АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Сипер

Из книги воспоминаний «Письма русскому другу»


        

                                            
Привет тебе, о далёкий друг! Ты ведь знаешь, что работа на оборонном предприятии не давала возможности поехать за границу. Именно поэтому, как только нас приняли в кибуц, мы с женой решили повидать мир. Куда ехать – вопрос не стоял. Конечно же, в Париж! Дюма, Гюго, Азнавур, круассон, гарсон, мон ами, лямур, тужур и вообще, шерше ля фам и томбэ ла неже! Напевая «Падам-падам-падам...», я пошел в турбюро и купил два билета в Париж и номер в гостинице на две недели. «Гостиница-то в хорошем месте?» – спросил я тоном знатока. «А как же! Монмартр! Пальчики оближете!» – нежно пропела турагентша. И мы, собрав чемодан, поехали облизывать пальчики.
Насчет расположения гостиницы нам не соврали – действительно Монмартр. В арабо-негритянском районе. Номер на пятом этаже. Лифта нет. К номеру ведет винтовая лестница, покрытая бывшими коврами. По узким треугольным ступенькам этой лестницы я за время проживания съехал четыре раза на самом приспособленном для этого месте. Место протестовало и болело. Номера в гостинице сдавались на сроки от двух часов до бесконечности. Таким образом, нам постоянно попадались навстречу весьма почтенные путаны, помнящие еще период правления де Голля. Видимо, у молодых жриц любви отель пользовался низким спросом. И я понимал, почему. Но деньги уплачены, надо жить.
Я разработал генеральный план освоения Парижа – выписал из путеводителя все места, которые мы хотим посмотреть, добавив от себя перечень мест, знакомых по Дюма. Затем сгруппировал все по районам, все это переписал сравнительно красивым почерком на отдельный лист, прикрепил его к стене и торжественно сказал: «Вот наш план жизни на две недели!» И со следующего утра мы приезжали в какой-либо район и с утра до вечера прочесывали его, навещая и обозревая желаемое. Вечером валились спать, а утром все опять повторялось, но уже в другом районе.
Через три дня мы поняли, что есть в Париже гостиницы в более приличных местах и за ту же цену. В последующие приезды мне это знание пригодилось. А в этот раз мы проходили ко входу гостиницы в вечерней темноте, проскальзывая через толпу нетрезвых негров, покупали продукты на ужин и завтрак в арабском супермаркете, стали здороваться с некоторыми жрицами любви, чьи лица и остальные части тела нам были уже знакомы. Однажды  ко мне подошел колоритный араб в клетчатой «арафатке» и жестом попросил закурить. Я достал из кармана пачку израильских «Ноблесс» и, не подумав, протянул ему той стороной, где название сигарет было написано на иврите. Араб взял пачку, повертел в руках, вытащил сигарету и спросил на английском: «Ты оттуда?» Что мне оставалось ответить, кроме «Да»? Араб кивнул и спросил: «По-арабски говоришь?» Я отрицательно помотал головой. Он нахмурился, вернул мне пачку и назидательно сказал: «Плохо. Язык матери надо знать!» И ушел. Представляете, ему и в голову не пришло, что израильтянин, если он не араб, находясь в здравом уме, зайдет на эту улицу за покупками!
Всё время пребывания в Париже мы искали в нем следы русской культуры. Ну, как же, такая мощная эмиграция была, а Дягилев, а Шагал! Ни черта мы не нашли. Сплошные французы, собачьи какашки на тротуарах в немыслимом количестве, и у букинистов на Сене – книги любых эпох на любом языке, кроме русского.
И вдруг в газетном киоске я увидел «Русскую мысль»! Естественно, купил и прочитал построчно. И обнаружил, что в Париже есть Пушкинский культурный центр, и вечером в нём состоится встреча, посвященная памяти Владимира Максимова. Это пропустить было нельзя.
Кое-как мы нашли этот центр, где-то в глубине переулков невдалеке от площади Альма (в тоннеле под которой вскоре погибнет принцесса Диана). Мы зашли в зал, рассчитанный зрителей на двести, где сидело человек десять. Потом пришло еще двое. И вечер начался. Вел его поэт и издатель Александр Глезер. Рядом со мной сидели Андрей Синявский и Мария Розанова. Передо мной – Оскар Рабин и Генрих Сапгир. Сзади – некогда популярный актер кино Лев Прыгунов. Все выступающие нудили что-то заупокойное, выражая свое преклонение перед умершим.
И совершенно живо и контрастно с предыдущими ораторами выступила Мария Васильевна Розанова. Она сказала: «Вы все говорите красиво. И все вы врёте. Вы пытаетесь выглядеть друзьями Максимова. Правду тут скажу только я, потому что мы с Максимовым были врагами. Скольким он помог? Бесчисленному количеству. Сколько человек в зале? Пятнадцать. Вот и вся цена вашей дружбе». И она продолжила рассказ о своих непростых отношениях с писателем. Периодически переходя на ненормативную лексику, что в устах этой немолодой обаятельной женщины звучало как музыка. Она говорила минут тридцать, и когда закончила, то раздались долгие аплодисменты. Я сфотографировал её и Андрея Донатовича на память, и мы ушли.
По дороге домой я предложил жене назавтра съездить в Сен Женевьев-де-Буа и навестить русское кладбище. Решили, что она пойдет сейчас спать, а я схожу на вокзал Гар-дю-Норд и узнаю расписание поездов. И я пошел по ночному Монмартру. Светились витрины редких кафешек и бистро. До вокзала я дошел минут за двадцать пять. Всё-таки по ночному Тагилу ходить намного опаснее... Выяснив расписание, я решил не искушать фортуну и поехать домой на метро. И спустился вниз. Это было главной ошибкой моей молодой жизни. Даже появление в кипе на заседании общества «Память» не было бы столь угрожающим для здоровья, как этот спуск в парижское инферно. Станция оказалась местом вечерней (а может, и ночной) тусовки афрофранцузов. Платформы были полны народу, но люди никуда не ехали – они были тут как дома. Орали два больших магнитофона, из рук в руки передавались бутылки, стоял нестройный гомон, сверху слышался грохот турникетов, раздвигаемых с применением силы, на платформу постоянно вливались все новые компании. Я стал ловить на себе внимательные, порой угрожающие взгляды.
А поезда всё не было. Из жизни в родном тагильском дворе я знал правила поведения в критических ситуациях – не смотреть прямо в глаза, не поворачиваться спиной и не уходить ускоренной походкой. Вести себя уверенно, но не переходя на наглость. Ко мне вдруг подошел громадный негр, допил из горла бутылку пива, с размаху треснул её об пол и уставился на меня, ожидая реакции... Я сделал вид, что ничего не произошло. Потом он стал мочиться на рельсы. «Господи, ну направь его струю на контактный провод! Ну что тебе стоит?» – взмолился я. И получил еще одно доказательство, что Бога нет. Человек-гора, удовлетворившись содеянным, отошел к своей компании. Народ прибывал, шум на перроне становился невыносимым. А поезда не было...
И вдруг раздался ритмичный стук, грохот – и к платформе вылетел из тоннеля поезд метро. Я степенно (не торопиться!) пошел к раскрывшейся двери, зашел в вагон, сел. И уехал. Придя домой, я выпил полтора стакана виски практически залпом. И лёг спать. Снились мне негры, танцующие па-де-де из «Лебединого озера». Белые пачки смотрелись параноидально на черных телах, а бутылки явно мешали им держаться за руки. Кошмар был цветной, широкоформатный, стереофонический и (так как перед сном я открыл настежь окно в комнате, а оно выходило в загаженный двор-колодец) с запахами.
А назавтра мы поехали в Сен Женевьев-де-Буа. Сколько времени поезд шел до Сен Женевьев-де-Буа, я не помню. Я большую часть дороги проспал, отдыхая от ночных кошмаров. Но вот мы приехали и вышли из станции. В моем представлении название «Сен Женевьев-де-Буа» связано только с русским кладбищем. Так я себе все это и представлял – выходим из поезда, а тут и кладбище. Все оказалось не так. Сен Женевьев-де-Буа – город, и кладбище расположено где-то на его окраине. А где – чёрт его знает. Я докопался до одного аборигена, пытаясь на английском, доступном мне, выяснить маршрут. Лягушатник не понимал ни фига, отмахивался, поворачивался спиной, выкрикивал длинные тирады на своей мове. Но я не слезал с него. В конце концов, сдавшись, туземец пригласил нас в свою машину и отвёз на кладбище.
Описать кладбище я вряд ли смогу. Мы провели там весь день. Проходя от старых могил И. Шмелева, И. Бунина к более поздним – А. Тарковского, Алеши Дмитриевича, А. Галича и к совсем свежей могиле Р. Нуриева, мы молчали. Что-то величественное висело над кладбищем. Здесь не хотелось говорить, хотелось ходить и чувствовать ауру. Вообще, кладбище – не место для разговоров, здесь царит вечность. А на Сен Женевьев-де-Буа это видно особенно сильно. Ровные ряды белых крестов с общей надписью: «Дроздовцы». «Фрейлины Ея Императорского величества» – квадрат, усеянный крестами. Помпезный памятник Андрею Тарковскому с пустейшей надписью: «Человеку, увидевшему ангела». Строгий черный прямоугольник на могиле Александра Галича с надписью: «Блаженны изгнани правды ради». Деревянная гитара на могиле гитариста и шансонье Алеши Дмитриевича. Простая плита и фото, запаянное в пластик, на могиле Рудольфа Нуриева. Это все – осколки, а целого там не увидеть – слишком величественно.
Кладбище закрывалось. Мы вышли, и я предложил пойти пешком, надеясь, что путь я запомнил. И мы пошли. Мы вкрутились в какой-то район вилл, потому что я самоуверенно захотел срезать угол. Мы шли часа полтора, потом жена сказала, что мы, наверно, уже подходим к Италии, и желательно спросить у кого-нибудь, где тут Рим. Я глянул на название улицы. Улица называлась просто и привычно – «Рю де Ленин». Мы ускорили шаг, убегая от галлюцинации. Следущая улица называлась «Рю де Маркс». Я сказал жене: «Если следующая «рю» будет Энгельса, я сдаюсь». Следующая улица была «Рю де Сталин». Запахло мистикой. Я постучался в ближайшую виллу. Вышла женщина. Я на английском с примесью французских междометий пытался узнать, где станция. А на улице уже потемнело. Женщина долго втолковывала нам что-то на птичьем языке, потом разочаровалась в нашей сообразительности и позвала, видимо, сына. Сын повторил подвиг первого встреченного нами аборигена – посадил в машину и отвёз на станцию. И тут мы выяснили, что заблудились в этих коммунистических «рю» и упилили в соседний город, который явной границы с Сен Женевьев-де-Буа не имеет. Когда я спросил у парня, почему так странно для капиталистического общества называются улицы, тот, улыбаясь, сказал, что мэр – коммунист (хоть и живет в трехэтажной вилле, а не в шалаше под Разливом), а в мэрию в результате выборов уже лет двадцать попадают почти одни коммунисты. Вот и улицы называются согласно генеральной линии.
Мы вернулись в гостиницу и долго вспоминали поездку. Что-то легло в душу и там осталось. И правильно сделало.
Во второй раз я приехал в Париж с дочерью. Я с ней ходил по музеям, пока ее от вида картин не начало мутить. Было ей тринадцать лет. Поселились мы уже в центре. Из окна отеля был вид на Гранд Опера. Были мы в Париже неделю, никаких особо интересных событий не произошло – обычный малый туристский набор. Поэтому я лучше тебе расскажу о третьем приезде в Париж, куда мы прибыли всей семьей – я, жена, дочь и сын. Я их водил по Парижу, рассказывая невероятные истории, вычитанные у Дюма.
Мы съездили в Венсенский замок, где томился когда-то герцог де Бофор. Мы посетили церковь Сен Жермен л’Оксеруа, набат которой дал сигнал к началу Варфоломеевской ночи. Мы побывали на улицах Вожирар и Лагарп, где тайно жил герцог Бэкингем во время приезда в Париж. Мы лежали на травяных откосах у собора Сакре Кёр и ели клубнику. Мы шлялись по бульвару Клиши и по Пляс Пигаль, где усталые проститутки отдыхали на лавочках. И именно там мы вляпались в историю.
Выйдя из дешевых магазинов «Тати», мы прошли мимо какого-то кафе. В это время там раздался шум. С разных сторон к кафе бежали негры. Шум усиливался. Мимо нас пронесся полицейский, на бегу отстегивая дубинку. Я сказал семье: «Ребята, быстро сваливаем. Мне происходящее не нравится». Семья категорически отказалась уходить, мотивируя это желанием «посмотреть экшн». Как я не уговаривал – ни черта. Кафе было от нас метрах в тридцати. У входа колыхалась большая толпа, а со всех сторон, как в финале голливудских боевиков, подъезжали полицейские машины с сиренами. Из них выскакивали ажаны и сразу бросались к толпе. Прошло несколько минут, и вдруг толпа развернулась и кинулась бежать в нашу сторону. Теперь диспозиция «экшна» – мы стоим на тротуаре шириной метра три. Слева от нас проезжая часть, где несется поток машин. Справа – стена дома. И на нас бегут люди. Я хватаю семью и припечатываю к стене дома, чтобы нас, как минимум, не растоптали. И вдруг я замечаю, что часть бегущих закрывает лица рубашками, футболками и вообще тряпками, а какая-то тетка оглушительно визжит: «Газ!» Стало понятно, что мы влипли. Видимо, полицейским надоело усмирять разбушевавшихся негров, и они пустили слезогонку. Бежать с толпой – только запнись, упади, и конец. Остаться на месте – толпа пробежит, и придут полицейские с газом. Иди объясняй им, что ты не негр.
Все это промелькнуло в голове секунды за три. Я схватил своих и протолкнул сквозь бегущих. Мы выскочили на проезжую часть. Заметив «окно» в потоке машин, я выпрыгнул на дорогу, раскинул в стороны руки и остановил машины. Не дожидаясь французского мата разъяренных шоферов, мы перебежали дорогу. Теперь надо было идти, хоть и по другой стороне дороги, но в сторону этого злополучного кафе, ибо напротив него была станция метро. Вокруг стоял дикий шум, крики толпы, кваканье клаксонов. Перекрикивая весь этот бардак, я скомандовал моим любителям (а теперь уже и участникам) «экшна»: «Постарайтесь задержать дыхание! Не дышите, пока в метро не зайдем!» Сын закричал: «Папа, я боюсь!!!» Я схватил его за руку и потащил за собой. Да, сказать легко: не дыши. А попробуй бежать и не глотнуть воздуха... И мы наглотались. Ощущение было великолепное – как будто штук пятьдесят острых крючьев засунули в носоглотку и стали ими там шуровать. Мы вбежали в метро, где какой-то добрый человек держал раскрытыми входные дверцы, чтобы люди не задерживались для покупки билета. И потом, сев в вагон, мы стали чихать, кашлять, плакать, снова кашлять. До всех только сейчас стало доходить, как легко мы отделались и чем все это могло закончиться. Вечером в гостинице мы посмотрели по ТВ новости и вдруг увидели все это безобразие, заснятое с вертолета.
Результатом вдыхания газа явилось полное прекращение насморка, мучившего меня четыре дня. С паршивой овцы – хоть шерсти клок.
Я влюбился в Париж с первого взгляда, но третья поездка продемонстрировала мне большие перемены в любимом городе. Центр Парижа был заполнен лихими чернокожими «братками» с гигантскими магнитофонами на плечах. Они шли толпой по улице, заполняя тротуар и не давая никому прохода. Их наглость, привязчивость и бесцеремонность полностью испортили мне впечатление от города. Мне приходилось думать не об окружающих красотах, а о безопасности семьи.
Теперь, вспоминая Париж, я явственно представляю, как дюжие смуглые парни, не снимая с плеча магнитофон, насилуют бедную Марианну и лапают за голые сиськи Свободу, спустившуюся с баррикад…
А вот тебе ещё история, связанная с моими поездками. Однажды группа туристов из кибуца (и я в том числе) поехала в путешествие по Турции. Мы посетили за десять дней массу городов, интересных и красивейших мест. Но я все ждал одного – когда мы приедем в город Эфес. Дело в том, что, учась в институте, я играл в институтском студенческом театре. И одной из моих сценических работ была роль в спектакле «Забыть Герострата!» по пьесе Г. Горина. Действие пьесы происходило в Эфесе. Наконец мы приезжаем в Эфес, где удивительно сохранились древние здания. Идешь по мостовой, вокруг – дома двухтысячелетнего возраста, справа – библиотека, слева – лупанарий (публичный дом). Видимо, древние греки, объяснив дома, что идут в библиотеку, проводили время значительно веселей...
И вот экскурсовод нам рассказывает про жизнь древнегреческого города: «А вон там стоит колонна. Это все, что осталось от храма Артемиды». Я голосом кинопровокатора спросил: «А что с ним случилось?» Тот смотрит на меня удивленно и говорит: «Как что? Две тысячи лет прошло. Развалился...» Я, ожидая рассказ о коварном Герострате и поджоге храма, несколько офонарел. «А что насчёт Герострата?» – поинтересовался я. Дядя не понимает, о ком я спрашиваю. Я пытаюсь рассказать всей группе (и экскурсоводу) эту историю. Вежливо выслушав меня, все пришли к заключению, что такую нравоучительную байку только в СССР могли придумать. НИКТО, понимаешь, никто не слышал ни о храме Артемиды, одном из чудес света, ни о честолюбце Герострате! И ведь среди них были очень образованные и начитанные люди!
Приехав в кибуц, я побежал в библиотеку, естественно, нашел всю историю Герострата в энциклопедии на иврите, переснял ее и поместил в кибуцной ежепятничной газете. Только тогда с меня сошел ореол лгуна, притащившего из России всяческие идеологические россказни.
Аналогичная история была в Испании в церкви Долины Павших. Церковь расположена в искусственной пещере, где похоронен каудильо Франко. На стенах длинного помещения висят гобелены с евангельскими сюжетами. Один из них представляет во всех красках Армагеддон, последнюю битву сил неба и ада. Естественно, израильтяне, воспитанные на Торе, никаких евангельских сюжетов не знают. Интересно, что они делают в Лувре, Прадо, Уфицци, где девяносто процентов картин – на библейско-евангельские сюжеты? На голых баб смотрят?
Так вот, я остановил их и рассказал об этом гобелене, об Армагеддоне, а в завершение совершенно убил их тем, что объяснил происхождение слова «Армагеддон». Об этом я прочел в одной научной статье. «Армагеддон» – это латинизированное «Ар Магиддо», то-есть «гора Магиддо». Кибуцники абсолютно обалдели, потому что гора Магиддо (или Мегиддо) находится в пятнадцати минутах езды от кибуца. Так что битву Армагеддона мы сможем наблюдать, не отходя от дома и попивая пиво... Но самое главное, что вся эта история была terra incognita и для экскурсовода! Где их только учат...
Еще одна история из «Записок путешественника». Группа кибуцников ездила по Кипру. Мы за один день проехали пол-острова. Меня уже мутило от этого зачуханного автобуса с имитацией кондиционера, который производил шум, а воздух не гнал совсем, не то что холодный, а вообще никакой. Наконец под вечер мы приехали в какую-то деревушку. В этой деревушке был пятизвездочный отель! И фабрика. Нас повели на фабрику. Оказалось, что это предприятие по переработке лепестков роз. Из них делают духи, кремы, масло, прочую косметику. И, что самое удивительное, – вино и бренди!
Когда-то деревня совсем разваливалась. И нашелся предприимчивый человек. Он собрал жителей и предложил объединиться в кооператив. И предложил всем вместо всяких овощей выращивать розы, лепестки же сдавать на фабрику. Прибыль фабрики будет делиться на всех. И эксперимент закрутился. Если бы такое предложить в средней полосе России, то продукт до стадии бренди бы не дошел, его бы выпили по пути. Я уж не говорю о стадии реализации... А на Кипре все покатило как по маслу. Деревушка стала объектом туризма, что вынудило крестьян построить шикарную гостиницу, в которой работали также жители деревни. Судя по виду домов, с деньгами было все в порядке.
Осмотрев фабрику, мы пошли пешком через деревню. И остановились у небольшого магазина. Он напоминал довоенный паровоз – продолговатое полукруглое в сечении здание, с одной стороны – вход, с другой – длинная труба, из которой валил серый дым. Это был магазин, торгующий свининой твердого копчения. Коптилась свинина тут же. Мы зашли в магазин. У входа стоял столик с большим подносом, на котором высилась коричневая горка мелконарезанной свинины. Рядом был поднос с маленькими рюмочками. За столиком сидел усатый хозяин. Улыбаясь, он жестами приглашал всех зайти и купить такой вкусный продукт. А сомневающиеся во вкусе могли попробовать образцы с блюда, причем глотнув самогона из лепестков роз. Скажите, ну разве может быть что-либо романтичнее, чем копченая свинина и напиток из роз? Да сам капитан Грэй не отказался бы! А после длинной поездки намахнуть ароматный стопарик – это было пределом мечтаний. Я подошел к подносу и с ходу влил в себя рюмку. Напиток был крепкий, градусов 60. Я, не закусывая, выпил подряд четыре рюмочки. Кибуцники пришли в ужас. А надо сказать, что израильтяне вообще к крепким напиткам относятся как к отраве. Не все, но большинство. А в нашей группе – так сто процентов. Хозяин подошел, посмотрел на меня уважительно и на ломаном английском предложил выпить с ним. Я согласился, но попросил, чтобы эти наперстки он убрал, а дал нормальную посуду. Хозяин подмигнул и притащил два граненых стакана. И наполнил их с верхом. Это серьезно, подумал я. Не опозориться бы. Кибуцники помчались на улицу звать на помощь мою жену. Ей объясняли наперебой, что я сошел с ума и что мне сейчас будет плохо. Жена не обратила на их стоны никакого внимания и презрительно сказала: «Плохо? Ему сейчас как раз будет очень хорошо!»
Мы с хозяином громко чокнулись, и я постарался залпом выпить огненную жидкость. На удивление, напиток прошел великолепно. Закусив горстью кусочков свинины, я вышел покурить. Следом вышел хозяин и минут пять по-гречески объяснял что-то моей жене. Судя по выражению его лица и пафосным интонациям, я понял, что тот превозносит меня как мужчину выше крыши. А кибуцники в очередной раз убедились, что «эти русские – все пьяницы».
Дружище, что с них взять? Они ведь не прошли мощную школу общежития Уральского политехнического! Они не пили спирт, запивая его мутной жидкостью из банки с зеленым горошком или загрызая снежком. Они не знают, как делать брагу в стиральной машине. Они не догадываются, зачем надо сыпать соль в технический спирт. Ущербные люди. Фрукты, овощи, сухое вино – это их мир. А чем чача отличается от свекольного самогона – этим вопросом можно их занять на всю жизнь. Они не понимают, что Бог бережёт пьяных. Это непререкаемая истина. Я это неоднократно проверил на себе и на знакомых.
Написав последнюю фразу, я налил немного виски и теперь хочу употребить за твоё здоровье. Лехаим, друг, как говорят у нас на Израильщине!

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера