АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Чернышков

номинатор "Ликбез"

http://www.promegalit.ru/autor.php?id=431

Из подборки http://www.promegalit.ru/publics.php?id=782

* * *
Вот у Гомера – Греция была.
У Геродота Греция – была.
У Герострата – Греция – была.
И даже Байрон Грецию имел
в виду, когда она
к нему плыла…
Она плыла и как бы обещала
какое-то – нажми «replay» – начало,
какие-то великие дела.

* * *
От источника мёртвого света
всё равно что лети не лети,
но за всё это – и за всё это –
неизбежно придётся платить,  
потому что счастливый билет
был недаром однажды подарен…
Через двадцать оставшихся лет
оставайся такой же, my darling.

* * *
о география –
великий облучок
сопутствующих наименований
трамвайных позвонков стогласие влечёт
за вами
друзья мои
прекрасен наш предлог
куда-нибудь подольше бы подальше
понавсегдальше что ли так сказать
что остаётся глазу и руке
скользящим вдоль пустого силуэта?
я знаю что ты знаешь это
уже давно
пора пора
понять
есть плоский мир иссохшего зерна
и зрения смещённая страница
и крестовина взгляда из окна
где обитают стёршиеся лица
она и он
она ему верна
и ничего не может измениться
а ты живёшь и дышишь
и живёшь
живёшь себе
и дышишь
снова
снова

* * *
давно женат счастливым браком
духовной жаждою томим
по будням выпивает с братом
по выходным с собой самим
стоит с дрожащими губами
недоумённо жмёт плечом
другим бы пусть мозги е…ли
но только я-то тут при чём
чего неймётся этим курвам
твою-мою же ту хандрид
и говорит ну что покурим
покурим что ли говорит

ПАТРИОТИЧЕСКОЕ

снова ветер играет ветвями
и калины колышется куст
снова песня течёт навевая
изначальную древнюю грусть
со времён летописного свода
по бескрайним просторам руси
там где пуще неволи свобода
гой вы молодцы добры еси
где плывут облака величаво
и дремучая стынет вода
снова лира моя замолчала
но ведь так происходит всегда –
лишь помыслишь о чём-то высоком
только что-то начнёшь понимать
как навстречу с берёзовым соком
выйдет родина ё… твою мать

* * *
- Привет,
сто лет,
откуда и куда?

- Из точки А в такую же другую,
описывая плавную дугу и…

- А разве нет прямого,
разве нет?

- Конечно, есть,
но я почти достиг,
сказавши А,
той самой Б, откуда
уже не видно берега и дна,
и отправная точка не видна,
и звуки различимы еле-еле…

Вибрирует обрывом, тяжелея,
смеющегося голоса струна.

Есть музыка на свете, но она –
но и она не знает сожаленья.

* * *
палец порежешь – и боль
жизнь потеряешь – и свет
это слезинки след
это слезинки след

* * *
всё что утрачено было вернётся однажды
но не прямым повторением не буквальным
чем-то легко вдохни безмятежно-бумажным
словно обёртка конфеты весёлый журавлик
на раскрытой твоей розоватой и длинной ладошке
посмотреть на просвет прозрачной и детской что ж ты
проходи садись устраивайся заждались мы
мы без тебя и начинать не хотели
ну на худой конец электронные письма
с периодичностью максимум раз в неделю
чтобы остаться горькой улыбкой горкой посуды
сладостью терпкой сборами впопыхах
ягодной россыпью спелой осенней простуды
мёртвым дыханием стебля в твоих руках

* * *
И всё остаётся на свете,
и всё пребывает в миру…

Какое-то странное чувство,
как будто я скоро умру.

Но это не страшно, не страшно –
да-да, повторяю, да-да.

Счастливый трамвайный билетик
выбрасываю всегда.

* * *
Я обычная сволочь алтайских морей,
мне неведомы жалость и чувство стыда
и уже глубоко безразличны теперь
говорящие «нет», говорящие «да».

Корабли постоят – и ложатся на «Курск»,
на свой «SOS» получая привычный ответ,
но товарищей нету на цвет и на вкус,
господа офицеры, – товарищей нет.

Часто пишется «брат», а читается – «Брут»,
и прилипла травинка с землёй к сапогу,
и сквозные деревья стоят, и как буд-
то скучают вороны на чёрном снегу.

До свидания, солнце! Прощай, листопад.
И дорога туда, где вселенская драка,
пролегает – не мимо, не возле, не над –
от эпохи барокко к эпохе барака.

* * *
чуть потише церковные мыши
корабельные крысы – домой
неужели я стану таким же
не узнал тебя боже ты мой

я таким же когда-нибудь стану
и отыщется казнь или кознь
лебединому вражьему стану
человек человечеству рознь

будет пух тополиной метелью
над зияющим зёвом норы
и рубашка прилипшая к телу
с оборотной к душе стороны

* * *
немощи ветхой и седенькой
лики стары и странны
у твоего собеседника
сердце с другой стороны

всё что я понял живя
всё что не продал за нал
господи это же я
а это ты не узнал

это на вечную память
да не смущайся ты – на
господа можно оставить
если не хватит вина

так от щедрот своих боже нам
дай не жалеть ни о ком
крепкого чая с мороженым
фиников с молоком

* * *
холодного солнца всход
ласковый небосвод
вид зазывающих вод
так вот
плачь и смейся красивая девочка
проплывёт голубой пароход
никуда твоё счастье не денется
всё проходит и это пройдёт
и подёрнется ряской забвения
не забудется но тем не менее
не просить не бояться не мстить
и не верить но вынести выносить
никому ничего не простить

* * *
Раз простил себе –
и распростился
навсегда с собой самим.
А за
окнами неистовствуют листья,
целый мир вливается в глаза.
Цвета помертвелости осины
с обречённой силой –
или без –
делают совсем невыносимым
синее сияние небес.
И когда внезапно видишь это,
то уже не страшно,
а смешно
оттого, что будущего нету,
потому что прошлое прошло.
* * *
время закончится
время закончилось
время заканчивать
и остаются
солнечный моцарт
сумрачный бах
и современность
идущая нах

* * *
из тех времён из тех могил
из тех пещер и ям
живым никто не выходил
такой у них изъян

надо погибать в бою
и никак иначе
баю-баюшки-баю
чтоб ты сдох мой мальчик

* * *
вот казалось бы кончено спето
или просто сгорело дотла
и невидимы нити сюжета
даже если дожить до утра

это всё так до боли знакомо
и сравнима такая беда
со стихами володи жбанкова
не читайте его никогда

но отхлынет однажды и это
пересыщено болью сполна
и такие покажет сюжеты
и такие подскажет слова

* * *
Блюдечко губ не касалось –
и оставалось сухим.
Музыка только казалась –
и доставалась глухим.

Это не злость и не зависть,
та-ра-ра,
тра-ла-ла-ла:
музыка только казалась –
и не была, не была…

Не было, не было, не было –
не было боли и зла.
Набело, набело, набело…
Дым и зола.

Дудочки горлышко узкое –
раз, два, три,
раз, два и три –
и беспощадная музыка:
та, что погибла внутри.

* * *
готовился долго прислушивался молчал
старался быть в центре оказывался только возле
осенью дома бывало так холодно по ночам
что все комары в конце концов перемёрзли

я теперь просыпаюсь встаю заправляю кровать
пью чай иду на работу я не так уж и мал но
у меня до сих пор есть отец до сих пор есть мать
всем остальным на меня как и мне самому наплевать
и разве это не кажется мне нормально

я ничего не умею и много могу
ангелы черновики подшивают к делу
вера моя где же ты ни гу-гу
жизнь жизнь куда же тебя я дену

* * *
«Здравствуй, Боже!
Здравствуй, Боже! –
говорит обычный гой. –
Ничего, что я хороший?
Ничего, что Ты плохой?
Но скажи – зачем на свете,
а ля гер ком селяви,
остаются только эти –
ничего, лишь только эти
звёзды, розы, соловьи?..»



* * *
жили-были старик со старухой
тридцать лет и три года и вот
совершили поскольку свобода
государственный переворот
все хвалили царя и царицу
только рыбка махнула хвостом
все мы бражники здесь блудницы
но опять я совсем не о том

Из подборки http://www.promegalit.ru/publics.php?id=677

* * *
Холодный ветер, синий блеск,
листва летит, летит,
не оставляя голых мест
среди бетонных плит,
и жёлтый крапчатый листок
находит кров, припав
щекою нерождённых строк
на вымокший рукав.

Междустраничье, где он лёг
закладкой от и до, –
какой-то мудрый эпилог,
где говорится, что
пройдёт ещё немного бед –
и, закружившись вдруг,
ты испытаешь на себе
тепло незримых рук.

ДОЖДЬ В ГОРОДЕ

блестел асфальт к нему прилип
случайный лист и ветер молча
его ласкал и ливень лил
звуча как звонкий колокольчик
и город в мёртвом полусне
весь замер почернел свернулся
улиткой скользкой на стене
собакой вымокшей и грустной
а дальше там не видно где
пустынный мост на сваях замер
и дождь по медленной воде
круги под сонными глазами
и выи выгнули свои
бетонные крутые сваи
молчат сегодня и они
не потревожат их трамваи
а за рекой молчат музей
театр и церковь на проспекте
молчание уже везде
на всём сыром и сером свете
на магистралях нет машин
всё замерло как небо в лужах
и только дождь идёт один
времён потопа помня ужас
сияла музыка дождя
симфония разбитых капель
почти захлёбывавшихся
в едином обморочном залпе
и постепенно сон и явь
переплетались и стихали
в разомкнутом разрезе дня
поперечёркнутом штрихами
в немом порыве тишины
и высоте глухого грома
где их созвучья не слышны
и очертанья незнакомы

* * *
…И вечером печален был Господь,
не пил вина и не касался хлеба.

«Утомлены и дух, и эта плоть.
Я очень скоро возвращусь на небо».

Лилось тепло прощающихся глаз.
Ещё сказал Он, глядя на Иуду
(огонь румянца вспыхивал и гас):

«Я был ваш царь – теперь Я им не буду.
Довольно с вас и этого – что был:
Я не хочу оставить вам кумира.
Я не избегну собственной судьбы.
Теперь Я царь и подданный для мира».

* * *      
Уже не точно помнит мир,
каким он был, каким он не был,
а кем себя он только мнил,
зависнув меж землёй и небом.

О нём  напишут… Боже мой,
о нём, наверное, напишут,
что никого – родней и ближе,
что даже мёртвый он – живой…

* * *
Мёртвым приносят живые цветы,
каждому хочется с ними на «ты».
Только живущим неведом приют –
этих не жалуют, этих не ждут.

* * *
О великий, могучий и русский язык,
что не в меру могуч, поелику велик!
Даже если я вдруг доживу до седин,
всё равно ты останешься только один.
Безвозвратно покинуто словом жильё,
и блестит оболочка, и жаль мне её.

Но в осенних полях гравитация вниз
увлекает сердечник, свободный от гильз.
Выбиваясь из сил, бьётся сердце насквозь –
и горят поминальные свечи берёз.
Оттого до конца я к тебе не привык,
о великий, могучий, но русский язык.

* * *
«Поедем ко мне на север», – предлагает друг.
«Нет, – говорю, – давай лучше к нам, на юг.
У вас непогоды всё время да холода –
у нас всего минус тридцать, и то не всегда.
К тому же на холоде быстро растёт щетина,
а дома я редко бреюсь. Разница ощутима?
Все, кто к нам приезжал, уже навсегда полюбили
мягкий климат просторов Южной Сибири».

Но друг мой живёт на севере, я – на юге.
Мы вспоминаем периодически друг о друге.

* * *
В России снова снег,
до неба далеко,
живой не видит жизнь,
а мёртвый видит смерть.
Кружится голова,
и снег легко кружит,
и дышится легко –
на будущее, впредь.

* * *
Я слишком слаб для силы вековой,
перед которой плачу,
когда приоткрывает облик свой.
И мой в придачу

* * *
Кто любит родину свою
в отечестве родном,
тому во сне и наяву
от века суждено –
вдыхая гари сладкий дым
и опускаясь ниц,
есть ежевичные плоды
с ежовых рукавиц.
И за тебя проливший кровь
не посягает на
твою преступную любовь,
безвинная страна.              

* * *
разбей пирамиду
тебе не грозит быть хеопсом
время листает лица перед глазами
если тебе суждено обессилеть вовсе
пусть это будет где-нибудь но не в зами-
рающем чреве угодий
где пастухи как стадо
не в обездвиженном теле протухшего глянца
не на постели измятой
от старости надо-
рвавшись иль рухнув
от собственной лёгкости в дважды двадцать

если долго глядеть на солнце
можно ослепнуть
если долго глядеть на землю
можно прозреть
хочешь будь первым
хочешь останься последним
или же затеряйся где-нибудь посередь
так и не выстроив корабля себе или храма
еле видя от слёз
становясь седым или лысым
где ать-два левой
рядом грозит рас-
правой
на радость церковным мышам корабельным крысам

* * *
Где не страшат ни рай, ни яд,
не бьют на счастье блюдца, –
двухспальные хорей и ямб,
очнувшись, улыбнутся.

Увидел небо мало кто,
а большинство уснули.
И обсыхает молоко,
и подвиг неминуем.

Они снимают сапоги,
пробитые шинели.
Они в окопы полегли,
но кануть не сумели.

* * *
Под остовом летней палатки,
оборванной, как парашют,
среди мировой неполадки
два странных созданья живут.
Навиделись и настрадались.
И кажется им у огня,
что даже старик Нострадамус
не знал бы грядущего дня.

Дымит крематорий котельной
в две тысячи новом году…
Они осознать захотели –
они разговоры ведут.
Забыв падежи и предлоги
в течение долгих бесед.
О жизни. О смерти. О Боге.
Которого, кажется, нет.

* * *
Скользит по склону жизни
взгляд –
наверх дорога только пешим.
Невольно становлюсь опять
немного неуравновешен,
как позабытым летним днём,
когда от знания и зноя
я был так лёгок на подъём,
что поднимался над землёю.

Я этим травам и цветам,
как и они мне, –
неизвестен,
но между тем, что здесь и там,
они меня уравновесят.
Уравновесят города
и полувымершие веси,
где только людям никогда            
друг друга не уравновесить.

* * *
У меня под окном расцветает миндаль
бледно-розовым бережным цветом.

И не знаю, зачем, начиная письмо,
я тебе сообщаю об этом.

Я смотрел на него, представляя тебя
сгустком боли, но с радостью вместе.

То ли я подбираю невольно слова,
то ли просятся именно эти.

* * *
Соучастники счастья, ловцы миражей,
мироносные вдовы беспутных мужей,
чья беспомощна доблесть, –
где теперь похоронена мгла без границ:
у царей поднебесных, у небесных цариц?
Безотрадная область…

Потухает светильник – не видно ни зги.
Если встретимся поздно – немедленно сгинь
от греха да поближе.
Если доброй улыбке сопутствует мрак,
значит, я до конца обмелел и иссяк.
И тебя не обижу.

* * *      
Я плакал, представив,
что я тебя потерял.
И когда я тебя потерял,
то слёз не осталось.

* * *      
Вишнёвый сад я выдержал с трудом,
а также с маем, миром и елеем.
Идёт с бревном непроходимый Ленин,
хотя уже почти что фараон.
Болезненный и честный драматург –
всегда несчастный частный доктор Чехов
всё лечит нам хронический недуг
его собратом – горьким, горьким смехом, –
ни к чёрту врач, и чёрт ему не друг.

Пора уже сворачивать дела,
пора уже к чему-нибудь стремиться.
Строка далась, но мало что дала,
уже за двадцать, скоро будет тридцать, –
бросай свою поэзию, старик,
и становись скорее гражданином.
Со временами нравы плотно встык –
нижайше просим, выгибая спину:
кончай писать подобную муру, –
кто против нас, однажды будет с нами.
И станем звать Россию к топору –
вишнёвый сад рубить до основанья.

* * *
В моё окно вливается листва
прощальная.
Прозрачная, немая.
И разобрать последние слова,
границы неба взглядом обнимая, –
не удаётся…

* * *
я буду любить всегда
говорит человек
не будет
я не могу без тебя
говорит человек
а сможет
я не вынесу этого
говорит человек
и снова
святая неправда
но когда человек умирает
он плачет
оттого что не смог сдержать
ни одного обещанья

УРОКИ БАНАЛЬНОСТИ

Я завидую тем, кто родился 29-го февраля,
жил недолго, но счастливо,
пережил самого себя –
пережил самого себя, но остался цел.
Вид из зеркала – лучшее алиби жизни:
чего не простишь себе в приступе благородства?..

(Шекспировских сцен.)

Чтобы прощать – на это есть Бог,
на это есть Бог,
в которого каждый из нас по-своему верит –
слишком по-своему, чтобы друг другу простить.
Но одно непреложно, не ложно: ищем все мы
одного и того же, и все мы идём
в одном направлении, только своим путём.

Все мы узники плоти,
а я, соблазнённый ангелом, –
узник вдвойне.
Узник вдвойне, причём по своей вине.
Рухнут замки от сырости, старости, страсти…
Замок Иф, Ив Монтан, штат Монтана на фоне фонтана
плюс фронтоны, фотоны, фантомы и фата-моргана...
И, судьбу проморгав, глядя ангелу вслед не моргая,
человек ручной лепки пытается выкинуть очередное
salto, причём immortale,
но – как всегда –
в самый важный момент прихватывает радикулит.

(Спасибо, спасибо, у меня ничего не колет и не болит.)

Всё сильнее мне хочется отказаться от этих бездарных даров,
от этих бесцельных, от этих бесценных даров,
а неловкость, с которой –
так любящий смерть и так боящийся смерти –
я участвую в частно-собственной жизни,
сравнима порой с тем чувством, какое, должно быть,
ни с того ни с сего проникает в пустынное сердце
сладострастника и эгоиста, когда он ложится с невинной.

(И после он курит, сидит на постели, молчит и становится резким…)

От любимой, как от вредной привычки,
пора отвыкать
или попросту бросить, как ту же привычку.
(Вслед за разломленной сигаретой отправить и спичку,
только что извлечённую из коробка
или обжёгшую пальцы чёрную спичку.)
Раз уж так много единственных-неповторимых,
то любимая – это любая, а значит, никто.

(А я ещё помню её телефонный номер,
я помню её…)

Между этикой и эстетикой я всегда
выбирал математику, ибо она
лежит примерно посередине или, точнее,
делит отрезок, соединяющий первую и вторую,
в приблизительном соотношении три к четырём.
Замыкается круг, возводя ощущенья в квадрат,
и три кубика свежего воздуха в вену – как просто и страшно…
Казалось бы, страшно просто (просто мне страшно),
некуда проще, а главное – низачем.

Стать мудрым – не значит всё понять и принять;
стать мудрым – не упустив ничего, многое потерять,
приобретя безразличие к новым потерям:
всё приходит, и всё уходит, и всё остаётся,
и всё возвращается после на круги своя, –
человек подчиняется тем же законам,
тем же законам…

(Каждому сызмальства плохо понятным, прекрасно знакомым.)

И я знаю, я точно знаю: за всем этим бредом –
за всем этим бредом, за всем этим сбродом, за всем этим адом,
словесным нарядом и смутным обрядом, но около, рядом –
стоит всего-навсего лишь неспособность песчинки
стать крупинкою соли,
крупинкою соли…

К списку номеров журнала «ПРЕМИЯ П» | К содержанию номера