Главная | Журналы | Персоналии | Книги | Медиа | Проект АРЕаЛ | ГЕОЛОГИЯ | Только для своих | ПОМОЧЬ МЕГАЛИТУ | Спонсоры | Связь с координатором портала |
![]() Центр |
Анатолий ЛиберманОб авторе: Лингвист, литературовед, поэт, переводчик, критик. Родился в 1937 году в... >>> |
Инна АлександроваОб авторе: Автор о себе: Я, Инна Александрова, - старый человек (82 года). Автор 11 книг и... >>> |
Женя ПавловскаяОб авторе: родилась в Нижнем Новгороде, окончила химический факультет университета и... >>> |
РегионыЦентрРоссияАбаканАнадырьАрхангельскАстраханьБарнаулБелгородБлаговещенскВладивостокВладикавказВладимирВолгоградВологдаВоронежЕкатеринбургИжевскИркутскКазаньКалининградКалугаКемеровоКраснодарКрасноярскКурганКурскЛенинградская областьЛипецкМоскваМосковская областьНарьян-МарНижний НовгородНовосибирскОмскОрелОренбургПензаПермьПетрозаводскПетропавловск-КамчатскийПсковРостов-на-ДонуРязаньСамараСанкт-ПетербургСаратовТверьТулаУлан-УдэУфаХабаровскЧебоксарыЧелябинскЯкутскЯрославльЗападная ЕвропаАвстрияАлбанияБельгияБолгарияБосния и ГерцеговинаГерманияИзраильИрландияИспанияНорвегияПольшаРумынияСловенияФинляндияКавказАзербайджанАрменияГрузияАзиатско-Тихоокеанский регионАзиатско-Тихоокеанский регионАфрикаАфрикаВосточная ЕвропаБеларусьМолдоваУкраинаЦентральная АзияКазахстанКиргизстанТаджикистанУзбекистанСеверная АмерикаКанадаСШАСтраны БалтииЛатвияЛитваЭстония |
![]() ![]() Анатолий ДомашёвНЕ ПЛАЧЬ ТЫ, ОСЕНЬ, ОБО МНЕ: К 80-летию Глеба Яковлевича ГорбовскогоЯ — существую! Вот какое дело… И всем сосуществующим — привет! Глеб Горбовский Когда в дверь позвонили, я сидел на низком диванчике-тахте у Саши Морева на 9-й линии Васильевского Острова, в знаменитой восьми или девятиметровой комнате, похожей на некий пенал с дверью в переднем торце этого «пенала» и окном в противоположном, наружном торце. Мы болтали о чем-то литературном, слушали при этом новую пластинку со старинной музыкой, может быть, Баха. И, наверняка, курили: я — болгарскую сигарету «Шипка», Саша — отечественную папироску-гвоздик под названием «Север». С папироской в пальцах Саша и вышел в длинный коридор большой коммунальной квартиры, чтобы впустить гостя. Или гостью… Я — нога на ногу, полулежа на тахте, вместе с дымком сигареты и аккомпанементом музыки блуждал взглядом по высоким и действительно живописным стенам, сплошь увешанным картинами и этюдами хозяина комнаты вперемешку с почерневшими от времени иконами и иконками (в окладах и без), бронзовыми складнями и крестами потускневшего литья. Вдоль тахты — длинная полка из простой доски уставлена всевозможной художнической «всячиной»: пара «непарных» подсвечников, стеклянная банка с букетом торчащих вверх кистей, черно-красно-зеленые пузырьки туши, смятые тюбики масляной краски. Минимум мебели и никаких шкафов. В углу рядом с дверью — что-то вроде укрытого тряпкой комода, заваленного одеждой, большими папками рисунков и репродукций, толстенными книгами (по искусству), одна из которых размером с кожаный потертый чемоданчик, сверкающий позолоченной застежкой, поставлена «на попа» — старая уникальная библия. Рядом с тахтой на журнальном столике — ламповый приемник с большой грампластинкой под верхней крышкой: оттуда и выплывает в комнату волшебная музыка — «Аве, Мария!..» Саша возвращается в комнату, ведя за собою незнакомого мне гостя: — Знакомьтесь! — весело говорит Саша. — Толя, — беспечно, еще находясь в блаженном облаке музыки, представляюсь я. Незнакомец вежливо протягивает теплую ладонь: — Глеб… Догадка молниеносно подбрасывает меня с дивана: «Это же Горбовский!»… О том, что Морев дружен с Горбовским, я знал. Наверно, даже завидовал Сашиной дружбе. Да что там я — весь Ленинград находился под обаянием стихов и славы Горбовского, который в Ленинграде был, мало сказать, знаменитым, он был легендой, мифом, автором фантастически популярных, передаваемых «из уст в уста» неофициальных песен, непечатавшихся стихов, написанных не мертвым книжным, а живым нынешним языком, языком той жизни, в которой жили мы. И он жил где-то рядом, ходил по тем же линиям Васильевского Острова. Правда, видеть его «вживую» мне еще не доводилось. И надо же, так неожиданно, так просто — вот он передо мной... Случилось это — ни много, ни мало — а ровно полвека назад. И как же я был рад, что живой Горбовский не совпал с тем, каким его рисовало мое воображение. Вместо хулиганисто-сердитого бунтаря передо мной стоял интеллигентный тридцатилетний и очень даже симпатичный человек! Таково от той первой встречи мое первое впечатление, которое, как известно, всегда самое правильное. Молодой Горбовский абсолютно вписывался в классический образ поэта. Некоторые даже находили в нем сходство (и не только внешнее) с Есениным — ну хоть в кино снимай. Что мы в тот вечер делали дальше — пошли куда (к кому?), сидели-слушали его новые стихи или вкушали «тридцать третий» портвейн — не помню, потому что все заслонилось первым впечатлением. И по сей день Глеб Горбовский не разочаровал меня ни обликом, ни взрывной энергетикой, ни потрясающей манерой авторского чтения, что в сумме и составляет индивидуальную, штучную сущность яркого самобытного таланта. Это не означает, что Горбовский идеален. Он — самобытен. Кому-то он может и не нравиться. Да и нужно ли нравиться каждому? И в стихах, и в жизни он бывает разный, что тоже естественно — ну не может человек быть всегда и во всем одинаковым. Помимо природного поэтического дара в нем присутствует все то, что и должно быть в человеке: доброта и злость, любовь и ненависть, нежность и грубость, здоровье и болезни, достоинства и недостатки. А как же без них-то, родимых? В нем все качества живого организма, однако в своей, индивидуальной «плепорции». Именно такой замес, такое сочетание этих «плепорций» и делают его тем Глебом Горбовским, которого мы знаем и любим, и отчего так притягательны его стихи. С годами человек, конечно, меняется, но меняется внешне, не внутренне. Суть поэта остается та же. И Глеб как поэт — тот же, но только крепче, сильнее и чище, как хорошо выдержанный коньяк. И предначертанное ему он честно и добросовестно исполняет. Ему, как никому другому, досталось пережить и ярко воплотить в стихах геополитическую катастрофу страны. Он стал мудрее, опытнее, закаленнее. Он теперь знает о жизни, о Боге, о человеке и Вселенной больше и глубже. Для меня Глеб Горбовский всегда ассоциируется, прежде всего, с Васильевским Островом. И у него (как островитянина по духу) — замкнутый образ жизни, он «не высовывается», не тусуется, его с трудом можно оторвать от письменного стола. Но он не дистанцируется от природы и от дыма Отечества. Неслучайно, по-моему, его имя рифмуется с небом и хлебом, а для неравнодушных к палиндрому оно символично вписывается в славянский ряд — «Белград. Дар. Глеб» и даже изнутри наполнено светлым цветом — «Бел Глеб»! Горбовский уже принадлежит к сонму поэтов-долгожителей. По возрасту он обогнал Державина, Крылова, Тютчева, Фета, Майкова, Полонского, Пастернака… Еще не достиг Вяземского, Бунина, Чуковского, Тарковского… Вот в каком великолепном созвездии светится имя поэта Горбовского. На мой взгляд, Горбовский — крупнейший поэт не только русской, но и белорусской, болгарской, сербской, украинской поэзий. Даже в ряду поэтов-долгожителей Горбовский — редкость, явление уникальное: находясь на том отрезке бытия, когда уже едут с ярмарки, спускаются под горку, он не исписался, не выдохся, не сник — его дар не потускнел. Он ни на день не перестает сочинять и подыматься в гору (или на гору). А та гора называется горой Одиночества и расположена она у Парка Победы в коммуналке на улице Кузнецовской. Так закольцовывает (или зарифмовывает) судьба долгую жизнь певца квартиры коммунальной: с коммуналки начинал и завершай в коммуналке. Таков его, если хотите, одинокий Парнас. Там не бывает тусовок, там только он. Не мешайте его высокому одиночеству — он общается с небом. Не отвлекайте — он слушает небо. С небом поэзии он соединяет и нас… Мне он напоминает Архимеда, отгоняющего завоевателей от своего эскиза на песке: «Не троньте моих чертежей!» Или роденовского «Мыслителя». Не мешайте ему мыслить. Оставьте его в покое. Он — мыслит и страдает о вас. То, что Горбовский пишет ежедневно — не метафора. Это действительно так — беспримерная ежедневная работа. Работа далеко не благостная, а скорее каторжная, самоотверженная, требующая полной самоотдачи, без передышки, без выходных дней и без отпусков.От нее не избавишься, от нее не сбежишь, не спрячешься. Потому что поэт повязан с нею до конца, до полного испепеления. Потому что творчество — это его жизнь. Передышка — только в законченном стихотворении, выразившем то душевное состояние, в котором существует и мыслит поэт, глубоко переживающий, неравнодушный к ближнему, охваченный всеми особенностями окружающей яви. Все пишу и пишу для чего-то, все, как школьник, кручу головой. Я стихами объелся до рвоты, обожрался их плотью живой!.. Ненавижу тебя, писанина! Истекаю, как кровью, — тобой… По бумаге — бездомною псиной я брожу, окунувшись в запой. Скоро я подобью, подытожу свой мыслительный мусор и сор, то есть душу, прости меня Боже, поцелую и — брошу в костер! Это стихотворение я взял почти наугад из папки за 2005-й год, а всего в ней — около четырехсот стихов. И только за один год. Вдумайтесь, пожалуйста: это же в день — по стиху, а то и больше! Некоторые пишут стихи циклами, книгами, заранее планируя или «вычисляя» их. Горбовский стихов не вычисляет, не планирует, он дышит ими. Горбовский — это стихия, он и естественен, как стихия! Естественность — одна из привлекательнейших черточек человека вообще и поэта в особенности. И конкретность. Стихия либо есть, либо ее нет. Разве можно управлять явлением стихии? Она неуправляема никакими силами, кроме небесных. Она неподконтрольна: ее присутствие можно чувствовать, ощущать, пытаться предвидеть, но когда она и как разбушуется — загадка. Прислушайтесь к тому, что и о чем говорит стихия по имени Глеб Горбовский. Поэт Божьей милостью. Поэт от Бога. Некоронованный король ленинградской поэзии. Говорят, Велимир Хлебников спал на мешках собственных стихов. Думаю, в этом Горбовский мог бы смело потягаться с великим футуристом: готовых стихов у Глеба — горы. И каких стихов! Блистательных. По-тютчевски мудрых, по-ивановски лаконичных. Так пишут умудренные возрастом, закаленные бытием поэты-классики. Горбовский — и есть наш живой классик, наше национальное достояние. Когда-то Горбовский не мог представить себе Есенина в 80 лет, а Блока — мог. А разве мы могли представить себе 80-летнего Горбовского? Мы и не заглядывали так далеко. И вот ему — 80!.. И он сам приветствует нас с высоты своего прекрасного возраста: …Слепни жужжат и комары бушуют, по тропочке плетутся муравьи… Я пеленаю жизнь свою большую в сомнительные тряпочки свои. Я защищаюсь, хоть и надоело отмахиваться на закате лет… Я — существую! Вот какое дело. И всем сосуществующим — привет! Октябрь. Осень. Осень патриарха... И он — существует! И ему — только 80. Вот какое дело, дорогой Глеб Яковлевич, про патриарха — это я про тебя. Прими, пожалуйста, мои сердечные поздравления и низкий поклон. Желаю тебе новых творческих озарений. Будь всегда здоров, живи (на зависть всем) долго и — храни тебя Господь. Жизнь продолжается, она катится дальше — от осени к осени. Пусть будут удачными и длинными все твои осени и вся оставшаяся жизнь! ГОРБОВСКОМУ О ГОРБОВСКОМ на юбилей Возможно тезис выскажу я спорный, я все же буду, буду утверждать: он — памятник себе нерукотворный, ему бы на Васильевском стоять, где мы когда-то были молодые, на линии Седьмой или Восьмой, где светятся фонарики ночные и где гулять опасно в выходной. А можно с павильоном «Пиво-Воды» сваять их вместе и установить, где участковый вышел из народа, обратно же — не хочет приходить. А можно даже рядом с Крузенштерном под липкой усадить на берегу… Скажите им: пора уже, наверно! Я больше убеждать их не могу. Ушли Тарутин, Уфлянд, Нестеровский, и мы уйдем, и академик Слава Лён, а в классиках останется Горбовский, лишь он из нас — для будущих времен. Я горд, что я его был современник, с ним петербургским воздухом дышал, да и не раз в дождливый день осенний по линиям с ним пьяненьким блуждал. Я горд, что я и он — островитяне, и я с ним грешный, каюсь, выпивал, но так скажу, признаюсь вам, славяне: дистанцию с Горбовским соблюдал. Уже тогда средь первых был он первым, он первым был, он первый так и есть. Румяный критик мой, не тратьте нервы, ведь вы не из квартиры номер шесть. Он памятник, и он — нерукотворный, ему века в поэзии сиять, ваятелям каррарский мрамор горный уже пора, пора бы выбирать, и пусть горят фонарики ночные, и пусть опасно в город выходить, но ГЛЕБ ГОРБОВСКИЙ буквы золотые из тьмы веков должны всегда светить. ПОЗДРАВЛЯЕМ! Союз писателей ХХI века и редакция журнала «Футурум АРТ» сердечно поздравляет Глеба Яковлевича Горбовского со славным юбилеем и желает юбиляру крепкого здоровья, благополучия и новых гениальных стихов! Союз писателей ХХI века, редакция журнала «Футурум АРТ» К списку номеров журнала «ФУТУРУМ АРТ» | К содержанию номера ![]() |
ГолосованиеВыберите название/тему следующего раздела проекта "Вещество"ЖурналыКыштым-ГраниПятью пятьКочегаркаСОТЫРусское вымяВЕЩЕСТВОАРТИКЛЬЕВРОПЕЙСКАЯ СЛОВЕСНОСТЬЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНАЗДЕСЬЛитСредаЗаметки по еврейской историиСемь искусствЛиФФтДАЛЬНИЙ ВОСТОККОВЧЕГОСОБНЯКМОСТЫМЕНЕСТРЕЛЬПриокские зориВИТРАЖИДОНСЕВЕРДРУГОЕ ПОЛУШАРИЕЛИТЕРАЮЖНЫЙ УРАЛБАЛТИКА-КалининградСеверо-Муйские огниНОВЫЙ СВЕТСлова, слова, словаЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАДВОРКИНАЧАЛОКАЗАНСКИЙ АЛЬМАНАХПять стихийЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАПИСКИСлово-WordГВИДЕОНКольцо АЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРАСорокопут [Lanius Excubitor]ДЕНЬ ПОЭЗИИЖурнал ПОэтовТело ПоэзииГРАФИТБЕЛЫЙ ВОРОНИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNATЮЖНОЕ СИЯНИЕЛитературный ИерусалимДЕТИ РАФУТУРУМ АРТЧЕРНОВИКЗИНЗИВЕРЛИКБЕЗВАСИЛИСКДЕНЬ И НОЧЬУРАЛ-ТРАНЗИТНОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬЖурналы, публикация которых на сайте прекращена:ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕИЛЬЯАРГАМАК-ТатарстанИНФОРМПРОСТРАНСТВОДЕРИБАСОВСКАЯ - РИШЕЛЬЕВСКАЯСТЕРЖЕНЬСВОЙ ВАРИАНТБАШНЯ22ВОЛОГОДСКАЯ ЛИТЕРАТУРАНАШЕ ПОКОЛЕНИЕУРАЛРУССКАЯ ЖИЗНЬАРТ-ШУМЛИТЕРА_DNEPRТРАМВАЙЗАПАСНИКЫшшо ОдынПРЕМИЯ ПБЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫЗНАКИ11:33АЛЬТЕРНАЦИЯ |