АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Кирилл Анкудинов

Любовь к трём апельсинам. Выпуск тридцать седьмой: Августовские мифы





«Знамя» № 8: Илиада распада


В прозе всех августовских литжурнальных номеров решающую роль играют мифы (того или иного характера); вот только работают с ними разные авторы по-разному.

«Роман-илиада» Владимира Рафеенко «Московский дивертисмент» – пример того, как с мифами обращаться не нужно.

…Молодой человек Патрокл влюбляется в прекрасную Джанет. Патрокл – тот самый, античный, притом он – сын трёх матерей одновременно. Троянская война продолжается, поскольку Троя блуждает во времени и в пространстве, и в данный момент Троей стала Москва, а Троянская война – это война людей с заполонившими столицу крысами. С Джанет тоже не всё просто: она – жена Щелкунчика; Щелкунчик – некто Гектор Трахер, Крысиный Император, крыса и главный отрицательный персонаж. Джанет – тоже крыса, но типа хорошая (она – заколдованная в крысу Марихен Штальбаум). Щелкунчик заставляет срастись с собою Джанет и её брата Фрица. Тем временем на битву с крысиным народом собираются Агамемнон (он же Матвей Кривозуб), Менелай (он же священник отец Василий) и всё звериное царство с ними (в частности, Танцующий Ёж, он же Вацлав Нижинский). Но победить крыс способен только Ахилл. Ахилла удачно рожает Патрокл, забеременевший от прекрасной Джанет…

Есть такое понятие – «телега»; «телеги» «толкают» в дружеских компаниях. Полагаю, что ныне «телега» из приятного времяпровождения трансформировалась в полноправный (постмодернистский) литературный жанр. «Телега» – та же фольклорная байка, небывальщина, но городская и чаще всего пропущенная через призму молодёжно-наркотической субкультуры. От «телеги» не требуется логики; чем нелепее, тем прикольнее. Но, во-первых, «телега» – жанр нероманный, рассчитанный на малые объёмы. А во-вторых, даже «телега» предполагает некоторое уважение к перелицовываемому культурному субстрату. Удачно присобачить Гофмана к Гомеру, в принципе, возможно – но для этого надо хорошо знать и понимать того и другого. Рафеенко же в античной мифологии, как погляжу, не силён, да и в Гофмане тоже; оттого его «роман-“телега”» скучен невыносимо и может показаться сколько-либо занятным разве что под кокаиновым кайфом. Под стать «Московскому дивертисменту» столь же весело-безответственный, насильственно-праздничный опус Надира Сафиева – рассказ «Автограф для братьев меньших» (что-то про Сан-Франциско и потерявшуюся собачку).

Иное впечатление производит повесть Марка Харитонова «Узел жизни».

…Две дамы средних лет – психотерапевт Рита и журналистка Жанна – едут в провинцию на комбинат, производящий «пищу будущего»; Жанна хочет взять интервью у директора комбината Георгия (Жоры) Жучкова, а у Риты иные планы, она желает отыскать пропавшего друга – чудаковатого биолога Лёву Горина. Лёва обнаруживается в секте при зловещем комбинате (оказывается, Жучков украл научные разработки Лёвы, заточил его к сектантам и наживается на торговле «едой из плесени»). Несчастный Лёва вконец одурманен ритмическими мантрами и таблетками, он уже почти умер как личность – но тут Рита произносит целительные строки Осипа Мандельштама, Лев Горин воскресает духом, парочка нейтрализует злодея Жору и бежит в лес (в «живую жизнь»).

«Узел жизни» – не «телега»; это – совсем иной жанр, восходящий к (советской) научной фантастике. Это остросюжетная эколого-антиутопическая готика со всеми её атрибутами – «отважными одиночками-расследователями», «алчными капиталистами», «угрожающими человечеству изобретениями» и «жертвенными очкастыми изобретателями» (тут можно вспомнить хотя бы повесть Гансовского «День гнева» и одноимённое кино по ней). Любопытно, что сей жанр, возродившись, вдруг приобрёл гуманитарное наполнение, – и оно, на мой взгляд, сомнительно. Марк Харитонов «живую воду подлинной культуры» находит в Мандельштаме, «губительную унифицирующую масскультуру-плесень» произвольно синтезирует из символистских «соборных проектов», заставляя тень Мандельштама воевать с тенями Бальмонта и Вячеслава Иванова. В сущности, Харитонов использует сложнейшего Мандельштама в качестве колуна для забивания тупых интеллигентско-элитистских гвоздей. «Узел жизни» – лучший из известных мне текстов Марка Харитонова, но он идейно ошибочен, и я легко считываю все комплексы и мифы, которые его породили.

Два рассказа восьмого «Знамени» – «нон-фикшн» на тему «знакомства с необычными людьми». Леонид Юзефович («Поздний звонок. 1995») умно и занимательно рассказывает о телефонном разговоре с потомками свидетеля трагических событий, происходивших в Монголии времён Унгерна, а Николай Кононов («Аметисты») повествует о соседке по поездной плацкарте, пожилой даме из Петербурга, продемонстрировавшей вначале типично питерский аристократизм, а затем – не менее типичную питерскую жёсткую бесцеремонность. Рассказ Кононова писан с не вполне понятной мне злобой по отношению к Питеру. Видать, что-то личное…

Поэтов августовского «Знамени» можно разделить на «традиционалистов» и «искателей». «Традиционалисты» Инна Лиснянская («Из воска») и Виктор Гофман («Слепой полёт»). Традиционность Лиснянской оптимальна (как всегда), а традиционность Виктора Гофмана, пожалуй, чрезмерна и иногда становится инерционностью (хотя сама по себе подборка Гофмана неплоха). «Искатели» – Ната Сучкова («Деревенская проза») и Елена Ванеян («Севан»). Стихи вологжанки Сучковой обаятельны, но неровны; лучше всего у Сучковой выходит, когда она пишет о реальной жизни (а не об абстракциях). Елена Ванеян самозабвенно играет в «Елену Шварц»: иногда – очень удачно, иногда – не очень. Отдельная речь – о подборке Виталия Кальпиди «Женщины с баянами»: я перечитал её много раз; по-моему, это бессмысленный набор слов. Модных слов. В текущем сезоне модны покойники, потому Кальпиди суёт их куда ни попадя, и никакой связи между отдельными образами в его виршах нет – как нет ни логики, ни композиции, ни сюжета – нет ничего вообще, помимо гладенького пустословия.

Три публикации седьмого номера «Знамени» – что называется, «о жизни». Это воспоминания бывшего советского инженера-ракетчика (и бывшего разведчика) Николая Чернышова «Начальник расчёта» – подбористые, дисциплинированные, малоинформативные (видно, что автор привык всё засекречивать) и иногда прошиваемые мгновенной сухой судорогой замполитской стилистики. Плюс дельная аналитика Дениса Колчина, посвящённая войне на Северном Кавказе («А может, гражданская?»). Кстати, я всецело разделяю мысль, выраженную в заголовке: мы имеем дело именно что с «кавказской гражданской войной». Ещё есть жалоба Нины Дорожкиной на плохое состояние туристической индустрии в городе Елец («Уезд-городок»); думаю, «Знамя» – не та инстанция, куда следует обращаться с подобными жалобами.

Всё остальное – «о литературе». Занимательное литературоведение Елены Скульской («Буквальные истории»). Крайне предсказуемая статья Сергея Оробия «“Словом воскреснем”: истоки и смысл прозы Михаила Шишкина» и почти столь же предсказуемая заметка Инны Булкиной «Человек ниоткуда» (сей «человек ниоткуда» – Мариам Петросян с её «домом инвалидов»). Сумбурный и трескучий эссей Игоря Ларина «“Двенадцатая ночь” Александра Блока». Наконец, реплика Ирины Роднянской «Об очевидных концах и непредвиденных началах». Последнее – на мой взгляд, намного интереснее прочего.

Роднянская обиделась на свою младшую коллегу за то, что та приписала ей, благочестивой христианке, модернистские интенции и блоковский порыв к преобразованию бытия. Если бы на месте Роднянской был я, обиды бы не возникло, – по моему убеждению, христианство не противоречит ни модерну, ни миропреобразованию, ни Александру Блоку. И не пропустить бы нам – рьяно защищаясь от «мелкого беса изменений» – козни иного, гораздо более опасного «беса застоя»…

Ведь где застой, там бесплодие и распад.





«Октябрь» № 8: Всё те же и другие

«Октябрь» выставил весь дежурный литжурнальный набор авторов: в прозе – снова Анатолий Найман (повесть «Любезное отечество») и Вячеслав Пьецух (повесть «Исповедь дуралея»), в поэзии – подборка Алексея Цветкова (старшего) «Третья попытка». Что сказать? Найман – такой же, каким он бывает всегда, а Пьецух с Цветковым-старшим на сей раз – даже хуже самих себя обычных…

Действие наймановской повести происходит в США: переводчика Нила Лапина приглашают в американский колледж читать курс лекций о русской поэзии. Он волнуется, страшится конфуза – и зря. Дебют вполне удаётся, Нилу предлагают ещё одну, более выгодную преподавательскую работу в Америке – но Нил отказывается и возвращается в Россию. Дело в том, что перед отъездом у Нила была даже не размолвка, а непонятка с возлюбленной, – та по неясным причинам отказалась ехать с ним. Нил спешит вернуться к любимой – а она в отъезде. На сем текст кончается.

В отличие от предыдущей прозы Наймана, здесь есть хоть какая-то крохотная, микроскопическая ценность путевого очерка, – читаешь и попутно знакомишься с бытом американских колледжей. В нагрузку приходится усваивать тонны никому не интересной, пустопорожней сугубо наймановской рефлексии. И, заглядывая в опубликованный поблизости рассказ Владимира Шпакова «Ева рожает» – неплохой, но не выдающийся, – зримо убеждаешься в контрасте. У Шпакова – тоже преподавание за рубежом (правда, преподаёт здесь женщина, и не в Америке, а во Франции). Но Шпаков успевает в формате краткого рассказа создать живые характеры, развить конфликт, дать смену психологических состояний героини. Собственно говоря, всё это – минимум для более-менее приличной прозы. Что поделать, если Наймана публикуют так часто, что его бесформенный нудёж стал восприниматься как должное, как норма?

«Исповедь дуралея» – тоже нудёж, но иного свойства, он не беспредметно-унылый, а злобно-сварливый. Герой-рассказчик «Исповеди дуралея» – писатель Роман Сукин. И мировоззрение, и судьба этого человека соответствуют его фамилии. Сначала Сукина не печатают советские редакторы, и он злобствует; затем его не печатают постсоветские издатели (по другим причинам), и он злобствует ещё сильнее. Заканчивается всё тем, что бедолаге приходится уйти на дно социума, в вокзальные бомжи.

Есть нюанс: первая книга Сукина называется «Алфавит», и первая книга Пьецуха называлась так же, налицо и иные пересечения; стало быть, повесть Пьецуха – автобиографическая. А ведь Пьецух долгое время служил редактором престижного литературного журнала, наверняка он общался с писателями и с другими яркими людьми, должен был накопить впечатлений на полноценные мемуары – но по всему выходит так, что не вынес из своей биографии ничего, помимо обид; вся его жизнь ушла в нигилистическую чёрную дыру. Печально, коли так!

А Цветков-старший вновь эксплуатирует всё те же поэтические приёмы и антихристианствует вдобавок. Конечно, антихристиане тоже имеют право на собственное мнение (как все люди), но желательно выражать его, воздерживаясь от хамства. Цветкову закон не писан: он отзывается о христианах вот так: «а эти снова возвели распятье и что-нибудь развесили на нём». Ждём очередных публикаций Цветкова в «православных изданиях» (к вящему смирению).

К счастью, в восьмом номере «Октября» наличествуют не только «те же», но ещё и «другие». Какими бы ни были «другие» – всё лучше, нежели «те же».

Прозу «других» представляют гламурно-искусственная, деланая, претенциозная новелла-притча-метафора Марии Ульяновой «Город двух фонтанов» и повесть Фарида Нагима «Мальчики под шаром» – лирическая реалка в духе Генри Миллера или Луи-Фердинанда Селина. Персонажи Фарида Нагима – тихие московские насельники, поголовно неудачники, запойные алкаши и наркоши (так что повесть впору называть «Мальчики под газом»), а кто трезвенник – тот шизик. Увы, Фариду Нагиму недостаёт звериного жизнелюбия Генри Миллера и (или) селиновской яростной ненависти. «Мальчики под шаром» – вещь недурная, но её автор не горяч (как Миллер) и не холоден (как Селин); судя по всему, к финалу он обеспокоился тем, что у него получилось мало позитива, – и вывалил весь позитив на последних страницах, подпортив, засластив симпатичный текст. Бывает…

Поэзия «других» – подборка Льва Козовского «Архангельские львы». Стихи Козовского очень традиционные, небрежные, добродушные, описательные и интеллигентские (кое-где в своём интеллигентстве они доходят до того, что можно определить как «толерантные благоглупости»).

С этого номера «Октябрь» начал постоянную краеведческую рубрику, открывшуюся эссеистическим очерком Марии Ботевой «Невидимый город Луза». Город с названием Луза действительно есть, он расположен на севере Кировской области, и Ботева сочинила о нём вдохновенный текст в формате творческой курсовой работы студентки журфака (на «твёрдую четвёрку»).

В литкритике августовского «Октября» – обзор Валерии Пустовой «Родины дым» (о современной прозе) и статья Ирины Сурат «Другой Домбровский». Глубоко уважая и Ирину Сурат, и Юрия Домбровского, не могу не спросить: Домбровский – это всё ещё актуальная литература? Впрочем, Домбровский и впрямь может выглядеть актуальным литератором – если рассматривать его на фоне рецензируемого по соседству Алешковского (о нет, не Петра, а Юза). Или на фоне вконец переучившегося Александра Скидана, творчество коего вяло ковыряет Дмитрий Бак в рамках нескончаемого проекта «Сто поэтов начала столетия».

«Октябрь» в Майкопе выписывает только Адыгейская республиканская библиотека, свежий номер «Октября» у нас возможно найти лишь в одном месте – в отделе периодики этой библиотеки. Ещё пять-шесть лет в тёплой компании с Найманом – Пьецухом – Цветковым – и «Октября» не останется даже в республиканской библиотеке.

А если закроют сетевой «Журнальный зал»? Как быть тогда?





«Новый мир» № 8: Кухлянки и вышиванки


Роман Александра Григоренко «Мэбэт» – захватывающая история жизни и смерти «любимца богов» охотника и воина Мэбэта, его великих земных сражений и жутких небесных похождений, побед и поражений, радостей и прегрешений, этот роман – пёстрая летопись рода Мэбэта – кроткой жены Ядне, неприкаянного сына Хадко, смелой невестки Хадне, малолетнего внука Сэвсэра.

Вначале с трудом входишь в сей причудливый аскетический северный мир: немыслимый способ мышления, иные, совершенно непривычные социальные взаимоотношения, совсем другие этические нормы (они крайне жестки и удивительны в своей непохожести на европейские); и «пальма» тут – отнюдь не дерево, и «хорей» – совсем не поэтический размер.

Текст «Мэбэта» – живой миф, творящийся на наших глазах. Задаёшься вопросом: миф какого народа? Ясно, что аборигенно-сибирского, – но какого именно? И не находишь ответа. В предисловии к «Мэбэту» Александр Григоренко хитро рассуждает о всеобще-обобщённом «мире Тайги», упоминая-перечисляя различные эндемические народы Сибири. При тщательном изучении выявляется, что «Мэбэт» сшит из элементов тунгусских, самодийских, палеоазиатских и алтайских мифологий (вообще-то по себе довольно разных), – но так умело, что следов авторской иглы почти не заметно.

Если «горе-илиада» Рафеенко – очевидная демонстрация того, как не следует обходиться с мифами, то «Мэбэт» Григоренко – образец чистой, правильной, профессиональной работы с мифоматериалом. И к тому же – пример чрезвычайно перспективного жанра (у нас, в адыгейской литературе, он тоже разрабатывается); назову его – «авторская мифоэтносага».

Также в восьмом номере «Нового мира» можно увидеть психологически точные рассказы-были Игоря Фролова («Нежность, несовместимая с жизнью»; из боевых афганских воспоминаний военного вертолётчика) и начало романа Наталки Сняданко «Чабрец в молоке» (перевод с украинского З. Баблоян и О. Синюгиной).

Поначалу неторопливый текст Сняданко воспринимается как ностальгическая психоаналитическая эссеистика (в духе Андрея Краснящих), как доскональное осмысление (и повторное переживание) детства – во всех его микрособытиях и ритуалах. Постепенно проглядывает, вырисовывается трагический сюжет: выясняется, что отец героини-повествовательницы (Софийки) ушёл к другой женщине и в этот же день повесилась её мать; Софийка расследует свою психологическую травму, подробно воссоздавая жизнь матери.

«Новый мир» часто публикует современную украинскую литературу; это повод сравнить её с российской литературой и выявить различие между двумя родственными славянскими менталитетами – украинским и русским. У меня складывается такое впечатление: украинское сознание – более обыкновенное, будничное и в то же время более здоровое по сравнению с воспалённо-нервным русским. Вопросы иерархических взаимоотношений занимают хохлов гораздо меньше, чем русаков, – и это плюс: не озабоченные тем, кто перед кем обязан кланяться, успевают подумать о других, более тихих и более важных, вещах.

Августовский «Новый мир» открывается великолепной подборкой стихов Олеси Николаевой «Роза и аскеза». Олеся Николаева пишет на религиозную тематику – с такой ошеломляющей степенью свободы, что её поэзия поначалу может показаться еретической; но она – не еретическая, она – живая (в отличие от мертвенного творчества большинства так называемых «православных поэтов»). Стихотворения Евгения Карасёва («Ветерок с антоновки») и Людмилы Херсонской («Рыба-пила») очень похожи ритмически и интонационно – и там и тут те же тактовички; разница лишь в жизненно-биографическом опыте Карасёва и Херсонской – почти полярная. В контраст к этим разболтанным тактовичкам – волшебно-сновидческое барокко Евгения Чигрина («Древние вещи»), закованное в железную постакмеистическую силлаботонику. Завершается поэтическая программа восьмого «Нового мира» лирикой Василя Стуса («Во мне уже рождается Господь…»). Переводчик – Дмитрий Бак – даёт рядом со своими переводами украинские первоисточники; из сравнения видно, что он работал очень аккуратно, но кое-что – самое дерзкое, броское, красочное – упустил. Когда в оригинале «телющишь очи, як видьмак», а в переводе – «лежишь, уставившись впотьмах», тут есть несовпадение по духу (при соответствии по букве). Я бы перевёл – «разуешь очи, как ведьмак».

Далее следует «Дневник больничного охранника» Олега Павлова. Мир, досконально зафиксированный Олегом Павловым, тягостен – грязные бомжи, пьянчужки, наркоманы, больные старики (да и обыкновенные больные тоже – всякая хворь не в радость). Олег Павлов и сострадателен, и наблюдателен (главным образом наблюдателен ко всему скверному в других людях) – но есть в его дневнике странное. Реальность, к которой обращается Павлов, невозможна, немыслима без спасительного юмора, а в павловских записках – ни одной улыбки, ни единой доброй шутки (если кто и шутит, то – сыто глумится над чужой бедою). Какой-то негибкий, негнущийся этот Олег Павлов – словно бы жестяной. И его безрадостному состраданию я не доверяю.

В окончании восьмого номера «Нового мира» – традиционная колонка Аллы Латыниной «“Русский чисто анекдот”. О Всеволоде Бенигсене и романе “ВИТЧ”».

Много всякого в этом новомирском номере: тут и кухлянки, и вышиванки, и больничные пьянки-гулянки. Но литературной критики вновь маловато.


К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера