АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Стихи финалистов конкурса Ежегодной Международной премии имени Игоря Царёва «Пятая стихия» 2019 года

Марк Шехтман, Юрий Макашёв, Клавдия Смирягина, Константин Вихляев, Олег Сешко, Владимир Кетов, Виктория Смагина, Анатолий Болгов, Марина Пономарева, Светлана Ефимова

МАРК ШЕХТМАН

Израиль


 


СТИХИ О МОЛЧАНИИ


 


Горький сон мне явился сегодня под утро некстати,


Что поставлен я паузой в Божьей великой сонате


И меня, как скалу, огибают летучие звуки,


Простирая в пространство прозрачные крылья и руки.


 


Мне ли критиком быть высочайшей Господней работы,


Где в прекрасном согласии встали прекрасные ноты?


Но надмирный Маэстро, увы, не узнает, что значит


Быть молчащим меж тех, что смеются, поют или плачут.


 


Я себя утешаю: молчание необходимо!


Ведь недаром прекрасно немое отчаянье мима,


И затишье заката, и ночь, где ни ветра, ни звука.


Ах, не верьте, не верьте! Быть паузой – тяжкая мука.


 


И что мудрость в молчанье – вы этому тоже не верьте,


Потому что звучать – есть отличие жизни от смерти,


Потому что иначе идти невозможно по краю!


Может быть, я проснусь… Может быть, ещё что-то сыграю.

 

 

ЮРИЙ МАКАШЁВ

Барнаул

 

ФРЕСКИ

 

Было время – и мечты

были.

Может вовсе не мечты…

Планы.

Покрывались города

пылью.

Может быть, не города…

Страны.

 

И любовь была тогда

рядом.

Может, вовсе не любовь…

Дерзость.

Были дни, когда решать

надо.

Может, даже не решать…

Резать.

 

Было важно называть

другом.

Может, друг и не был им…

Раньше.

Было страшно (голова – кругом):

Что же будет на Земле…

Дальше.

 

Было… Было…

Унывать – рано.

Смотрим взглядом в небеса

детским.

А у Бога там свои

планы…

Ну не планы, может.

Так…

Фрески.

 

 

КОНСТАНТИН ВИХЛЯЕВ

Ялта 

 

ПОСВЯЩЕНИЕ ЭДИТ ПИАФ

 

Не перепишешь набело черновики судьбы,

Испорченность – не правило, инверсия мольбы.

Когда кривая трещина раскалывает век,

Из тьмы выходит женщина, спасающая всех.

 

Со сцены льётся музыка – молитвенный рожок,

Рождая в нас иллюзию: «всё будет хорошо»,

Что мир ещё в зародыше, что можно жить в кредит…

Привет тебе, воробушек по имени Эдит!

 

Тот резкий голос множился, грассировал в ночи,

Париж в гусиной кожице просил: «Кричи! Кричи!

Возьми с собою на небо, всё выше, выше, вы…».

И жизнь творилась заново, и рубцевались швы,

 

Кружились в вальсе здания – Сорбонна, Нотр-Дам,

Неслось, как заклинание, «падам, падам, падам».

Прямое слово с перчиком прощалось воробью,

Сбивали с ног газетчики при каждом интервью.

 

В стране Эдитпиафии всё было чересчур –

Изломы биографии, наряды от кутюр,

Ночные возлияния, и тут же – се ля ви –

Маратели сияния, попутчики любви.

 

Отмаялась душа её, простим её, милорд.

Пусть новый век шуршанием крутого рэпа горд,

Но вновь на пароходике, что шлёпает в Онфлер,

Качается в мелодии порхающее «эр».

 

 

КЛАВДИЯ СМИРЯГИНА

Санкт-Петербург

 

ПРОРЕХИ

 

Майское утро. Хрущёвка. Сирень.

Папа фургон заказал на заводе.

Едем на дачу. Вещей дребедень,

вовсе и не обязательных вроде.

Две керосинки и ватный матрас,

ложки, кастрюли, коробка консервов…

Всё пересчитано мамой не раз,

и всё равно наша мама на нервах.

Рокот мотора, начало пути.

Синий асфальт под колёсами вьётся.

Всё ещё, всё у меня впереди:

Лето.

Каникулы.

Солнце.

 

Горячий мох податлив и упруг,

качаются верхушки красных сосен,

и солнца ослепительного плуг

до головокружения несносен.

А после наступает тишина.

Рука назад закинута неловко.

И тонкий край полуденного сна

легко тревожит божия коровка.

Наполнена до края чаша дня.

И солнца луч, пробившись сквозь ресницы,

горит, зелёной радугой дразня,

которая не раз ещё приснится.

 

В рукотворном саду камней

голос ветра почти не слышен.

И читаются всё больней

иероглифы чёрных вишен.

В небе – клинопись птичьих стай,

а внизу горизонт бумажный.

И шкатулка чудес пуста,

и что было вчера – неважно.

Вечер пасмурный и немой,

камни в сумраке незаметней.

Крайний справа, булыжный – мой.

И, наверное, не последний.

 

Здравствуй, шерстяное Рождество,

золото игрушек в междурамьи,

и под елью, всё ещё живой,

свёртки с припасёнными дарами.

Ватный мальчик, крашеный орех,

шпиль, слегка ободранный по краю…

Их полно – во времени прорех,

и туда я руку запускаю.

Зная, что под снежной пеленой,

под листвой, чей срок судьбе проспорен,

спит в утробе тёплой земляной

завтрашняя радость спелых зёрен.

 

 

АНАТОЛИЙ БОЛГОВ

Санкт-Петербург

 


ПЕСНЯ В ЧИСТОМ ПОЛЕ


 


Мои побеги к солнцу за три моря,


В развал небес за тридевять земель


Легли на сердце спорами от горя


И кровью спора в логове семей.


 


Живу и смысла в том не понимаю,


Кружу по маю снегом февраля.


Проходит жизнь, до одури немая,


Походкой смерти в голосе враля.


 


И будь что будет, пусть судьба резвится,


Ссыпая дни сквозь пальцы-решето.


В моих иконах выступит живица,


Она вольётся в корень и росток,


 


В края любви Донбасса и Тамани,


В старинный Крым и юный Ленинград,


В мои сады, где смог плоды дурманит,


И мудрый некто шепчет – жизнь игра.


 


Ах, трали-вали, Кингисепп и Тихвин,


Южнее Луга, в золоте Любань.


Лечу во сны, а зори в небе тихи


И дышат паром от любовных бань.


 


Ах, баю-бай, есть время посмеяться


И баять байки стону вопреки,


А междометьем с плачами паяца


Засыпать омут мусорной реки.


 


Проветрю быт, проверю счастье в кладах,


Сожму зубами гордость и печаль


И плюну в быль, где чёрт целует ладан


И ангел спит у правого плеча.


 


Уйдёт ли ночь, меня не замечая,


Придёт ли день по гулу катастроф,


Я брошу холод мяты в чашку чая


И вылью эту смесь в аорты строф.


 


Мытарства нет, есть судорога боли,


Холодный лёд, приложенный к устам,


Есть ветер звёзд и песня в чистом поле,


И Божий след на белом дне листа.

 

 

СВЕТЛАНА ЕФИМОВА

г. Тавда Свердловской области

 


У КАЖДОГО АНГЕЛА СВОЙ ЧЕЛОВЕК


 


Бесплотно, бессонно, бессменно, бессрочно


Стоять неотлучно за правым плечом


Того, к кому намертво ты приторочен,


Не смея отвлечься на что-то ещё.


Фантомно, фатально, порой – фанатично


Залечивать раны и дыры латать:


Быть ангелом – это не так поэтично,


Как может казаться… парящая рать


Невидимых птиц легкокрылого свойства


Всегда на дежурстве своём боевом,


Спасать Человека не просто геройство –


Потребность, заложенный свыше геном.


Предписано


Вынянчить Вечную Душу,


Которая слышит небесный орган.


О Ньютон, Шекспир, Аристотель и Пушкин!


О Цезарь, Платон, Эдисон, Перельман!


О, рыжая девочка в «платье» Венеры,


О, странный очкарик, попавший в Ковчег –


На Землю, где в плотных слоях атмосферы


У каждого ангела свой человек…


И тянутся нити,


и вяжутся нити, –


Расходятся,


рвутся и ткутся опять, 


Как копии, схожие дни и события,


И люди,


которым нельзя умирать.


От марша победного с поля сражений,


От ленточки белой, от звука пике


Печалятся ангелы в пору весеннюю


На самом бесшумном своём языке.


Трепещут их крылья, как листья на клёнах,


И сердце сгорает от жизни такой,


И только за спинами пары влюблённых


Они обретают недолгий покой…

 

 

ВИКТОРИЯ СМАГИНА

Томск

 

А НАМ С КОТОМ ДО ГОРОДУ ПАРИЖУ

 

а нам с котом до городу парижу

как до китая киселя хлебать.

мы лучше здесь – понятнее и ближе,

свои шесток, рубашка, благодать.

свой бежин луг, подснежники в овраге,

кудлатый пёс в дозоре у ворот,

матёрый сом под илистой корягой

и пескариный суетный народ.

 

полдневный зной с водою из колодца –

скрипучий ворот, цепь, гремит ведро…

подсолнух поворачивает солнце.

и дед адам клянёт своё ребро

великим и могучим с перебором,

а бабка ева шанежки печёт

с морковкой и ревенем.

за забором

гудит пчелиный вылетный расчёт.

 

дни мелют новостийные емели,

а мы с котом глядим на окоём…

 

вот ощенится найда на неделе

и мы щенка парижем назовём.

 

 

ОЛЕГ СЕШКО

Витебск

 

О СВАРЩИКЕ СОЛОУХОВЕ

 

О сварщике Солоухове писали в газетах города,

что он для рабочей братии – едва ли не полубог.

Якшается, знамо, с духами, вплетает им искры в бороды

за некие там симпатии породистых недотрог.

 

И, веришь, любили-холили его – постоянно пьяного,

возились с ним, будто с маленьким, стелили ему постель.

Гармонь раздирал до крови он, а после почти что планово

чинил утюги, и чайники, и горы дверных петель.

 

Гудело депо трамвайное, когда Леонид Кириллович,

ручной управляя молнией, в металл пеленал огонь.

Вагоны делились тайнами, друзья собирались с силами,

и, видя стаканы полные, дрожала в углу гармонь.

 

Гулял молодой да утренний, в куртяшке отцовской кожаной,

с красивыми недотрогами сжигал себя до зари.

А спать не хотелось – муторно, врывалась война непрошено,

делила его на органы, крошила на сухари.

 

Он снова сидел в смородине, а там, на дороге, в матушку

с братами и шустрой Тонькою стрелял полицай в упор.

Батяня был занят Родиной, а Тонька хотела платьишко –

смешная такая, звонкая… Уснёшь, и звенит с тех пор.

 

О сварщике Солоухове шептались не больно весело.

А кто его видел спящего? Не даром же – полубог.

До хрипа он спорил с духами, до боли любил профессию

и, знаешь, всю жизнь выращивал смородину вдоль дорог.

 

 

ВЛАДИМИР КЕТОВ

Германия

 

СТАРИЧОК

 

У избушки старый скат набекрень

И окна подслеповатый зрачок.

И сидит перед окном целый день

Тихий маленький сухой старичок.

 

Небо в стёклах отдаёт синевой,

Раму держит проржавевший крючок.

И, по-моему, там нет ничего –

В той дали, куда глядит старичок.

 

Полколодца, да берёза, да сруб –

Перспектива коротка и близка.

Нет дремать под телевизор ему б.

Что же держит у окна старичка?

 

Что он ищет там вдали, за рекой,

Раз не видно ни тропы, ни реки?

Что, от солнца заслоняясь рукой,

Видит там из-под бесплотной руки?

 

Может быть, когда и я у окна

Разберусь, куда глядеть и на кой…

Но пока ещё дорога длинна –

В обе стороны кручу я башкой.

 

Не дорос ещё до мудрости той –

То ли молод слишком я, то ли глуп, –

Чтобы видеть тихий свет за рекой,

А не дерево, колодец и сруб.

 

И не врежутся мне в память пока

Ни стекло, что небу в цвет синевой,

Ни тропинка через луг, ни река,

Ни случайный огонёк за рекой…

 

…Нас по миру разметают года,

Не считаясь ни с добром, ни со злом.

А когда вернусь случайно сюда –

Не увижу никого за стеклом.

 

Заколочено крест-накрест окно,

Отвалился почерневший крючок…

Так что будет мне узнать не дано,

Что он видел там вдали, старичок…

 

 

МАРИНА ПОНОМАРЁВА

Москва

 

НЕ БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ НЕБЕСНЫХ

 

Поговорим с тобой, как прежде!

Не без посредников небесных.

Послушай, папа! Мне здесь тесно…

Я вечно застреваю между

Тугим космическим пространством

И старой брошенной кофейней.

Где запах пряно-бакалейный,

Похож на детское жеманство.

Он проникает сквозь мембраны

Хрущёвок блочных и панельных.

В него ныряю как в безделье,

Не детские врачуя раны…

Когда уходят на Пасхальной1,

То в храме говорят: «счастливый».

У счастья этого кандальный,

Железный привкус, точно сливы

Впитали вкус солёной крышки…

Того, последнего варенья,

Что ты закрыл. Его излишки

Я раздарила.

                    Липкой ленью

Меня советский манит город.

Сбежать сюда малейший повод

Использую. Чтоб по бульварам

Бродить. Всё те же «Промтовары».

Фонтаны в желтизне акаций!

Я, здесь, мелком испачкав пальцы,

Писала на асфальте «Ма-Па».

Пусть он не моден и обшарпан,

Засыпан крошкой антрацита,

Весь перештопан, перечитан

Наш общий город! Город Бога.

Я, папа, ошибаюсь много…

Но поднимая взгляд на небо,

Где клёны, абрикосы, верба

Врастают в точку невозврата,

Где жизнь пока что не измята,

Я улыбаюсь…

                    Знаю – слышишь!

Ведь Бог качается на вишне,

Пасёт гусей в соседней балке

И рвёт за церковью фиалки.

А после греется на крыше.

…Слабеет голос мой охрипший.

А в небе – точка невозврата

Горчит и жжётся, точно мята.

_ __

1 Пасхальная неделя.

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера