АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Саша Либуркин

Петербургские мосты. Левый поворот. Премия Довлатова. Рассказы



ПЕТЕРБУРГСКИЕ МОСТЫ




Я вышел из метро на ярко освещённую майским солнцем Звенигородскую улицу и быстро зашагал по направлению к дому писателя. Я спешил на поэтический фестиваль «Петербургские мосты», где должны были выступать московские поэты, и среди них – любимица толстых журналов Мария Ватутина. На вечер я, к своему сожалению, опоздал, выступление Марии уже подходило к концу, но одно стихотворение я успел услышать. Оно мне очень понравилось. В этом стихотворении рассказывалось о том, как одну девочку заботливая, добрая, но простая и грубая мама послала в бассейн. В бассейне, в раздевалке эта девочка встретила четырех подружек. Это были девочки того же возраста, что и героиня стихотворения, но они были женственными, у них были изящные фигуры, красивое нижнее бельё и стоячие груди, а у лирической героини – только одни трусы «прощай, молодость», сама она была полненькая, а грудь – не стояла вообще. Она очень этого стеснялась, переживала, а придя домой, так родной матери и заявила: что же ты, мама, такая неженственная и грубая? Из-за тебя, мама, я не умею отличить духи «Пани Валевска» от «Красной зари»! Читала Ватутина прекрасно. Потрясённый зал молчал, все глубоко задумались о несовершенстве жизни и о том, как не хватает нам любви, доброты и понимания, а одна петербургская поэтесса бальзаковского возраста достала платок и вытерла им глаза. «Наверное, у неё в юности тоже не было красивого нижнего белья!» – грустно подумал я. И когда Мария звенящим голосом бросила в зал последние слова стихотворения – «плыви, плыви…» – все дружно зааплодировали. Женя Антипов подарил ей, как и всем поэтам, участвующим в фестивале, замечательные сувениры: ручку, блокнот и красивую, модную сумку с логотипом и надписью – «Петербургские мосты».
«Ах, как жаль, что я не поэт! – подумал я в тот момент. – Если бы я был поэтом, я бы тоже принял участие в фестивале, и мне бы тоже подарили такую же модную и удобную сумку. Её, наверное, можно носить на плече! И всё-таки, какие замечательные у Ватутиной стихи, – продолжал размышлять я, – нужно непременно купить её книжку! Но если я её сейчас куплю, я не смогу угостить поэтов коньяком. А это эгоизм! Нельзя жить только для себя, Саша, нужно думать и о других тоже!».
И вдруг мне пришла в голову неплохая, как мне показалось, мысль. А что, если попросить Марию подарить мне книгу? Может, она не откажет скромному застенчивому любителю поэзии?
– Простите, рядом с вами свободно? – спросил меня чей-то женский голос.
Это была Мария Ватутина.
– Конечно, конечно! Садитесь… послушайте, Мария, – вежливо попросил я, – подарите мне свою книжку. Я бедный!
– Я тоже! – решительно ответила Мария, гневно взглянув на меня.
– Халява кончилась! – торжествующе рассмеялся сидевший сзади поэт Борис Панкин. Следующего выступления я почти не слышал. Мне было стыдно.
«Ты не прав, Саша! – корил я себя. – Так поступать нельзя! Поэты – люди небогатые! Ты же знаешь, на какие жертвы они идут, чтобы издать свою книгу! Наверное, Мария выпустила книжку за свой счёт. А что, если она ради этого целый год экономила на еде, берегла каждую копейку, не покупала родным и близким подарки на Новый год? А ты захотел получить её стихи даром… Боже, что она обо мне подумала!»
И тут я увидел, что у Марии с собой много багажа – две сумки, набитые книгами и чемодан.
«Надо ей помочь!» – решил я, и когда выступление закончилось, подошёл к Ватутиной. Она с вещами уже стояла у выхода.
– Маша, – сказал я, – вам, наверное, будет трудно, позвольте, я вам помогу! Честное слово, я не за книжку! – вырвалось у меня.
– Спасибо, не нужно, – холодно ответила Мария. – Мне помогут!
Растерянный и печальный, я вернулся на своё место, а между тем оказалось, что вечер не закончился. Галя Илюхина объявила, что в качестве своеобразного бонус-трека перед нами выступит Борис Панкин, и, слушая настоящую, глубокую лирику этого поэта, я совсем почему-то забыл и о Марии Ватутиной, и о её книжке. А когда отзвучали аплодисменты и Женя Антипов вручил Панкину фестивальные подарки, к Борису подошёл никому неизвестный, скромно одетый юноша. Он смущённо протянул растерявшемуся поэту маленький букет синих цветов. Кажется, это были фиалки.
– Спасибо, Борис, – сказал он, – за ваше замечательное выступление!
Я уже хотел выйти из зала, но Боря меня остановил.
– Маша не подарила тебе свою книжку, – произнёс он, добродушно улыбаясь, – но вот, возьми на память о сегодняшнем вечере эту сумку. Посмотри, какая она красивая и удобная! Её можно носить на плече!
Майское солнце щедро, радостно освещало Звенигородскую улицу. Я шёл в магазин, за коньяком, а на плече у меня висела красивая сумка с логотипом и надписью – «Петербургские мосты».


ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ


Этот день начался крайне неудачно. Утром мне приснилась поэт Аня Голубкова. Во сне она веласебя как-то неестественно. Мы сидели с ней на диване и пили коньяк из маленьких японских чашечек. Я к ней приставал, и она вроде бы не возражала, но в последний момент решительно меня отталкивала: «Нет, нет, нет, Саша! Что ты? Даже и не мечтай! Мы с тобой не подходим друг другу – у тебя слишком большой!». И при этом нагло смеялась в лицо.
Днём я пришёл в «Борей», читал рассказы на закрытии выставки издательства «Красный матрос» и пил водку с Мишей Сапего, а вечером решил пойти на презентацию книжки Ромы Осминкина. На выходе из галереи я встретил Володю Бауэра, хорошего поэта, успешного юриста и тонкого знатока психологии женщин бальзаковского возраста. У Володи в рюкзаке всегда есть не меньше литра приличного коньяка, которым он щедро делится с друзьями, солёный арахис, бутылка хорошего виски для каких-то особых случаев, шесть маленьких блестящих стаканчиков в кожаном футляре и две шоколадки «Летний сад».
– Я к Горбуновой на презентацию, - сообщил он, увидев меня.
– Она уже целый час идёт, только не здесь, а в «Сарае», - ответил я. – Вообще-то я к Осминкину собирался.
– Пойдём со мной – выпьем. А там определишься!
– Утром Болдуман умер, – сказал я.

– Кто, кто?
– Миша Болдуман, поэт, друг Мякишева.
– Это тот, который из Москвы к нему всё время приезжал?
– Он.
– Я его мало знал, – пожал плечами Бауэр.
– Слушай, Володя, я видел, как Миша писал стихи. Это был необыкновенный человек!
– А от чего он умер? От пьянства, что ли? – с беспокойством спросил Володя.
– Кто знает? Наверное, от болезни. Он был совсем молодым!
– Жаль… – сказал Володя. – Сейчас придём на место – помянем!
Мы прошли сквозь арку и оказались в саду Ахматовского музея.
Когда мы подошли к галерее, из неё стали выходить люди. Это были поэты.
– Миша Болдуман умер! – сообщил я.
– Знаем… – коротко ответил Валера Земских.
– Нужно помянуть! – сказал Бауэр.
Участники литературного процесса молча встали в круг. В наступившей тишине Володя раскрыл рюкзак и раздал стаканчики. Потом достал бутылку с драгоценной жидкостью и налил всем до краёв.
– Ну, что же, вечная память! – задумчиво провозгласил Валера.
– Вечная память! – подтвердили поэты.
– Земля пухом… – вздохнул я.
– Налить тебе ещё? – спросил меня Володя.
– Нет, спасибо. Зайду в галерею, посмотрю, что там.
В галерее «Сарай» за столом сидела Алла Горбунова и подписывала книжку кому-то из своих поклонников.
– А можно мне тоже? – попросил я.
– Что?
– Книгу.
– Возьми, – ответила Алла, не поднимая головы.
Я взял книжку, и, прихватив несколько шоколадных конфет из коробки, лежащей на столе, вышел на улицу. Вдруг увидел Володю Беляева, поэта с красивым, всегда одухотворённым лицом, очень похожим на лицо артиста Ланового. Володя был известен тем, что однажды, на поэтическом турнире в клубе «Плэйс», он, благодаря своей внешности, хорошо поставленному голосу, и, наверное, не самым плохим на свете стихам, сумел заручиться поддержкой могучего клана филологических девочек. Во втором туре филологические девочки мощным напором оттеснили от судейства ослабевших от пьянства и потерявших бдительность поклонников Романовой и Мякишева, и Володя получил самый большой приз за всю историю петербургского слэма – семь тысяч рублей.
– Привет! – поздоровался я. – Тебя давно не было видно.
– Я был занят семейной жизнью, – застенчиво ответил Володя.
– Пойдём со мной к марксистам, – предложил я, – послушаем Ромочку Осминкина. У него сегодня презентация!
– Я пришёл послушать Аллу Горбунову. Зачем мне Осминкин? Я его сто раз слышал!
Я посмотрел на Беляева с жалостью.
– Так ты, наверное, ещё ничего не знаешь! Слушай, Володя, ты слишком глубоко ушёл в семейную жизнь. Нельзя надолго отрываться от литературного процесса! Для поэта и куратора это гибельно! За то время, пока тебя не было, Ромочка сильно вырос. Это теперь наш новый Маяковский! – объявил я.
– Кто? Ромочка? – недоверчиво воскликнул Володя.
– А что ты удивляешься? Ну, посуди сам, во-первых, – я загнул палец, – он создаёт новую поэтику…
– Пытается, - согласился Володя.
– Во-вторых, связался с марксистами.
– Верно!
– И, в-третьих, – сказал я мечтательно, – может его скоро в тюрьму за политику посадят… опять же – как Маяковского!
– Едем! – решил Володя.
– Подожди минуту. Возьмём ещё кого-нибудь!
На улице и перед входом никого кроме нас с Володей не было. Я вошёл в галерею. Второе отделение уже началось. Алла взяла со стола книжку, и слегка наклонив голову к правому плечу, не спеша, выбирала стихотворение для чтения.
Её красивое лицо было спокойным.
– Господа! – сказал я громко. – А пойдёмте со мной на вечер к Роме Осминкину! Он талантливей!
– Ну, ты даёшь! – тихо воскликнул Бауэр.
Профессор Зубова посмотрела на меня с осуждением. Я почувствовал себя неловко и вышел.
– Пойдём скорее, – поторопил я Володю, очутившись на улице. – Я не хочу к Роме опаздывать!
– Не волнуйся, – ответил Володя. – У меня машина!
Мы вышли на Литейный, и Беляев распахнул передо мной дверь новенького «форда».
– Я, кажется, знаю куда ехать, - сказал он и включил зажигание.
Машина тронулась, и одновременно позднее раскаяние охватило меня. Я не замечал, где мы проезжали.
«Алла Горбунова… она же ещё ребёнок, – говорил я себе, – а ты съел у неё три шоколадных конфеты, взял книжку и такое сказал! Так нельзя! Что за чёрт тебя всё время за язык тянет! Конечно, сейчас у неё стихи плохие, но когда-нибудь она повзрослеет, защитит кандидатскую диссертацию и, может быть, напишет гениальную лирику! И тогда тебе, Саша, станет мучительно»…
– Проклятье! – закричал вдруг Володя. – Саша, я не знаю дороги! Где же этот чёртов левый поворот?
– Как нет левого поворота, Володя? Должен быть! Вот он!
Наша машина свернула налево, и, проехав квартал и перекрёсток, остановилась у здания Европейского университета.
– Я не пойду с тобой, – сказал Володя, откидываясь на спинку кресла и устремляя усталый взгляд в лобовое стекло, – поэт не должен заниматься политикой. Помнишь у Пушкина? «Зависеть от царя, зависеть от народа, не всё ли нам равно?» К тому же у меня встреча.
– Брось, Володя! А как же Байрон и Блок? Ладно, как хочешь. Спасибо, что довёз!
В здании университета, в узком коридоре, ведущем в спортзал, где должна была проходить презентация, я встретил двух друзей, двух поэтов, Пашу Арсеньева и Рому Осминкина.
– Ромочка, здравствуйте! – бросился я к поэту. – Знаете, а я ради вас Аллу Горбунову бросил! Я сказал, что вы талантливей!
– И правильно сделали, Саша! Правильно сказали! Я действительно талантливее! – подтвердил Рома.
– Саша, вы сделали верный выбор, – заговорил Паша Арсеньев, – у Аллы Горбуновой на вечерах настоящей публики нет. Кто к ней ходит? Шубинский? Этот близорукий буржуазный критик? И ещё десяток таких же, как и он, буржуазных эстетов и поэтов? Войдите в зал, Саша! Вы увидите у нас людей из всех слоёв общества, и даже сознательных рабочих!
– Сознательные рабочие! – воскликнул я. – А вы меня с ними познакомите?
– Конечно! – кивнул Паша. – Проходите. Через пять минут мы начнём!
Я вошёл в зал и увидел на стене плакат «Для кого вы работаете, деятели культуры?». Тренажёры убрали к стене, а на их месте расставили длинные скамейки. На них сидела немногочисленная публика. Слева от входа, у стены я увидел небольшой стол, на котором лежали какие-то книжки, напечатанные на коричневой бумаге, похожей на обёрточную. Это была книга Ромы, она называлась «Товарищ – вещь». Я взял книжку и положил в карман.
– Книга стоит тридцать рублей, – сообщила мне темноглазая миловидная девушка, поэт-верлибрист Дина Гатина, совсем недавно примкнувшая к левому движению.
– Мне Рома обещал, – объяснил я.
– Я об этом ничего не знаю! – возмущённо сказала Дина, наливая вино в стаканчики.
Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. Это была Соня – высокая, симпатичная девушка с близорукими, живыми глазами, смелая антифашистка и идейная анархистка.
– Саша! – сказала она, обнимая меня. – Как здорово, что вы к нам пришли! Честно говоря, я думала, вы пойдёте на вечер к Алле Горбуновой. А вы знаете, кто к ней ходит? Одни буржуазные…
– Эстеты и поэты?
– Точно! – засмеялась девушка. – Пойдёмте поближе, там мне удобней будет фотографировать.
Минуты через две Паша объявил о начале презентации. Перед зрителями вышел Рома и под аккомпанемент гитары стал декламировать свои стихи.
– Слушайте, Соня, но ведь это же мелодекламация!
– Конечно! Но какая замечательная!
– А я раньше никогда не слышал, чтобы он читал стихи под гитару!
Выступление Осминкина продолжалось минут двадцать, а когда аплодисменты стихли, к публике обратился Паша Арсеньев.
– Товарищи, не расходитесь! – сказал он. – Сейчас перед вами выступит… Кирилл Медведев!
Зал начал аплодировать. Какие-то бледные чернобородые юноши в первом ряду громко запели «Интернационал».
– Кто этот Медведев? – спросил я у Сони.
– А вы разве не знаете? Я вам сейчас всё расскажу. Говорят, у Кирилла Медведева огромный поэтический талант, – быстро заговорила она, - но ради политики он бросил поэзию! Представляете? Был поэтом, а стал троцкистом!
– Он будет читать свои стихи?
– Нет, Бреннера, – ответила девушка.
– Бреннера? Я знал его, мы пили вместе коньяк. Он с вами?
– Нет, Саша! Сам Бреннер эгоист, зато стихи у него хорошие, антибуржуазные!
Соня стала фотографировать. Два парня вынесли и поставили перед залом небольшое электрическое пианино и стул. На стул сел молодой человек с ярко выраженными еврейскими чертами лица. В руках у него была гитара.
– Без любви ничего не полу-у-учится, – запел он сильным и красивым голосом, аккомпанируя себе на гитаре. – Без любви революция ссу-у-учится…
– Слушайте, Саша, – неожиданно сказала Соня, глядя на меня сияющими глазами, – вступайте в нашу организацию! Мы будем вместе бороться за справедливость, против фашизма! А потом построим социализм!
– Я уже строил социализм, Соня, и даже жил при нём, – усмехнулся я, – двух моих учительских зарплат не хватало, чтобы купить джинсы…
– Ну, вот, - загрустила девушка, – я вам о социализме, а вы о каких-то джинсах… Вы просто ни во что не верите, Саша… а вот мы возьмём и всё-таки построим настоящий социализм! С джинсами!
Выступление Медведева было недолгим.
– Браво! – кричали слушатели. – Ещё что-нибудь, на бис!
– Нет, товарищи! На сегодня всё! Мы больше ничего не репетировали, – наотрез отказался Кирилл, пожав руку музыканту, игравшему на пианино.
Он подошёл к каким-то ребятам, сказал им несколько слов и вышел из зала. За ним вышли ещё несколько человек, и среди них – Соня. Я проводил девушку глазами, взял стаканчик с водкой, сел на стул, стоящий за одним из тренажёров, и стал разглядывать людей, пытаясь по внешнему виду угадать, кто же из них сознательный рабочий. У меня ничего не получилось, и я незаметно задремал. Вдруг сквозь дремоту я услышал чьи-то голоса. Это были Паша и Рома.
– Знаешь, Рома, – сказал Паша, – я последнее время стал просыпаться среди ночи, лежу без сна, думаю... одна мысль не даёт мне покоя! Мне даже есть не хочется.
– А ты, случайно, не заболел? – с тревогой спросил Рома.

– Нет, я здоров! – ответил поэт. – Просто мне кажется, что рабочие… никогда не поймут, не примут, не оценят наших с тобой стихов!
– Слушай, Паша, только давай без истерик! Мы же с тобой не просто марксисты – мы с тобой интеллектуалы! Ты перечитай Бадью и Бурдье, увидишь, тебе сразу легче станет!
– Я уже перечитывал Бодрийяра. Не помогло! – вздохнул Паша.
– Послушай, Паша, не вешай носа! – сказал Рома, обняв друга за плечи. – Ну, ты же сам хорошо знаешь, рабочие сейчас охвачены жаждой буржуазного потребления… Им не до стихов! Нужно потерпеть... Надо дождаться ещё одного настоящего – глобального кризиса! И ты увидишь, как тысячи разочарованных пролетариев, жаждущих живого поэтического слова, рванутся на наши вечера! Они всё поймут и всё примут! Нам придётся снимать огромные залы для наших чтений! И даже, наверное, ввести плату за вход… для начала, конечно, небольшую. Представь себе, Паша, порядок на наших выступлениях будут обеспечивать ОМОН и конная милиция!
– А потом? Что будет потом? – воскликнул Паша, не сводя с Ромы заблестевших глаз.
– А потом… потом всё будет банально, но прекрасно! Прохожие начнут узнавать нас на улице, а симпатичные девушки, краснея и смущаясь, просить автограф. Хороший был вечер, но я немного устал!
– Ребята, – сказал я, выходя из-за тренажёра, – вы же меня обещали познакомить с сознательными рабочими!
– Вы ещё здесь? – удивлённо спросил Рома, снимая руку с Пашиного плеча.
– Я заснул на стуле. Где же они?
– Вы опоздали, Саша, – ответил Паша, улыбаясь. – Рабочие ушли, их нет!
– Жаль! А я так мечтал с ними познакомиться и поговорить!
– Слушайте, Саша, – сказал Рома, – я видел двоих у входа. Они пили пиво. – Поторопитесь, может они ещё там. Только будьте с ними осторожней – это всё-таки троцкисты!
На улице я увидел двух молодых парней с пивом в руках.
– Простите, - вежливо поинтересовался я у одного из них, – вы рабочий?
– Я водитель электропогрузчика, – отчеканил он, – член профсоюза, троцкист!
– А много ли в России троцкистов? – спросил я, с любопытством.
– Человек сто наберётся. Но будет больше!
– Скажите, – снова спросил я, вдохновляясь, – как согласуется ваше членство в профсоюзе с учением Льва Давидовича о перманентной революции?
– А кто вы такой, товарищ? На какой вы идейной платформе стоите? Мне кажется, я вас где-то видел… да вы провокатор! – вдруг закричал он, крепко схватив меня за ворот.
– Уберите руки, товарищ! Я анархо-синдикалист! – ответил я, не моргнув глазом. – Вы ещё под стол ходили, когда мы, анархисты, строили баррикады у Мариинского, защищая свободу! У вас, у троцкистов, нет ещё никакого авторитета среди рабочих, а вы уже готовы всех подозревать! Откуда в вас столько заносчивости и высокомерия? Мальчишки!
– Простите, товарищ, – угрюмо произнёс он, отпуская меня. – Вокруг полно провокаторов!
– Конечно, конечно, – вздохнул я c облегчением. – Вы правы! Расслабляться нельзя. Нужно быть бдительным!
Парни допили пиво, и ушли, бросив бутылки у входа. Вдруг дверь открылась, и из университета вышли марксисты. Стройные и молодые, они прошагали мимо меня в сторону улицы Фурманова. Это были Паша, Рома и Дина. А за ними шёл Смулянский.
– Эй, товарищи! – крикнул я, но мне никто не ответил.
Я остался один у входа, а вокруг меня лежали окурки и пустые пивные бутылки.
– «Куда же теперь идти? – подумал я. – Что делать?»
Я вспомнил Мишу Болдумана, вспомнил, каким он был остроумным и весёлым человеком, но даже в минуты самого неподдельного, безудержного веселья глаза у поэта оставались грустными.
Вдруг дверь открылась и на улицу вышла Соня. Она посмотрела на небо, и зачем-то раскрыла зонтик, хотя дождя не было.

– Соня, вы не ушли! – обрадовался я. – Соня, не уходите! Пойдёмте со мной… пойдёмте сейчас ко мне! Мы будем есть клубнику, запивая её сухим итальянским вином, и я поставлю для вас знаменитую песню «Бандьера роса» в редком исполнении квартета южноафриканских коммунистов. Мы поговорим о высоких идеях анархизма. Вы расскажете мне о крестьянской республике в Гуляй-поле, о князе Кропоткине и Несторе Махно и, может быть, Соня… – я взял девушку за руку, – может быть, я всё-таки пойму, чем отличаются анархисты – коммунисты от анархистов – синдикалистов!
– Нет, Саша, что вы? Я не могу! – решительно ответила девушка. – Может… в другой раз? У меня важное партийное задание!


ПРЕМИЯ ДОВЛАТОВА

Виктор Куллэ допил водку и взглянул на часы.
– Всё! – решительно сказал он. – Пора идти на Мойку. Начало через десять минут.
Мы оплатили счёт, и вышли на Итальянскую улицу.
– А кто в шорт-листе, Саша? – спросил поэт. – Ты случайно не помнишь?
– Помню, но не всех, – ответил я. – Аствацатуров, Кочергин и этот… Фигль-Мигль! В списке есть ещё какие-то писатели, но они, как мне кажется, премию не получат. Я лично болею за Фигль-Мигля!
– А почему за него?
– Понимаешь, Витя, мне страшно интересно, кто же скрывается за этим смешным, почти издевательским псевдонимом? Кто же он, этот таинственный Фигль-Мигль? Я пытался выяснить, но никто толком ничего не знает. А писатель талантливый. И Топоров, и Шубинский его хвалят! Вот я и подумал: как хорошо было бы, если бы премию получил Фигль-Мигль! Представляешь, он выйдет на сцену за деньгами – тут всё и откроется! Я подойду к нему и попрошу подарить мне книгу, и он напишет: «Дорогому Саше Либуркину от Фигля-Мигля»!
– А если он не выйдет на сцену?
– Сто тысяч рублей, Витя! Непременно выйдет! – убеждённо ответил я. – Сто тысяч на дороге не валяются!
– Может, возьмём бутылку? – предложил Куллэ, когда мы проходили мимо магазина.
– Какую бутылку? – не понял я. – Сейчас будут вручать премию Довлатова. Ему сегодня исполнилось бы семьдесят лет! Да на фуршете водки будет – залейся!
– Ты думаешь? А я бы взял. Так, на всякий случай. Ладно, идём быстрее. Мы уже опаздываем! Ну, будет веселуха!
Мы прошли через дворы Капеллы, и вышли к Мойке. А потом повернули направо и скоро оказались во дворе дома, где когда-то жил Пушкин. Миновав памятник поэту, мы вошли в здание Бироновых конюшен и поднялись на второй этаж. Здесь Витя встретил своих друзей и остался с ними, а я зашёл в маленький концертный зал, и с трудом отыскав в темноте свободное место, стал смотреть фильм о Довлатове. Когда фильм кончился, и зажгли свет, оказалось, что я сижу в двух шагах от сцены.
На неё поднялись члены жюри и стали по очереди рассказывать о писателях, кандидатах на премию. Говорили довольно долго, иногда путано, и я от скуки стал рассматривать обувь окружавших меня людей, и, конечно, обувь членов жюри. Неплохие, новые – добротные туфли были у Валерия Попова; изящные, цвета «кофе с молоком», на тонкой кожаной подошве были туфли у другого члена жюри – писателя Андрея Арьева, но больше всего мне понравились сапожки Татьяны Толстой, они были чёрного цвета, на невысоком каблучке, а голенища их были украшены прихотливыми искусственными складками. Это были воистину щегольские сапожки!
Подошвы у них были совсем новые.
«Видно, она их бережёт, и надевает только на выход», – решил я.
Наконец, разговоры закончились, и Валерий Попов торжественно объявил лауреата Довлатовской премии. Её получил Эдуард Кочергин. Он вышел на сцену, получил конверт с деньгами и положил его в карман. Раздались аплодисменты, все зашумели, а я уже шёл к выходу.
«Как же я теперь узнаю, – думал я, – кто такой Фигль-Мигль?».
Сзади что-то громко кричала Галина Гампер, кажется, она просила слова, но мне уже всё было безразлично – мне надо было выпить водки. Я спустился на первый этаж и вышел на улицу. В галерее, справа и слева от входа были накрыты длинные столы, на них – множество закусок и высокие большие бокалы с вином. Я уже радостно потирал руки в предвкушении хорошей выпивки, как неожиданно понял, что на столах чего-то не хватает. Я обошёл их несколько раз, не веря своим глазам. Водки не было. «А! – догадался я. – Наверное, где-нибудь внутри наливают, по пригласительным!». К счастью, пригласительный билет у меня был. Я бросился к дверям и столкнулся с писателем Сашей Етоевым.
– Ты уже знаешь? – спросил я.
– Знаю, – тихо ответил писатель. – Водки нет. И внутри нет, я уже всё проверил.
– Что же делать?
– Пить вино, – вздохнул он. – У меня с собой две бутылки хорошего вина.
– Зачем? – удивился я. – Его и на столах полно!
– Так получилось, – виновато развёл руками Саша. – Если будет нужно - подходи!
Я растерянно бродил по двору, здоровался с литераторами, люди вокруг пили вино и закусывали, но настоящей радости, веселья я на окружавших меня лицах не заметил. Да и какая может быть радость, если нет водки? Вдруг кто-то помахал мне рукой. Я увидел поэта Каминского, Володю Бауэра и спутницу Володи, молодую темноволосую девушку лет двадцати.
– Вы уже знаете? – спросил я, подойдя к ним.
– Знаем, – усмехнулся презрительно Бауэр, – водки нет. Вот это юбилей!
– Володя, у тебя что-нибудь есть? – поинтересовался я.
– У меня всегда есть! – с достоинством ответил поэт. Он не спеша достал из рюкзака большую бутылку «Белой лошади» и налил мне пол бокала.
«Хороший поэт всегда щедр, – думал я, гуляя вокруг памятника Пушкину, – молодец, Бауэр, не меньше ста грамм налил! Теперь можно пережить этот нелепый и
смешной праздник. Жаль, конечно, что премию не дали Фиглю-Миглю. Неужели тайна этого имени так никогда и не откроется? Конечно, Эдуард Кочергин – прекрасный писатель! Начнёшь читать – не оторваться! Но есть ли в его прозе дух Довлатова?».
Я приблизил бокал к губам, собираясь сделать первый глоток, как почувствовал на себе чей-то упорный взгляд. На меня с мольбой смотрела Галина Гампер. Горячая волна сострадания ударила в моё сердце. Я подошёл к ней.
– Галина, у меня есть виски. Хотите?
– Виски? Хочу!
Я нежно обнял Галину левой рукой, осторожно приподнял её голову, и, раздвинув краем бокала бледные, сухие губы, решительным движением влил в рот поэта всю порцию живительного напитка – «Белой лошади», добытую у Бауэра.
Щёки Гампер порозовели, она облегчённо перевела дух.
– Кто вы, рыцарь? – спросила Галина высоким тонким голосом. – Как вас зовут?
– Меня зовут Саша, Саша Либуркин. Я странствую по Петербургу. Вот, зашёл на ваш праздник, а водки нет!
– Саша Либуркин… Я запомню это имя! Скажите, Саша, а у вас нет с собой ещё виски или коньяка?
– Галина, я отдал вам всё, что имел. Сегодня я поступил опрометчиво, не прислушавшись к совету товарища. Но кто – кто мог себе представить, что на юбилее Довлатова не будет водки?!
– Это позор! – тихо ответила Гампер. - Если бы Сергей встал из гроба – ему бы это не понравилось! Слушайте, Саша, идите к герцогу…
– К кому?!
– Идите к Валере Попову. У него должна быть настоящая выпивка! И если найдёте водку, не забудьте обо мне!
Она закрыла глаза, голова её бессильно откинулась на подушку.
– Поздно, Галина, – воскликнул я с горечью, взглянув в сторону, где стоял Попов, – там только одна бутылка и слишком много желающих!
Я попрощался с прекрасной дамой, и стал отыскивать Сашу Етоева. Я нашёл его у колоннады, а рядом с ним стоял его друг, писатель Сергей Носов. Лица у обоих прозаиков были хмурые.
– Саша, – спросил я, – у тебя ещё осталось вино? На столах уже ничего нет…
Ни слова не говоря, писатель достал бутылку и налил мне полный бокал.
Народ во дворе, выпив и закусив, стал постепенно расходиться. Ушли недовольные Етоев с Носовым. Счастливый, окружённый небольшой толпой почитателей, ушёл Эдуард Кочергин. Уехала в коляске Галина Гампер. Двор почти полностью опустел. Ночь надвигалась на Мойку двенадцать. Слева от входа в конюшни стоял в одиночестве писатель Иван Толстой. Он достал из кожаной сумки узкую бутылку дорогого импортного пива, и, не торопясь, стал пить его «в жало». Справа от входа стояла небольшая группа именитых писателей, и среди них – Татьяна Толстая в своих щегольских сапожках. Я не сводил с неё глаз, и чем дольше я на неё смотрел, тем сильнее росло и крепло в моей душе странное убеждение, что Татьяна Толстая – это и есть таинственный Фигль-Мигль! Я вспомнил, как однажды, в «Борее», кто-то из фундаменталистов высказал мнение, что Фигль-Мигль вполне может оказаться женщиной… Я залпом допил вино, и, набравшись смелости, решительно направился к писателям.
– Татьяна, – прямо спросил я, – простите… Вы, случайно, не Фигль-Мигль?!
– Бог с вами! – воскликнула Толстая, отпрянув от меня. – Нет, что вы? Я не Фигль-Мигль!
Опустошенный и печальный я пошёл к выходу.
За воротами, на улице, я встретил своих товарищей Витю Куллэ и Мишу Окуня.
– Слушай, Витя, я так и не узнал, кто такой Фигль-Мигль… Премию дали другому!
– Не грусти, Саша, – ответил поэт, обнимая меня за плечи. – Пойдём – выпьем!
– А куда мы пойдём? – спросил Миша.
– На Итальянскую, – ответил я, – в «Неаполь». Это чудесное место! Там водка стоит тридцать три рубля пятьдесят грамм.
Мы брели, усталые, по пустым дворам Капеллы, вдыхая свежий воздух наступающей ночи. Часы на Петропавловской крепости пробили десять.
– Витя, – спросил я, – как ты думаешь, кто он – Фигль-Мигль?
– Не знаю, – задумчиво ответил поэт. – Я слышал только, что это женщина, она молодая и красивая, и зовут её – Катя.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера