АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Кузнецов

Двадцать первое

***
Двадцать первое. Ноль первое. По радио обещали
ночью - бурю в стакане, утром - обильные осадки.
Январские звуки похожи на выстрелы пищали,
сугробы щербаты - с них взятки гладки.
Черепиц черепушки. Рыхлым белым цветом
снег лежит на балконе. Смешаюсь с ним.
Небо - пополам треснувшим фальцетом
говорит со мной на языке суахили.
Прохладный линолеум целует ступни,
трубка захлебывается в гудках,
мысли плавают как в аквариуме гуппи,
шевелят хвостами в больших зрачках.
Поэтому темнеет немного раньше,
а как взгляд на Волгоградскую влажен,
и что частый пульс - еще чаще
Ты не знаешь,
не подозреваешь даже…

ВРЕМЯ ЦВЕТА ИНДИГО

Я так долго валялся и грыз карандаш,
и  только в три сорок по-местному
понял - завтрашний день, и весь месяц - наш.
Цвет души соответствовал цвету небесному.
Джинсы цвета индиго, мысли цвета индиго,
скачут строчки. Мигают разные знаки,
австралийской и редкой собакой динго,
лают, но не кусают. Тружусь я аки
пчела, помогая крылатой общине
подготовиться к долгим заснеженным зимам.
Собирая пыльцу хоботком. И отныне
октябрь обозначится неповторимым
в жизни, которая неповторима,
в жизни, которая непостижима.
На карте какого-то Третьего Рима,
под звуки природы и песни Жим-Жима
Обнаружены улицы, парки, гитары,
друзья и знакомые. Праздники разные,
их килограммами стеклотары
принимают тетеньки безобразные…
У Фонтана гуляют девчонки, девчушки,
и дело начинает пахнуть знакомствами...
Но в компании какой-нибудь Кнопочки или Мушки,
кажутся разговоры допросами перекрестными...
Начинаются сладкие диалоги,
и пока истекаем мы липкой патокой.
Умирают дети, поднимают налоги,
тонет баржа между Приозерском и Ладогой.
Маслянистые взгляды, неясные нотки
в голосе тонком. Жизни мозаика:
запах помады, сапожки, колготки...
Я твой - Чип. Ты моя - Гайка.
Мы пойдем далеко, метров двести - и роща,
и вольется в глаза животворная зелень.
Мы увидим часы и центральную площадь,
где обгаженный голубями Ленин...
На часах 7 P.M. И захочется выпить,
и втянуть твою ясноглазую просинь.
Ты уходишь. И жалобным криком выпи
в мою взрослую жизнь врывается осень...

***
Утренние заморозки, как водится на почве,
в оконных разводах, проступают знаки.
Еще не родились мохнатые почки,
и деревья тонут в предутреннем мраке.
Странный свист ночи, протяжный свист ночи.
Кто нам рисует эту ночь, это небо.
Холодные облака рвутся в клочья,
дополняя мозаику, конструктор “лего”.

Теплый свет окон, напротив окон,
я тону в их прозрачном огне, в полусвете.
В уличных криках, в улицах боком,
коротенькая песенка смерти.
Весна греет руки, дышит часто,
мертвые сугробы грязнеют под ногами.
Я иду один, и корочка наста
хрустит. Птичьи стаи навстречу крестами.
Зима уходит. Свет над городом меркнет,
звеня голосами, шелестя звездами, многоцветен,
а мой карий глаз медленно блекнет,
заражая окружающее явление этим.
И колеблется воздух, дрожа, между нами.
Кто мне дал эту весну, эти годы.
Этот лед, стонущий под ногами,
и гортанный крик, рвущийся на свободу...

***
Убегать от всего, что коснется, уходить безвозвратно.
Мимо стекол оконных летают, белея, снежинки,
магия чисел, чья сумма дню смерти кратна,
и небо похоже на детский рисунок. Как будто с картинки.
И заглядывая за горизонт, ежечасно и ежеминутно.
Закрывая окно, положив ладонь на колени.
Тревожно заходя в беспокойное, темное утро.
Я хочу одного, я хочу пережить это время.

***
Свернувшись в точку, зрачок улыбался миру
я слышал голос, и в том полумраке окон,
темнотой наполнявшем холодную квартиру,
видел, как ночь, скрипя, превращалась в кокон.
Потом стоны дверей и лай дворняжек,
кольцо бульвара. Она и колечком губки.
Она стояла вполоборота. Даже
отвечала смехом на самые глупые шутки.
Сгорая от жара, тонкая нить вольфрама,
давала свет, невыгодный для обоев.
Хлюпала носом рассохшаяся рама,
лампа светила и не давала сбоев.
Иногда, поймав худенькую ладошку,
или собственную прижав к ее бедру,
чувствовал себя приколотой к платью брошкой,
колючей упругой иголкой в сосновом бору.
Заглянув в глаза, полные серой влаги,
голубеющие, как вода в диком пруду,
испугавшись такой простой и чарующей магии.
Закрывааю свои, зябко ежась. И я бегу.


***
Растекалась в мозгу ледяная лужица,
через два шага - восемь ступенек.
небо над головою кружится,
бросая под ноги ночные тени
тонкими голосами, тревожными голосами,
тени кричали, что потом - неизвестно,
хрустящими по снегу, широкими шагами
уходило время. И было тесно
в груди. И скуля, фонари шатались,
создавая скрип, противный для уха.
на плоскости неба звезды катались,
стучась друг об друга, звучали глухо.

Неуютно в мире сегодня ночью,
есть желание вон из кожи лезть.
Кровь, пульсируя,
виски разрывает в клочья.
Досчитать до десятка, умножить на шесть.
Получив столько-то ударов в минуту.
В любом случае - тахикардийное сердце,
создает звучание, не дай Бог кому-то,
в несколько больших и малых терций.
А когда  пространство слилось в пятно,
с цветовой глубиной, неподъемной для глаза,
мир потек сквозь меня, как через решето.
и насквозь промочил после первого раза.
Ничего не забыв,
ни о чем не вспомнив,
в клубках выдыхаемого мною пара,
я хочу одного - бесконечного мая,
в километре от кольца бульвара...

***
Вдохни поглубже, ослабь рубашки ворот,
глотни минеральной, той, которой без газа.
Город сегодня улиткой в панцире свернут.
А глянцевитый на вид отражатель глаза
способен цвета преломить, на столько оттенков,
что любая - самая яркая радуга
от зависти будет биться хвостом об стенку,
семь цветов в итоге поделив на два.
В ответ на любую реплику слышишь “Ладно”,
рассыпались в пространстве куски диалога.
Слова круглыми газиками лимонада,
щекочут горло, и
небо немного.
Потом, раскисни, в эмалированной ванне,
следя за улыбкой трещины в унитазе.
И пока вода не закончится в кране,
будь человеком-амфибией, только квази...

НЕОЖИДАННОСТЬ

Наталье Кармышевой

В панцире белом река - подобна заснувшей рыбе,
несет потоки черной воды, подо льдом где-то.
Домик твой, стоящий на отшибе,
с моей точки зрения, т.е. со стороны проспекта.
Стрелки часов  в объятиях друг друга,
ты сидишь у окна, почти что вполоборота,
касаясь едва-едва ресницами стекол
окна. Начинается бег по кругу...
Это почувствовали даже стены дома,
уставшие от зимы, ждущие лета.
Ощущение нарастания в горле кома,
увеличивалось, скользя по линии трафарета.
Это не то, чтобы грусть; не хандра, и не то, что-
бы город на тебя дохнул, бросая то в жар, то в холод.
Может быть, просто работает медленно почта,
может... впрочем, всегда найдется какой-нибудь повод.
Несутся пушистые облака по небесной трассе,
ночь светла, и легка, под вуалью печали.
Но внезапно к тебе приходит счастье
оттуда, откуда его вообще не ждали

К списку номеров журнала «УРАЛ-ТРАНЗИТ» | К содержанию номера