанием все же надо рассказать несколько слов об одном эпизоде послеармейской жизни. На День Независимости меня (только-только демобилизованного) пригласили в дом к Ицхаку Рабину. Было там человек двести — военные, дипломаты, министры с женами. Я, конечно, специально свою сержантскую форму надел (мне, несмотря на сопротивление, нашили все-таки две лычки) и все больше рядом с генералами тусовался. Обступили меня кружком, как сейчас помню, три генерала и две чьи-то жены и вопросы задают. И что бы я ни сказал, хохочут над каждой фразой, надрываются. И так громко хохотали, что подходит к нам хозяйка дома Лея Рабин, жена премьер-министра, поинтересоваться, в чем дело, и через пару минут берет меня вежливо за рукав и тянет в сторону.
«Я, — говорит Лея, — хочу предупредить тебя, что если ты думаешь, что говоришь на иврите, то ты ошибаешься». — «Как так? — говорю. — Я вроде понимаю все, что мне говорят, а уж меня понимают просто все без исключения».
«Конечно, — говорит Лея, — конечно, тебя понимают. Вот, к примеру, сейчас ты ведь хотел мне сказать что-то вроде «не может быть» или «что за странность», верно? И я тебя поняла, то есть поняла, что ты хотел сказать… Но сказал ты на чисто арабском языке, что у моей мамы половой орган неправильной формы. После чего ты в довольно учтивой форме, но опять по-арабски предложил переспать с моей младшей сестрой, но на этом не успокоился и добавил: «и с братом тоже». И так как голос у тебя довольно громкий, а рост высокий, то об этом предложении узнали все, кто находится с нами в одной комнате, включая главного раввина Израиля и послов Аргентины и Никарагуа…»
Вот так — защищай друзей, считай в уме поправку на ветер, а они без тени улыбки учат тебя не языку твоей исторической родины, а арабским ругательствам, и более того, специально при тебе именно так и разговаривают больше года… Единственное, что немного успокаивает — то, что я успел научить весь полк словам, которые надо говорить мамам понравившихся им девушек из России. Можно сказать, чувствовал, какую подлянку они мне устроят. Ну, вот и вся история.



Бизнес по-русски


Дело происходило в 1991 году. Я был по делам в Питере, позвонил Анатолию Александровичу Собчаку, тогдашнему мэру города. Собчак обрадовался, сказал, что на ловца и зверь бежит и пригласил меня на ужин с ректором Ленинградского университета. В назначенное время мы встретились в ресторане на крыше гостиницы «Ленинградская», где после представлений, шуток и разговоров о погоде Собчак сказал, что знакомит нас с умыслом, и что я могу оказаться тем самым человеком, которого ректор (не могу вспомнить, как его звали) искал.
Мы обменялись визитными карточками, ректор спросил: может ли его помощник со мной связаться, и назавтра мне позвонил, а затем и подъехал некий Сережа, оказавшийся зам. зав. кафедрой математики, правой рукой ректора и совладельцем (как я понял совместно с ректором) некоего кооператива при Университете.
Сережа положил на стол папку бумаг и объяснил суть проблемы. Университет получил от правительства России право на вывоз и продажу за границу изделий из дерева. Вывоз по причине благородных целей (прибыль должна была идти на восстановление Университета и повышение благосостояния студентов) не подлежал обложению пошлинами, налогами и прочими мешающими бизнесу мелочами.
Действуя от имени Университета, Сережа нашел леспромхоз и договорился о закупке за наличные (других денег в те времена леспромхозы не признавали) неограниченного количества бревен. Затем по Сережиному плану у бревен слегка подрезались с одной стороны стволы, и бревна якобы превращались в столбы, то есть уже не просто в лес, а в некие изделия из дерева. Сережа хорошо подготовился и на все, что говорил, имел подтверждающие документы. Стоимость леса, договор с леспромхозом, стоимость перевозки, разрешение на экспорт, распоряжение на отмену пошлин и венец проекта — договор с некой швейцарской фирмой на закупку бревен (в Швейцарии изделия из дерева волшебным образом снова превращались в бревна) за невысокую по швейцарским понятиям, но баснословную по сравнению с закупочной суммой цену.
При подсчете выходило, что за четыре месяца, вложив один рубль, можно было заработать три, а то и четыре рубля. У Университета было все, кроме этого самого первого рубля, чтобы начать крутить сие замечательное предприятие и вызвать золотой дождь на его организаторов. Надо было где-то достать триста тысяч долларов. И тут Собчак приводит меня.
«Вы вкладываете триста тысяч, а через четыре месяца Университет получает триста тысяч, кооператив получает триста тысяч, и вы получаете триста тысяч навара, а ваш первый вклад снова идет на закупку бревен, снова все начинает крутиться, и через четыре месяца бабки снова падают в карман. Перпетуум мобиле получается» — сообщил Сережа.
Дело выглядело более чем привлекательно. Нравилось то, что это рекомендация мэра, что имеем дело с Университетом, что задействованы доктора и кандидаты наук. Радовало, что есть все документы, законность вроде нигде не нарушается. А, кроме того, часть прибыли должна идти на ремонт и восстановление Университета. И деньги зарабатываем, и дело хорошее делаем. Лучше не придумаешь.
Я позвонил своим партнерам в Лос-Анджелес, разъяснил суть проекта, сказал, что видел все бумаги. «Звучит слишком красиво, чтобы быть правдой. Но мы помним, что ты говорил: умом Россию не понять… Давай выясним, с какой минимальной суммой можно прокрутить весь цикл, вложимся один раз и посмотрим. И если все в порядке, все чисто и красиво, пусть даже на четверть из рассказанного, то вложим искомые триста тысяч, а если будет надо, то и более».
«Минимально необходимая сумма составит четырнадцать тысяч шестьсот двадцать восемь долларов и девять центов» — сообщил Сережа. В ответ на мое изумление точностью и быстротой ответа (мне это, естественно, сразу напомнило Ильфа и Петрова) Сережа объяснил, что назвал мне стоимость вагона пива Кроненберг, и что бизнес станет еще более выгодным, если мы за вышеуказанную сумму закупим во Франции контейнер этого пива, пришлем его на адрес Университета, который имеет право на беспошлинный ввоз товаров. Университет, то есть Сергей, продает это пиво за наличку, после чего четырнадцать тысяч превратятся в двадцать восемь, и в Швейцарию пойдет двойная порция леса.
Аргументация показалась мне убедительной, и вскоре после подписания инвестиционного контракта четырнадцать тысяч шестьсот двадцать восемь долларов и девять центов были отосланы в пивную компанию Кроненберг. Контейнер пива немедленно двинулся к Российской границе, пересек ее, был растаможен кооперативом Сергея по доверенности от Университета, разгружен, пиво продано, деньги были получены — и немедленно украдены.
Когда я понял, что деньги окончательно и бесповоротно пропали, я сначала от изумления не мог даже заставить себя позвонить в Санкт-Петербург. Мой рациональный мозг отказывался понимать произошедшее — в случае успеха этой первой сравнительно незначительной операции российская сторона должна была получить от нас значительно более крупную сумму. Эта сумма, вложенная, как планировалось, обещала приносить каждой стороне серьезный и долговременный доход…
Я неожиданно быстро дозвонился до Сергея: «Сережа, — сурово сказал я, — Знаешь ли ты, что воровать нехорошо?». Сережа знал, что воровать нехорошо. «Знаешь ли ты, что вы потеряли партнера, который на долгие годы мог финансировать ваши проекты?». Сережа знал. «Знаешь ли ты, что уж если говорить о воровстве, то умнее было бы украсть четыреста тысяч, а не жалкие пятнадцать?». Сережа был со мной совершенно согласен. «Тогда почему вы украли?!» — закричал я, не сдержавшись. Сережа помолчал, очевидно, обдумывая, объяснять ли этому недоумку (мне), приехавшему из страны непуганых идиотов, азы борьбы за существование, и решил все же объяснить: «Ну, образовались бабульки… вот мы их и прихватизировали. А ты бы не прихватизировал?»
Вскоре я еще раз имел случай убедиться, что написанные американскими юристами договоры не так просто обойти, и примерно через год мы получили от Университета весь наш вклад, плюс судебные расходы, упущенную выгоду, попранную честь и что-то еще. А Сережу еще через полгода убили выстрелом в голову. Его нашли сидящим в автомашине на водительском сиденье с пулей в виске. Наверное, он воровал не только наши деньги.
Долго я пытался понять произошедшее, но никак не мог. Прошло несколько лет. Ректора того не стало уже, и Собчака нет с нами, как вдруг в один день меня неожиданно осенило. Дошло, то есть, какой я идиот. Ведь все было так просто. Для пояснения же своей мысли, будучи потомком нескольких поколений еврейских раввинов, вместо простого и понятного объяснения расскажу историю, выросшую из были. В одной из африканских стран на большой национальный праздник съели Британского посла. Англичане, конечно, возмутились, послали ноту протеста, а африканцы им в ответ — да что вы так нервничаете, ну съели, ну посла, так ведь не в будний день, а на праздник… Но если вы уж так обиделись, то съешьте нашего.
Я почти уверен, что британцы не стали есть африканского посла. Хотя, конечно, африканцы абсолютно уверены, что только отвернись, островитяне тут же сожрут всю их дипломатическую миссию. Такая у них, у африканцев этих анекдотических, логика железная: если ты голодный, то жри, что попало. А британцы, наверное, давно уже не такие голодные, чтобы кого попало хавать. Так что гулять я по этой их Африке ночью не буду и друзей, если смогу, отговорю.



Бизнес по-японски

«Да здравствует великий японский народ, вечный строитель капитализма!»


Перед началом рассказа о поездке в Японию я хочу рассказать об эпизоде, произшедшем с нами в аэропорту Токио за пять минут до отлета. Мы сдали уже чемоданы и прошли в огромного размера зал ожидания. Жена принялась за газеты, а я пошел смотреть на стюардесс, группкой стощих у одной из дверей, ведущих из зала к самолетам. Подойдя, я увидел, что некоторые пассажиры подходят к стойке около выхода, подают паспорта, и им ставят в них штамп. Некоторое время я молча наблюдал за процедурой, а затем спросил у одной из стоящих за стойкой одетых в летную форму девушек: «А что, каждый отъезжающий обязан поставить этот штамп в паспорт?».
Улыбаясь доброй улыбкой, девушка тут же ответила: «Нет, нет, сэр! Вы ни в коем случае не обязаны ставить штамп в паспорт!». Меня этот ответ чем-то не удовлетворил. Я подождал пару минут, во время которых несколько пассажиров поставили штампы в паспорта, и снова обратился к той же девушке: «А скажите, зачем эти люди ставят штампы в свои паспорта?» — «Они улетают за границу», — так же радостно сообщила она.
«Значит, — не унимался я, — уезжающие за границу должны ставить штамп в паспорт?». — «Ни в коем случае, — поспешила сказать симпатичная юная стюардесса. — Никто не может заставить их, сэр, ставить штампы в паспорта. Нет, нет!»
Я опять постоял, подумал и решил поменять тактику: «Скажите, а что будет, если, скажем, я и моя жена НЕ ПОСТАВИМ штамп в паспорт?» — «О‑о, если вы не поставите штамп в паспорт, — ответила моя собеседница, — вас не пустят в самолет».
Оказался я в Японии по причине того, что руководимая мною компания решила закупать там только что вышедшую на японский фармацевтический рынок новинку и хотела получить на нее исключительные права на территории Восточной Европы и Израиля. Средство было открыто одним из виднейших ученых Японии, а производилось известной фармацевтической фирмой, находящейся в не открытом еще европейцами городе Тойама.
В течение полугода японцы вели с нами активные переговоры о времени нашего визита, о нашей культурной программе (мы ехали вместе с женой), о том, в каком качестве едет моя жена (нас предупредили, что если она приедет как «жена», то утром меня одного будут забирать на переговоры, а вечером привозить обратно, по возможности накачанного сакэ, и она не увидит ни меня, ни Японии). У нас выяснили, на какую сторону света мы бы хотели, чтобы выходили наши окна, хотим ли мы мебель на ножках или предпочитаем половое существование…
Мы, в свою очередь, писали, что сторона света неважна, что жена координирует действия нашей фирмы на территории СНГ (что являлось чистой правдой), что мы довольно свободно говорим по-английски, на иврите и по-русски, что можем понять несколько ругательств по-итальянски и по-арабски, но вот с японским языком у нас напряженно…
И наконец, после многочисленных анкет, проверок, разъяснений мы оказались в Токио, в знаменитом районе Гинза, в отеле, который нам зарезервировали наши радушные хозяева (все наши попытки самим зарезервировать гостиницы, тур, поездки и переезды по Японии, за которые, естественно, платили мы сами, разбивались о вежливое, но твердое непонимание), и обнаружили, что наша небольшая опрятная комната стоит 500 долларов в ночь. Что не было последним сюрпризом этой поездки.
Наутро нас забрал из гостиницы представитель экспортного отдела фирмы-производителя, отвез в аэропорт и доставил до города Тойама. Господин Т. Уеда (имени своего он то ли не хотел назвать, либо не понял, что я спрашиваю, и отвечал на вопросы, задаваемые на любом языке, кивком головы, доброй улыбкой и словами «Тэ-уеда», так что мы в конце концов решили называть его «Т. Уеда»), доставил нас до здания дирекции, провел в зал для переговоров и громко представил двум сидящим за переговорным столом японцам. Произошел традиционный обмен визитными карточками, во время которого надо поклониться, и в поклоне, смотря прямо в глаза собеседнику, протянуть ему левой рукой визитную карточку так, чтобы написанное на карточке было лицом к собеседнику, и одновременно правой рукой (продолжая смотреть в глаза, а не на руку, и обязательно улыбаясь) схватить протягиваемую им карточку; после чего глухо сказать «Спасибо» (неважно на каком языке).
Мы уселись, продолжая улыбаться. За столом осталось одно место, которое (так мы решили) предназначалось для переводчика. Японцы по очереди что-то сказали по-японски, причем наш сопровождающий как бы в подтверждение сказанного глухо бормотал после каждого выступающего, при этом часто повторяя «Тэ-Уеда». Я немного подождал прихода переводчика, но не дождавшись, чтобы поднять настроение, произнес в ответ короткую, но блестящую речь по-английски. Когда я закончил, наступила полная тишина. Я подождал немного и еще раз произнес эту же речь на иврите, которая от этого стала еще короче и еще лучше. Тишина. Мы посидели еще немного, улыбаясь друг другу. Тогда я произнес свою уже несколько надоевшую мне речь по-русски…
Моя жена перестала улыбаться первая и, слегка откашлявшись, тщательно выговаривая все буквы, спросила: «Кто-нибудь понимает по-английски?». Молчание. «По-русски? На иврите?»
«Извините, а кто будет переводить?» — спросил я и, не услышав ответа, медленно и тщательно произнес: «Пе-ре-вод-чик». Немного подумав, Т. Уеда полез в портфель, достал словарь и, шепча «пе-ре-вод-чик…», стал искать это слово. Нашел, проверил и, радостно улыбнувшись, ткнул себя в грудь указательным пальцем правой руки. Затем, чтобы рассеять все сомнения, он сказал: «Она есть переводчик».
Через шесть долгих и изнурительных часов, ни на йоту не продвинувшись в наших переговорах, попытавшись в танце разъяснить цель визита (попробуйте сами только движением, без слов, объяснить, что вы хотели бы получить эксклюзивные права на распространение на территории вашей страны продукта, сделанного из выведенной буддийскими монахами капусты, и убедитесь, что это не простая задача), мы были торжественно перевезены на ужин в один из лучших ресторанов города. Мы поняли, куда нас ведут, так как Т. Уеда сказал «Ам-ам» и показал указательным пальцем на свой рот.
Я ответственно заявляю, что люблю японскую пищу. То есть я люблю то, что, как я думал, является японской пищей и подается в ресторанах Калифорнии и Нью-Йорка. Ничего подобного мне заказать не удалось. Проблемы начались с двери. Я недостаточно нагнулся и вышиб головой верхнюю планку двери. Две гейши, встречавшие нас у дверей, стали хлопать себя ладошами по щекам, по бедрам, снова по щекам и хрюкать. Я испугался, стал пытаться вставить планку на место и проделал огромную дырку в том, что воспринимал как стену.
Прибежали еще две гейши и несколько посетителей ресторана и жестами попросили меня повторить мой драматический вход. Я повторил, а когда моя голова прошла как сквозь масло через пергаментную бумагу выше двери, все девушки снова стали хлопать себя по щекам и хрюкать, а мужчины — что-то гортанно кричать по-японски. Потом все по очереди стали хлопать меня по спине. Потом меня сфотографировали, перед этим отняв туфли (похоже, это был японский метод предотвращения неуплаты по чеку).
Мы уселись на пол, рядом со мной уселась гейша (точнее, между мной и моей женой), расставила много мисочек на широкой доске, которая явно до того, как ей отпилили ножки, была столом, и стала кормить меня с палочек мутными, липкими и совершенно безвкусными морскими продуктами. Трое же наших сопровождающих (хозяин фирмы, его первый зам и «переводчик») шумно тянули из мисок что-то, что по виду напоминало макароны, а по вкусу — шнурки от ботинок. Наши интеллигентные попытки подцепить это вилкой и откусить были встречены громовым хохотом и шумной демонстрацией «японской» методики приема пищи. Впрочем, вскоре, напившись теплым сакэ (может быть, оттого, что запивали его пивом), наши хозяева начали что-то кричать гортанными голосами. Гейша тоже иногда что-то вскрикивала и свободной от палочек рукой пыталась влить мне в рот сакэ. Время от времени в наш отгороженный ширмочками угол ресторана заглядывали другие гейши, показывали на меня пальцами, хватались за щеки руками и, смеясь, исчезали.
Какая-то часть из происходящего не понравилась моей жене, и она сказала, что после шести часов бесполезных переговоров и трех часов в отвратительном ресторане у нее разыгрался гастрит, и она хочет домой. Приняв ее речь за тост, японцы мигом налили себе сакэ и, гортанно выкрикивая что-то, опять выпили, после чего хозяину фирмы стало совсем плохо, и он лег лицом на пол.
Где-то около одиннадцати часов вечера мы вышли из ресторана, где нам отдали наконец туфли (слава Богу, на мне были новые носки), и мы медленно, приноравливаясь к шагу спотыкающейся тройки наших японских дружков, двинулись, явно забыв, что приехали на автомобиле, в сторону нашей гостиницы. Уже у самого входа, когда мы остановились, чтобы попрощаться, переводчик потянул меня в сторону и, смотря прямо в глаза, сказал на ужасном английском: «Файв минутс» и подмигнул. Я спросил: «Зачем?» Переводчик снова подмигнул и сказал: «Файв минутс».
«В чем дело? — спросила жена. — Я хочу в номер, в кровать, а еще лучше — немедленно улететь из этого страшного сна». — «Никуда не уходи, — сказал я умоляюще, — они решили со мной по-мужски выпить на прощание. Мне от них потом полночи не отвязаться будет. Идем на пять минут, а потом скажешь, что умираешь, что падаешь, и мы исчезнем».
Переводчик тянул меня за рукав, а двое других, стоя чуть поодаль, запели что-то тихое и лирическое. «ОК, — сказал я, — и жена на пять минут. Ровно на пять». «Жена? — переспросил переводчик. — На пять минут?». «Да, и жена, и я на пять минут, а потом спать!.. Мы очень устали».
Я не знаю, какую часть переводчик понял, и понял ли он вообще, но он кивнул, и мы зашагали в сторону от гостиницы, свернули в темный переулок, подошли к низенькой двери, которую переводчик услужливо распахнул так, что мы с женой нырнули в нее первыми… и оказались в публичном доме.
Нас обслуживали семь девушек. Я так и не понял, почему семь. То ли они решили, что японцам хватит и по одной, а нам с женой нужно по две. То ли эта семерка была заказана заранее, а может, нам просто предоставили выбор. Не знаю. Тогда и там об этом не думал. Нас провели к отдельному кабинету, двери которого раздвигались в зал, убранный золотом, зеркалами, красным бархатом и мягкими креслами и диванами.
Удобно устроившись на диванах, мы стали разглядывать девушек. Над левой грудью у каждой у них висела табличка, где по-японски и по-английски было написано имя и стояла какая-то цифра. Когда жена спросила одну из девушек, что это за цифра, та немедленно объяснила ей, что может пересчитать «для леди» в доллары по сегодняшнему коэффициенту.
Моя жена спросила, а девушка ответила ПО-АНГЛИЙСКИ! Все девушки говорили по-японски И ПО-АНГЛИЙСКИ! На чистом, хорошем, понятном нам английском языке! И ровно за двадцать минут до полуночи, сидя на красном с золотом диване в публичном доме города Тойама, мы вступили в переговоры с японским поставщиком, а к двум ночи договорились об исключительных отношениях, способе оплаты, упаковке, ОТК, фирме-отправителе и вкладе в рекламу. Две переводчицы (мы схватили тех двух, которые сказали, что имеют высшее филологическое образование) признались потом, что работа с нами была значительно сложнее, но и интереснее их обычной ежевечерней работы. Правда, в отличие от привычных мне переводчиц, эти все время норовили поцеловать того, кому они переводили, и только (исключительно) по этой причине у меня все лицо, шея и грудь оказались в губной помаде.
Ровно в два тридцать, когда мы уже собрались уходить, к нашему столу подошла мадам, поставила бутылку виски «от заведения», попросила разлить и произнесла тост. Привожу его без изменений: «Уважаемые и дорогие гости! Спасибо за то, что пришли к нам в наше заведение, — мадам говорила на прекрасном британском английском, а одна из девушек переводила ее речь нашим немного протрезвевшим японцам, — я хочу поднять этот тост за наших новых друзей. И не потому, что они приехали из далекой России — у нас работали русские девушки, о которых остались самые теплые воспоминания, — а потому, что сегодня мы стали свидетелями и участниками знаменательного события: впервые за шестьдесят три года существования нашего дома муж привел к нам свою собственную жену!»
Вот и вся история. Мы подписали контракт и работаем с нашими друзьями японцами уже несколко лет. Работать с ними можно, иногда сложно. А урок из этого случая такой — если едете на переговоры в Японию, то запасайтесь собственным переводчиком. Либо назначайте все свои переговоры в публичном доме.

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера