АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Алена Жукова

Мадам Дубирштейн


МАДАМ ДУБИРШТЕЙН


 


Никто из нынешних жильцов дома номер 5 по улице Тенистой не знал имени одинокой старухи, занимавшей семнадцатиметровую комнату в коммунальной квартире Каблуковых. К тому времени это была уже последняя нерасселенная квартира в приличном, хоть и старом доме, стоящем в окружении ведомственных построек. Район считался престижным. Из окон верхних этажей можно было увидеть море, которое отделяли от неба стоящие на рейде корабли.
Мало кто из соседей помнил ее заковыристую еврейскую фамилию — Дубирштейн. Кто-то утверждал, что старуха поселилась здесь еще до войны, а ее муж был тем самым архитектором, который спроектировал этот дом. Еще ходили слухи, что она была когда-то богатой наследницей и жила в городе Аккермане в особняке со львами. Может быть, поэтому ее, вечно грязную и дурно пахнущую, называли во дворе Мадам. На самом деле, не случись известных социальных потрясений в истории России, маленькая Эстер, так ее назвал отец, большой знаток библейских текстов и банковского дела, действительно стала бы обладательницей приличного состояния, поскольку была единственным ребенком в семье. Отец тяжело переживал вдовство, долго не мог забыть молодую жену, умершую вследствие послеродовой горячки, и очень настороженно относился к претенденткам на роль мачехи Эстер. В результате он так и не успел жениться до того, как красный комиссар, приставив маузер к его голове, вышиб вместе с мозгами всю мнительность и осторожность еврейского коммерсанта. Девушка осталась сиротой. Особняк со львами был отдан через пару десятков лет пионерам, а Эстер лишилась возможности прожить легко и удобно свою долгую жизнь. Теперь под конец этой не удавшейся с самого начала жизни Мадам Дубирштейн хотела как можно скорее порадовать соседей, не очень счастливую семью Каблуковых, своей долгожданной смертью. Но все как-то не получалось. Смерть добровольно не приходила, а инициативу по ее приближению старуха полностью доверила Богу и соседям.
Жильцы сочувствовали Каблуковым и с пониманием относились к их неприкрытому желанию любым способом избавиться от старухи. Была какая-то несправедливость в том, что семья из четырех человек ютится на двадцати квадратных метрах, а рядом пропадает большая светлая комната с балконом. Людка с больным мужем и двумя детьми измучилась в тесноте и неудобстве соседства с полоумной старухой. Правда, на кухню Мадам давно не выходила, грела чайник у себя в комнате на электрической плите, а что ела и ела ли вообще — это Людку не волновало. Волновало другое: что старуха когда-нибудь их спалит, а если не спалит, то доведет до психушки. В туалет после Мадам зайти было невозможно, воду она не спускала, то есть она пробовала, но тугая цепочка слива ей не поддавалась, а потянуть ее, как следует, сил у нее уже не было. Ясно было, что терпению старших Каблуковых мог наступить конец, и если бы не нашелся бескровный способ разделаться со старухой, то Людка готова была пойти на что угодно.
Часто семейство отходило ко сну со сладкой мечтой о том, что утром старуха не выйдет из своей комнаты, а уже к вечеру, отвезя ее в морг, можно будет прибраться и захватить комнату. То, что их оттуда не попрут, было ясно как день. Во-первых, их много, во-вторых, Славик — инвалид, а у Мадам никакой родни вот уже тридцать лет не наблюдалось. Но каждое утро со щенячьим писком отворялась дверь, и шаркающие шажки затихали в закутке туалета. Людка лежала в постели с открытыми глазами, прислушиваясь только для того, чтобы еще раз удостовериться: "Опять воду не спустила, курва старая" — и в сотый раз пообещать себе упечь ее в богадельню, а если нет, то пусть ее бог простит…
Утром Люда кормила мужа, подтирая вытекающую кашу из его окривевшего рта.
— Что-то наша Мадам совсем плоха стала, — прошамкал Славик, — еле ходит…
После правостороннего инсульта он разговаривал и передвигался с трудом. Работа грузчика в порту — золотое дно — кончилась сразу и бесповоротно. Людка, бедрастая, нечесаная баба, огрызнулась, глянув неприязненно на мужа:
— Она еще всех нас переживет. Скорее я тут дуба дам с вами со всеми. Сквозняком шарахнуло дверь, и Людка выскочила из кухни.
— Ты посмотри, что делается-то! — истошно заорала она. — Дверь нараспашку, приходи, бери. Шалава старая, куда тебя черти носят! Чтоб ты сдохла, — крикнула она в гулкое пространство подъезда, и эхо заметалось среди лестничных пролетов.
Солнце путалось в рваных сетях сухих акаций, билось об окна и падало растекшейся бронзой на землю. Старуха стояла в тени парадного, боясь переступить границу прохлады и оказаться в тягучей жаре летнего дня. Одета она была независимо от сезона в драный габардиновый плащ и шляпу, напоминавшую летнюю панаму, неопределенного грязно-серого цвета. Она переминалась с ноги на ногу и оглядывала слезящимися от солнца, полуслепыми глазами мир, в который предстояло выйти и прожить еще один день никому не нужной жизни. Прошмыгнул мальчик-велосипедист, сплюнув ей под ноги. Она покачала головой и, обогнув плевок, вышла на солнце.
Людка захлопнула входную дверь и вернулась на кухню. Там она застала всю семью в сборе. Тринадцатилетний Валерка пальцами вылавливал черешню из компота, а семилетняя Ириша хмуро сидела, уставившись в тарелку с едой.
— Все, больше не могу, — заявила Людка с порога и плюхнулась на табурет. — Надо что-то делать. Соберем подписи, я позвоню куда надо… взятку дам, пусть забирают ее куда-нибудь. Ну кто я ей такая, чтобы лужи ее вонючие подтирать. Своего дерьма достаточно…
— Ну что ты опять с утра завелась, — вздохнул Славик, — ну сходи опять в архив, может, найдется родня какая…
— Ну что ты мелешь, — набросилась она на мужа, — зачем нам ее родня. Старуху не заберут, а вот комнату оттяпают точно. Тут все по умному сделать надо.
— А давайте я ее пугну ночью, вроде как привидение, она со страху и помрет, — встрял Валерка.
— Сиди, жуй да помалкивай, — прикрикнула на него Людка.
Валерка выловил из компота последнюю черешню и ловким щелчком отправил косточку в Иришкин лоб. Лицо ее ожило и скривилось в плаксивой гримасе. Цыкнув на сына, Людка набросилась на дочь:
— Сколько можно сидеть, жри давай. Кожа да кости.
— Не хочу кашу, — заныла Ириша и попыталась выскользнуть из-за стола. Людка дернула ее за руку и усадила на стул.
— Будешь сидеть, пока все не съешь.
Ириша брызнула слезами в тарелку. На гладкой поверхности каши они оставили кратеры и воронки. Девочка с интересом стала разглядывать причудливый ландшафт. Людка с раздражением отвернулась от дочери и увидела, что сын уже стоит на пороге, готовясь вылететь из квартиры.
— Чтоб, как стемнеет, был дома, — бросила мать, но, похоже, Валерка это выражение усвоил уже давно и не считал должным на него реагировать.
Мадам Дубирштейн, держась за стену дома, медленно продвигалась к цели своих ежедневных прогулок. Ей нужно было пройти метров тридцать до следующего подъезда. На это уходило не менее получаса. Сегодня особенно тяжело давался этот путь. Горячее солнце жарило немилосердно, и от его яркости старуха слепла. Помогала шершавость стены, которая должна была неизбежно привести к Дусиной двери. Если Дуся не пошла в магазин, то нальет супу, а если ушла, то можно подождать, ей не к спеху.
Дуси дома не оказалось, и старуха пристроилась в уголке подъезда, облокотившись о прохладную и пыльную батарею центрального отопления. Беспризорная кошка, потревоженная бесцеремонным вторжением на ее территорию, спрыгнула с батареи на пол, недовольно покосившись на Мадам.
— Ну, извини, — прошептала старуха, — я только Дусю дождусь.
Ждать пришлось недолго. Запыхавшаяся и потная Евдокия, груженная до зубов кошелками со снедью, вернулась домой. Она, как всегда, пригласила Мадам Дубирштейн войти и вскоре поставила перед гостьей тарелку куриного бульона с клецками. Старуха, похлебав ароматной наваристой жидкости, от клецок отказалась, извинившись перед хозяйкой. Она почувствовала, что прожевать их не хватит сил, как не хватит сил сейчас встать и уйти. Евдокия не гонит, но ведь и так понятно, что дел у той по горло. Надо наготовить на семью из пяти человек, постирать, убрать, да мало ли что. Еще она знает, что, когда уйдет, Евдокия тут же откроет окно. Последнее время все чаще не удается дойти до туалета вовремя, а каково ее соседям терпеть такое. Старуха сокрушенно покачала головой. Она отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на суетящуюся у плиты Евдокию. Ее спина, обтянутая розовой линялой майкой, напоминала перевязанный во многих местах батон колбасы. Пухлые руки с крылышками отвисшего жира летали над кастрюлями, казалось, растворяясь в пару и жару кулинарного действа. Мадам Дубирштейн хотелось сказать что-то хорошее этой мягкой, доброй женщине, которая зачем-то жалеет ее, кормит и даже разговаривает. Она собрала все силы и, тяжело встав со стула, произнесла витиеватую благодарность. Евдокия развернулась и в недоумении уставилась на старуху.
— Что это вы со мной не по-нашему говорите?
Это что за язык чудной? Я и не знала, что вы иностранным владеете, надо же, и помнит еще, — удивилась Евдокия.
Мадам сконфуженно улыбнулась:
— Простите, вдруг на идиш сказала, сама не понимаю, почему. Но я хочу вам сказать, если вы так готовите курицу, то вы должны понимать на идиш.
— Ну вы и скажете, и чем это курица такая замечательная? — довольно отреагировала Дуся. — Вот фаршированную рыбу я действительно умею делать по-вашему. У меня с ней вообще одна крупная неприятность случилась. Да вы садитесь, куда спешить, чаю будете?
Старуха с облегчением опустилась на стул и приготовилась слушать. Евдокия начала издалека, долго жалуясь на свою непутевую дочку, очень неудачно вышедшую замуж за алкоголика. Оказалось, что до этого к ней сватался сын большого начальника, и вот тогда как раз и случилось то, что Евдокия по сей день считала причиной расстроившейся помолвки. А дело было так. Отец жениха стал большим начальником после того, как его предшественник проморгал зятя-еврея. Тот полетел с поста вслед за дочерью, которая, плюнув на все, улетела с мужем в Израиль. Забравшись на вершину начальственной пирамиды их ведомства, будущий свекор очень зорко охранял национальную чистоту семьи. Придя в гости на смотрины невесты, был вроде бы всем доволен, как вдруг на столе появилась фаршированная щука и полагающийся к ней хрен. Евдокия гордо заявила, что это ее фирменное блюдо, а секрет приготовления именно такой рыбы передается женщинами их семьи из поколения в поколение. Это как бы их фамильный рецепт. А дело просто в количестве жареного и сырого лука.
— И представьте себе, этот идиот папа спрашивает: "Еще раз повторите, как ваша фамилия?" Я ему и отвечаю: "Квитницкая, что означает в переводе с украинского "цветочная". И знаете, что он мне сказал? "Мне не нравится окончание вашей фамилии". Как я пожалела, что мой Костик, царство ему небесное, не дожил до этого дня. О, как бы он намылил морду этому жлобу. Оксанка после этого надулась и сына его тоже видеть не захотела. Ну что вы на это скажете, Мадам Дубирштейн?
— Я скажу, что он поц, а вы ничего не потеряли.
Дуся усмехнулась и присела напротив старухи.
— Ну вы сегодня меня удивляете. Я раньше от вас таких слов никогда не слыхала. Вы про людей только хорошее всегда говорите, даже о соседях ваших, уж на что поганые, а вы вроде как жалеете их.
Мадам Дубирштейн обмякла и качнулась. Дусе показалось, что та упадет со стула, но старуха вдруг затряслась от смеха и очень ясно и громко выговорила:
— Хамы. Несчастные люди. Дусенька, мне их действительно жаль. Они так мало видели и знают и, самое печальное, так мало хотят…
— Мало! — возмутилась Дуся, отчего сразу покраснела и покрылась испариной. — Да они спят и видят, как вас на тот свет спровадить и комнату занять!
— Их можно за это простить. Я—не самое приятное соседство. Знаете, я никак не могу справиться с организмом. Он не перестает работать. Как ни приказываю, не слушается. Вот зачем-то супу поела, а ведь потом опять не добегу.
— Давайте, я вас до уборной доведу, — предложила Дуся, — на всякий случай.
— Нет, что вы. Мало того, что я у вас ем…
Старушка с трудом встала и, шатаясь, направилась к двери. Под столом что-то чернело. Дуся подозрительно всмотрелась в очертания предмета. Не то куча, не то мешочек какой-то. Она нагнулась и подняла затертый ридикюль, на котором, несмотря на проплешины осыпавшегося бисера, читались инициалы Э. Д. Окликнув гостью, протянула ей находку. Старуха удивилась:
— Как же он выпал? Я ни разу в жизни его не теряла. Вышила после свадьбы. Он всегда со мной. Там все, что у меня есть. Хотите покажу? А то вдруг потеряю совсем.
Дуся не горела желанием рассматривать старухины реликвии. Время подпирало, но для приличия согласилась.
— Буква Э — это меня так называли в детстве, Эстер. Знаете, кто такая Эстер? Нет? Ну и не надо. Хитрая она была, смелая, а я — дура трусливая, в Эру переименовалась. Так дурацкой Эрой и помру.
Старуха высыпала на стол содержимое мешочка. Звякнул тяжелый черный ключ, к которому тряпочкой был привязан плоский английский ключик. Выкатилось грязное колечко непонятного метала. Трясущейся рукой она извлекла несколько порыжевших от времени фотографий и тощую стопочку денег, перетянутых аптечной резинкой.
— Я давно хотела вас попросить, но как-то не решалась. Не хотелось доставлять лишние хлопоты, но вот пенсию платят, мне она ни к чему. Кое-что собралось. Дуся, не откажите. Возьмите эти деньги. Не думайте, это не на похороны. Это для жизни. Купите внукам что-нибудь хорошее. А как меня похоронят, мне все равно. Муж и сын в печах лагерных сгорели. Живьем горели, а после смерти оно даже приятнее, чем гнить где-то.
— Да бог с вами, — возмутилась Дуся, — зачем мне ваши деньги? А похоронить вас не большие траты, лучше живите сто лет.
— Так я уже вроде около этого. Тяжело.
Дуся торопливо стала запихивать назад в ридикюль сомнительные ценности. Надо было выпроваживать старуху.
Путь назад к своему подъезду Мадам Дубирштейн проделала гораздо быстрее. Даже смогла подняться на второй этаж, ни разу не остановившись более чем на несколько минут. Вошла в квартиру. Дверь в соседскую комнату была приоткрыта. Оттуда вытекал красноватый лучик света. Он сполз с багрового штапеля сборчатых штор и метнулся в коридор из духоты каблуковской комнаты. Было слышно, как храпит и кашляет Славик, как капает из крана вода на кухне, как тикают часы. Людки и детей не было дома. Мадам Дубирштейн с опаской прошла на кухню. У крана она остановилась и протянула под капельки сухую ладошку. Они приятно щекотали руку, просачиваясь сквозь плохо сомкнутые пальцы. Собрав с чайную ложку холодной воды, она плеснула в лицо и блаженно рассмеялась. Сдавленный, скрипучий звук собственного смеха удивил ее. В ушах звенел переливчатый, легкий смех молодой Эстер, той, которая, подставив лицо весеннему ливню, кружилась в диком и пьяном танце. Это был май 45-го. Она еще не знала о судьбах мужа и сына. Она была пьяна первый и единственный раз в жизни. Ее смех, будто рвущаяся в небо птица, бился в горле и, срываясь с губ, улетал, чтобы больше уже не вернуться никогда.
Старуха попробовала открутить кран, но сил не хватило. В глубине раковины расползлась паутина мелких трещинок вокруг давно отколовшейся эмали. Она провела рукой по выщербленному дну и улыбнулась. Тогда, много лет назад, чугунная гусятница выскользнула из мокрых рук и разбила молочную белизну новой мойки. Шура, тогдашняя соседка по коммуне, распереживалась из-за своей нерасторопности. У нее подскочило давление, и пришлось вызывать врача. Они с Шурой жили душа в душу. Одинокие немолодые женщины. У Шуры, правда, никто не погиб, просто замуж так и не вышла. Многие считали, что они сестры. Так оно и было, наверное. Когда Шурочка умирала от рака груди, то врач не удивлялся стойкости Эстер, которая сутками не спала, не отходя от постели больной. Сестра, вот и должна. Он только ругал, что проглядела начинающийся разрушительный процесс в организме близкого человека. Рак не был вовремя прооперирован, пошел в легкие, вот и результат. Шура мучилась страшно, даже морфий не помогал. В бреду все время звала Эстер, просила лечь рядом, обнять. До болезни она очень любила поиграть, как маленькая девочка, в доктора или парикмахера. Усаживала Эстер перед зеркалом и начинала причесывать ее тогда еще густые и черные волосы. Потом она строго спрашивала соседку, когда та последний раз сдавала кровь и мочу на анализ и собирается ли наконец провериться у гинеколога. Эстер подыгрывала и жаловалась на тошноту по утрам, на головокружения. Шура вскрикивала и ворчливо заявляла: "Вы, женщина, что себе думаете? Вы же беременны! И не стыдно вам! И где вы только это находите?" После этого они веселились, зная точно, что давно не ищут и не ждут тех, от кого случаются подобные неприятности. А ведь тогда им было около пятидесяти, но, если честно, та и другая подзабыли, что вообще существует такой аспект женской жизни, как близость с мужчиной. У каждой из них были на то свои причины, но никто по этому поводу не страдал. Иногда игра в доктора заканчивалась неприятностями вроде Шуриных обид, когда Эстер отказывалась показать специалисту грудь или низ живота. Эстер ссылалась на застенчивость и необразованность пациента, а Шуркины странности объясняла искалеченной судьбой и лагерной жизнью с тридцать седьмого по пятьдесят пятый. Хорошо, что не загнулась. А странности, у кого их нет? Умирая, Шура прижалась к Эстер всем телом, уткнувшись носом куда-то под грудь. Когда Эстер поняла, что это наконец случилось, она осторожно, как спящего младенца, отняла подругу от груди и увидела такое, что абсолютно и навсегда примирило ее со смертью. На Шурином лице застыло блаженство. Это было похоже на то, что произошло с Мишиным лицом после их первой брачной ночи. Поразительное совпадение она истолковала по-своему. Лучше всего подходило слово Облегчение, но она ошибалась. Это была Любовь.
Каблуковы были какой-то там Шуриной родней. После ее смерти они бросили хозяйство в райцентре и переселились в комнату в коммунальной квартире, но зато в городе, а главное, с хорошей перспективой на будущее, о чем свидетельствовал преклонный возраст соседки и ее абсолютное сиротство. Поначалу все складывалось не так плохо. Эстер особенно радовало появление детей в доме. Но постепенно крутые бедра и локти новой соседки потеснили старушку. Ванная не освобождалась от замоченного белья, в коридоре и кухне растянулись веревки, отвисающие под тяжестью влажных, плохо выстиранных, сперва детских, а потом Славкиных пеленок, распространяющих острый аммиачный дух. Эстер не роптала и даже старалась как-то помочь Людмиле с детьми. Но та запретила им заходить к старухе в комнату.
— Вы меня, конечно, извиняйте, — сказала она соседке, — я брезгливая очень. Вот, к примеру, если волос где увижу или ноготь валяется, так меня уж всю прямо выворачивает. Откуда я знаю, что вы детей за лицо трогать не будете?
Старуха не обиделась, но очень огорчилась. Ей захотелось пореже бывать дома. Пока носили ноги, удавалось исчезать с утра и возвращаться ночью. Время шло, силы убывали, а соседи мучились. Мучилась и Мадам Дубирштейн. Но теперь ей показалось, что она знает, как поступить. Бросив под кухонный стол свой ридикюль и немного подправив ногой, так, чтобы было виднее, она ушла в свою комнату. Прикрыла дверь, улеглась в кровать и представила, как все произойдет. Людка найдет кошелек, в нем ключ и деньги. Жаль, что Дуся отказалась. Вряд ли эти деньги Люда потратит на похороны. Но главное не деньги, а ключ. Ведь чего Людка опасалась больше всего, так это вызвать подозрение, если причина смерти не будет выглядеть абсолютно натурально. А теперь все произойдет так просто. Людка повернет ключ в замочной скважине, и все. Откроют уже потом и скажут, что соседка всегда на ночь запиралась, а чего не выходила пару дней, так это не их дело, а может, и выходила, так они не заметили. "А иначе, если меня не запереть, — подумала она, уже почти засыпая, — то опять утром встану и пойду, попью, поем, обделаюсь, и опять все сначала".
Людка нашла старушкину приманку тем же вечером и все сделала правильно, как и ожидалось. Она заперла дверь, убедившись, что старуха спит. Поразмыслив немного, приняла решение никому в семье не говорить о случившемся и просто уехать всей семьей на день два к родне. Всего-то час электричкой. Люда была не вполне уверена в том, что в момент, когда старуха начнет дергать дверь, не дернется сама. Ведь она не зверь какой-то, но не может она больше так, не может…
Каблуковы вернулись через четыре дня. Как Люда ни торопила их с возвращением, ничего не получалось. Славик не вставал из-за стола и пропускал стопку за стопкой с хозяином дачи, как будто не было инсульта. Дети не выходили из теплой лиманской воды, а сестра просила помочь с "закрутками" — вишня горела на солнце, надо было срочно распихивать ее по банкам. Пока тряслись в электричке, на душе у Людмилы кошки скребли, а когда подходили к дому, она ожидала всего, что угодно. Теперь объяснить, как старушка могла запереть себя снаружи, будет невозможно. Скорее всего, уже и Дуська спохватилась, старуха к ней чуть ли не каждый день шастала, небось уже приходила и заподозрила что-то неладное. На подходе к дому она высматривала "Скорую" или милицию, но все было спокойно. На негнущихся ногах она вошла в квартиру. Дети скривили носы от отвратительного запаха, а Славик тут же обнаружил его источник — перед отъездом он забыл вынести кулек с рыбьей требухой, вот он и завонялся в жаре такой. Люда подошла к старухиной двери, прислушалась. За дверью была гробовая тишина. Она толкнула дверь, и дверь поддалась. У Люды зашевелились волосы на голове. Старуха лежала на кровати, вытянувшись в струночку. Она казалась стройной, длинной и молодой. Люда повернула выключатель, и тусклый свет по-другому осветил происходящее. На кровати лежала мертвая старая женщина. Ее голова была высоко закинута, подбородок надменно выступал, а горбатый нос, казалось, хотел клюнуть свисающую с потолка, обсиженную мухами, грязную лампочку. Люда с опаской подошла ближе и взглянула в лицо усопшей.
— Господи, — перекрестилась Людка, — с чего же она так лыбится, будто хорошо ей, сил нету? Ну, дай ей бог счастья на том свете.
Она вышла из комнаты и торжественно объявила домашним о смерти соседки. Дети радостно завопили, Славик так разволновался, что схватился за сердце. Люда строго пресекла ликование и объявила, что надо все организовать
по-человечески. Денег на похороны не жалеть, пригласить весь двор, а главное, сделать все быстро, поскольку по еврейским обычаям три дня не ждут. Доктор засвидетельствовал смерть без лишних вопросов, и никакой экспертизы, чего всегда боялась Люда, не потребовалось. Единственное, что он сказал, похоже, смерть наступила совсем недавно, буквально пару часов назад. Постель под спиной покойницы была еще теплой. Скорее всего, во сне остановилось сердце.
Похороны получились очень приличными. Мадам Дубирштейн лежала в гробу вся в белом. Соседи шутили, что такой чистенькой ее не видели давно. Было много цветов и венков. Многие дивились Людкиной щедрости, только Дуся ничего не сказала, просто тихо всплакнула, одна среди всех.
Людка объяснила ту странность, что случилась с дверью, обычной житейской ситуацией, когда из-за невнимательности и волнения просто не провернула ключ до конца. Бог отвел, как бы теперь и не виновата вовсе. Теперь настало время вынести весь старухин хлам, сделать небольшой ремонт и можно вздохнуть спокойно.
На субботник по очистке жилплощади была организована вся семья. Дети сваливали в мешки старухины вещи, которых оказалось немало. Люда подивилась тому, с каким безразличием старуха относилась к довольно дорогим вещам. Вот, например, лисья горжетка, шуба панификсовая, все сгнило, рассыпалось. Мехам воздух нужен был, уход, а эта дура старая их в целлофан упаковала. Иришка нашла альбом с фотографиями. Снимков было немного, но на одном из них стояла, облокотившись о колонну, смуглая черноволосая женщина с удивительными глазами вроде больших маслин, которые приносил папа с работы, когда он разгружал греческие суда. Фотография была не такая, как сейчас делают, а жесткая и толстая, вроде картона. Внизу и на обороте красивыми буквами значилось "А. Вознесенский и К. Князев. Фотография и Литография в Симферополе. Высочайшие награды Государя Императора, Его Высочества Эмира Бухарского и Королевы Сербской". Иришка продемонстрировала матери свою находку. Та всмотрелась и узнала:
— Ты глянь, так это ж Мадам, точно. А ничего себе была. Навроде актрисы какой. А расфуфырена-то как, шляпа, перчатки. Какой же это год-то? Гляди, прямо перед революцией. Надо же, точно барыня.
— А я буду такой, — спросила Иришка и уточнила, — когда вырасту?
Валерка залез под кровать и выудил оттуда тапок, старый календарь и связку ключей. Людка прикрикнула на него, чтобы перестал пыль пузом собирать. Нечего там лазить, все выкинем, и баста. Ее хозяйский глаз остановился на связке ключей. Среди нескольких ржавых и, видимо, давно бесполезных был один, который она не могла не узнать. Точно такой она спрятала у себя в комнате за плинтусом. Ей опять стало не по себе. Так что же это получается, старуха сама дверь и открыла, а может, все же дверь не была заперта?
Для верности Людка попробовала открыть и закрыть дверь найденным ключом, и ей это удалось. Но еще она заметила, что на связке нет маленького английского ключа от входной двери в квартиру, а на той был. И это ее успокоило. Значит, старуха, хоть и не могла из дому выйти, с голоду бы не померла — вона сколько еды в Людкиных ящичках: и тебе макароны, и картошка, и масла топленого банка, а в кладовочке — чай, сахар. Так что никто вас, дорогая, голодом не морил. Оно, конечно, сильно вы щепетильная были, могли чужого не взять, но, если бы припекло, как миленькая наелись, напились…
Мадам Дубирштейн уже не могла на это ответить, да и вряд ли бы стала. За долгую жизнь она ни разу не нарушила две заповеди — не лезть в чужую душу и чужой шкафчик. В общем, можно было с ней жить, но Люда считала по-другому. Вскоре тяжелое соседство забылось. Комната была отмыта и перекрашена, и жизнь потекла своим чередом.


CКАЗКА ПРО ОБРАТНУЮ СВЯЗЬ


 


Соня сидела за рулем своей уютной маленькой машины, как на иголках. Она возвращалась с работы, одуревшая от усталости. Перед глазами стояли биржевые графики. Весь день они, как змеи, извивались на экране монитора, и теперь казалось, что на лобовом стекле дождь продолжает чертить кривые и прямые взлетов и падений. Соня работала художником дизайнером в аналитическом журнале, и в статье, над которой она билась весь день, этих графиков было никак не меньше тридцати. В конце рабочего дня, еще раз перепроверив и убедившись, что все на месте, она усмехнулась любопытному совпадению. Речь в статье шла о крупной финансовой компании, которая весьма быстро и успешно развивалась. Все прочили ей большой взлет, как вдруг шесть лет назад возник партнер, который высосал ее активы. Потом произошел раздел, и теперь акции компании находятся "на дне", а все аналитики гадали, как могло такое случиться, ведь у компании были и есть все составляющие успеха — потенциал, активность и несомненная инвестиционная привлекательность. Число графиков в статье соответствовало Сониному возрасту, а шесть лет связи с Марком и безжизненная прямая где-то у нулевой отметки после их разрыва каким-то образом роднили ее с невезучей компанией. Эти аналогии не улучшали настроение. Руки повисли на руле, нога нервно дергалась с тормоза на газ, а пробка на дороге не рассасывалась. Она отключила радио, сморщившись, как от зубной боли. На всех волнах радио эфира проскакивала реклама завтрашнего праздника. Часы показывали время и дату — 7.45 вечера, 13 февраля. Соня уже больше часа добиралась домой и хотела, чтобы завтра не наступило или чтобы она его, например, проспала. Никому быть не нужной в День всех влюбленных, когда тебе тридцать, а ты умница и почти красавица, просто абсурд. Но именно так обстояло дело.
Год назад, 14 февраля, она окончательно поссорилась с Марком и ушла, почувствовав одновременно пустоту и легкость. За шесть лет их совместной жизни слияния не произошло. Как были партнерами, так партнерами и расстались. Каждый извлек свои плюсы и сбросил со счетов минусы совместного опыта. Сначала она просто отдыхала и наслаждалась одиночеством, чувствуя сладость отступающей боли, потом вернулись силы, и она бросилась догонять все, чем жертвовала в надежде создать семью: карьеру, возможность тратить, не задумываясь и не откладывая на "черный день", если Марк опять не найдет работу. Но веселая карусель, кружившая молодую хорошенькую женщину, вдруг заскрипела и завалилась набок. Что-то сломалось. Подруги считали, что Соню заговорили. Так не бывает, чтобы за целый год ни одного, даже хиленького варианта. Она перестала нравиться мужчинам, а они ей. При этом если бы такая ситуация ее устраивала, то не было бы никаких проблем, но Соня никак не могла отделаться от надоедливой мысли, что это приобретает хроническую форму. Пару раз поймала себя на том, что замужняя подруга со щекастыми мужем и точно таким же щекастым ребенком вызывают глухое раздражение. С негативной энергией надо было бороться, и она выбрала путь визуализации позитива. Настраивала себя по утрам, как музыкальный инструмент, стараясь услышать камертон вселенской гармонии. Обычно начинала с образа распускающегося лотоса. Соня была художником и фантазировать умела. Сознание так ярко рисовало картинку фарфоровой хрупкости и белизны его лепестков, что возникали запахи и звуки. Но для полного восстановления положительной энергетики рекомендовалось выудить из подсознания свое первое сексуальное желание. Эта часть удавалась с большим трудом. Она, правда, хорошо помнила, как в ранней юности на уроке живописи с ней случилось что-то непонятное. Стараясь как можно точнее передать все анатомические подробности обнаженного тела юноши-воина работы античного скульптора, Cоня покрылась испариной, ей показалось, что на живот плеснули кипятком. Но это было не больно, а очень приятно. Теперь она старалась этим ощущением дополнить воображаемую картину: река, лотос и античный красавец с отбитым фиговым листком, а там…. Но материализация прекрасного не наступала. Сексуальные образы не работали. Реальность мстила, мелко пакостничая и крупно подставляя. Из последних происков материального мира было посещение салона красоты. Все, что было сделано мужчиной-стилистом с ее волосами, лицом, руками и ногами — было не ее. Словно все это было взято у донора, но не прижилось по причине несовместимости группы крови. Сейчас Соне хотелось только одного — поскорее добраться домой, закутаться в одеяло и вместе с любимым котом Люшиком лежать на диване, уставившись в телевизор.
Этим вечером ее желание исполнилось на все сто. Люшик сопел рядом, а она заснула не раздеваясь. Утром ее разбудила мелодия заводной румбы. Не так давно, по совету подруги, Соня установила ее на своем мобильном. Катя считала, что для возвращения Сони в ряды "самых обаятельных и привлекательных" пересмотреть надо все — от цветовой гаммы и фасона одежды до музыки на мобильном телефоне. Соня нехотя взяла трубку, но телефон молчал. На определителе обозначилось, что кто-то оставил ей текстовое сообщение. Открыв его, она несколько опешила. Текст гласил: "Любимая, я желаю тебе счастья! Ты прекрасна, и я не перестаю любоваться тобой. Твой А.Х." Cоня посмотрела на номер отправителя. Цифры выстроились в длинный и незнакомый ряд явно междугородней связи. Мужчин с такими инициалами она припомнить не могла, скорее всего, кто-то ошибся номером. Отложив телефон, она еще раз вслух произнесла чужое признание в любви и закрыла глаза, настраиваясь на картинку распускающегося лотоса. Телефон опять заиграл и сообщил о новом послании: "Этот день я сделаю самым счастливым для тебя! Готовься… Твой А.Х." Соня решила перезвонить пылкому влюбленному, чтобы предупредить, что его письма не доходят до адресата и попадают по ошибке к ней. На другом конце она услышала механический голос сервисной службы телефонной компании. Прослушав все варианты, по которым, набрав кучу номеров, начиная с единицы, она сможет оплатить счета, заказать новую модель телефона и много всего другого, она не поняла главного, как и кому надо оставить сообщение. Бросив это гиблое дело, она глянула на часы и поняла, что опаздывает на работу. Когда в очередной раз услышала танцевальные позывные, возмутилась, но увидела знакомый номер подруги.
— Любимая, — запела в трубке Катерина, — с праздничком! Только не грусти, без мужиков плохо, а с ними еще хуже, не мне тебе рассказывать. Ну как ты?
— Кать, а кто-то был у нас в классе или на курсе с инициалами А.Х.?
— А что случилось?
— Да ерунда какая-то. С утра эсэмэски идут с признаниями в любви от какого-то А.Х. Скорее всего — ошибка, но вдруг…
— Подожди, подожди… Почему ошибка? Это же Аркашка — Хорек, точно! Он же весь десятый класс по тебе сох.
— Ты чего придумала, какой хорек? Его фамилия Кривцов была, причем тут А.Х?
— Так все же вокруг его Хорьком называли.
— Стал бы он прозвищем таким подписываться! А где он сейчас?
— Говорят, что в тюрьме, а что?
— Фу, глупость какая… Причем тут он?
— А что пишет этот А.Х.?
— Бредятину любовную. Ладно, вечером звякну. Мне бежать надо, опаздываю.
Перед выходом из дома Соня застряла перед шкафом. Месяц назад Катя уговорила ее купить вишневого цвета сапожки. Так ни разу и не надев, Соня отложила их до лучших времен, по крайней мере до тех, когда появится настроение докупить им в тон шарфик, сумочку и перчатки. Сейчас же надо было решить, в чем будет удобнее — в растоптанных серых ботинках или же вполне можно проскочить по тонкому снежку в кроссовках. Из раздумий ее вывел танцевальный мотив, донесшийся из недр сумки. Соня нашарила телефон и прочла очередное сообщение: "Я заказал на вечер столик "У Монэ". Все, как ты любишь. У них даже есть твой любимый вишневый десерт. Заеду за тобой на работу, твой А.Х." Эти строчки, вызвали некоторое недоумение и бредовое ощущение, что адресованы они именно ей. Ведь она тоже любит этот десерт. Ничего себе — совпадение! Постояв еще немного у шкафа, отодвинула ботинки и достала те самые, масляно лоснящиеся новой кожей нарядные сапоги. В голове пронеслась идиотская мысль, а вдруг этот А.Х. действительно заедет за ней и они пойдут в ресторан. Как же она пойдет туда в ботинках? Надев яркие сапожки, растерялась. Нужно было срочно подыскать в своем гардеробе хоть что-то соответствующее по цвету. Переворошив все наряды, убедилась, что болотно-серо-черная гамма, покрывшая, как тина, ее одежду и жизнь, никак не вяжется с радостным цветом и блеском ее обутых ножек. И тут она вспомнила про три красные пуговки. Наконец то самое платье с пуговицами-ягодами было найдено, и она пулей выскочила из дому.
Весь путь от дома до работы ругала себя за глупость, наивные фантазии и дурацкий наряд. Вести машину по обледенелой дороге в сапогах на высоком каблуке было неудобно. Коленки, привыкшие прятаться в джинсы и брюки, вылупились наружу и отчаянно мерзли, но опять зазвучала музыка, и Соня быстро схватила телефон. Звонила секретарша и предупредила, что Главный свирепствует и требует немедленно зайти к нему. Если бы не глупые переодевания, то Соня была бы на работе почти вовремя.
Казалось, что в редакции журнала разорвалась осколочная граната. Все, как подстреленные, бегали с перекошенными лицами по разным траекториям. Ничего необычного в этом не было. Нормальное начало трудового дня. Странной была срочность, с которой Главный редактор требовал к себе художника-дизайнера, оформлявшего вчерашнюю статью. Если учесть, что само по себе появление Главного в офисе в столь ранний час было сродни той самой разорвавшейся гранате, то можно понять, на каких "полусогнутых" туда заползла Cоня. Главный редактор был не один, перед ним сидел симпатичный, коротко стриженный мужчина с красивым загаром и белозубой улыбкой. Он поглядывал на экран лаптопа, но в момент, когда на пороге появилась Соня, что называется, прилип к ней взглядом. Она подумала, что выглядит сейчас полной дурой в этих пошлых сапогах и в облепившем ее крутые формы платье. Главный редактор представил их друг другу, но она и без этого знала, кто этот красавчик. Он был настоящей знаменитостью. Его имя часто мелькало в их журнале, а лицо — на экране телевизора. Однажды она даже сидела с ним рядом на каком-то совещании, только вряд ли он об этом помнит. Мысленно она уже обозвала его плейбоем и отметила про себя, что слухи о его гениальности и почти мистических способностях по части финансовых предсказаний скорее всего правда. Было в его внешности что-то копперфильдовское, и поговаривали, что его вилле на Бермудах мог бы позавидовать даже сам великий фокусник.
Ничего страшного не произошло, просто вчерашнюю статью нужно было срочно переделать. Слава богу, что она не вышла в таком виде! Дело тут не в Соне, а в той везучей компании,
которая вчера в конце торгов взлетела на 200 пунктов и сегодня продолжает резкое восхождение. Иначе, как чудом, это назвать нельзя. Когда Виктор делал предыдущий обзор, над оформлением которого пришлось вчера помучиться Соне, то был чересчур осторожен в прогнозах, хотя намекал на положительные тенденции, но такого! Короче, как ни печально, работу придется переделать заново. Сегодня к вечеру она должна быть закончена. Более того, необходим тесный контакт. Поскольку Виктор ежеминутно наблюдает динамику торгов и делает заключения, то решено, что он будет сидеть рядом с Соней и оперативно руководить процессом. Виктор добавил, что постарается быть неназойливым и почти незаметным. А как же! Весь день она только и делала, что старалась как можно короче отвечать на его вопросы. Ему, кроме биржевых сводок, еще хотелось знать, что думает Соня по поводу финансового кризиса, экологии, войны и мира. Ее лаконичные ответы нравились Виктору, а ей было приятно, что он с интересом вникает в тонкости ее профессии. Несколько раз они случайно ударились лбами, склонившись над компьютером, потом невзначай его пальцы коснулись ее руки, потом он придвинулся слишком близко. Время от времени звонил телефон, но она не отвечала, поскольку видела тот самый номер загадочного А.Х., зато поймала себя на мысли, что раз от разу ей становится все веселее и она почти готова пуститься в пляс под музыку телефонной румбы. Виктор уже не скрывал к ней своего интереса и спрашивал, как могло такое произойти, что они не встречались до этого в офисе, ведь он бывает тут довольно часто. Соня, рассмеявшись, припомнила, как он опрокинул стакан с водой во время совещания в кабинете Главного редактора. Она сидела рядом, пришлось потом сушиться феном. Стакан он помнил, но девушку — нет.
—Вы шутите, Соня, я бы запомнил. Таких, как вы, не пропускают. Вы — настоящее чудо!
Когда Виктор ненадолго отлучился, она прочла новые письма чужого А.Х. Все они были об одном и том же, но Соне хотелось читать это еще и еще: "Дорогая моя, знаю, что ты долго не могла поверить в то, что я рядом. Я и сам сначала прошел мимо. Но теперь все будет по-другому", "Я послал тебе темно-вишневые розы, они подойдут к твоему наряду, только ответь: да или нет". Одно сообщение опять заставило Соню удивиться странному совпадению: "Ты — настоящее чудо! Если хочешь, поедем на Бермуды! Надоела слякоть и зима — впереди солнце, тепло и любовь! Твой А.Х."
Почему именно Бермуды? Но Соня не успела порассуждать на эту тему, как в комнату вошел Виктор. В его руках был роскошный букет тех самых роз. Она уже открыла рот, чтобы задать глупейший вопрос: "При чем тут А.Х?", как он скороговоркой выпалил, что совсем забыл, какой сегодня день, а встретив Соню, тут же вспомнил. Он понимает, что наверняка у такой красивой девушки сегодняшний вечер не может быть свободен, и тот, кто назойливо пытается к ней дозвониться, уже сгорает от нетерпения, но все же… Тут неподалеку есть чудесный ресторан "У Монэ" с потрясающим вишневым десертом, она непременно должна его попробовать. В общем, не согласится ли она хотя бы ненадолго… Да или нет?
Выражение Сониного лица несколько озадачило Виктора, он осекся. Соня поспешила закрыть рот и вернуть на место вылезшие из орбит глаза. Она глотнула воздух и вытолкнула из себя твердое "Да!".
А дальше — дальше было как в сказке. С этой встречи Соня и Виктор уже не расставались.
Вскоре она уехала к нему на Бермуды и стала его женой. Но в тот вечер, после ресторана и вишневого десерта, она, наконец, дозвонилась в телефонную компанию.
— Вы недовольны нашим сервисом? — спросил уставший голос.
— Нет, вы не поняли, кто-то все время по ошибке попадает ко мне и оставляет сообщения, которые адресованы другому человеку, а тот человек их не получает, что очень жаль.
— Хорошо, мы проверим. А вы сами не пробовали отправить сообщение на этот номер?
— Я звонила, но попала к вам.
— А вы напишите.
Действительно, почему раньше это не пришло в голову Соне. Она написала коротенькое письмо: "Дорогой А. Х., к сожалению, вы ошиблись номером. Я совсем другая женщина. Но все равно — большое спасибо".
Через несколько секунд к ней пришел ответ: "Ты она и есть! Будь счастлива! Твой Ангел Хранитель".
Больше, как она ни пыталась дозвониться к нему, не удалось. Но Соня теперь знала — обратная связь существует.
К ЧЕМУ СНИЛИСЬ ЯБЛОКИ МАРИНЕ
Резко вынырнула из сна. Что это было? Остался ритм скачки и глухие удары пяток о твердую сухую землю. Мышцы болели, сердце бешено колотилось, вдруг оно сорвалось и ухнуло вниз. Вспомнила — большое яблоко тяжело упало с ветки в траву. А что же дальше было? Бежала, неслась с табуном лошадей. Или от них убегала? Вроде ничего страшного, а тоскливо как-то. Надо будет у Ленки спросить, к чему лошади и яблоки. Дождь, что ли, опять? Темно. Утро, ведь семь уже. Дерево за окном судорожно бьется, листьев почти не осталось. Еще можно часок поспать. Первая пара в девять тридцать, успею. Все, теперь не засну — о нем подумала. Андрей, что же это происходит? Еще глаза не открыла, как включается картинка с твоим изображением, и так до самого вечера, а бывает, что даже во сне не отключается, тогда наутро совсем дурная хожу. Но сегодня не было тебя, только лошади и яблоки. Это, наверное, после фильма. Ты про это кино вчера весь вечер говорил, называл фамилию режиссера, а я не видела, не слышала, но надо запомнить — Андрей Тарковский. Тезка, то есть, моего Андрюшеньки.
Сегодня опять пойдем к морю гулять. В прошлый раз возле яхт-клуба нашли безлюдное местечко, только на куртку присели, как дружинник тут как тут. Интересно, что же такое Андрей сказал парню, отчего тот смутился и ушел безо всяких разбирательств? Целовались как умалишенные. Губы до сих пор болят. Обещал книгу принести перефотографированную из какого-то зарубежного издания, но писатель русский. Фамилию называл. Как же могла забыть? Позор! Рядом с ним — дурочка необразованная. Интересно, а он тоже это понимает? Конечно, надо больше читать, только все равно он читает другое — журналы, названия которых никогда не слышала, стихи, которые звучат совсем не так, как те, что в учебнике. Ведь она, между прочим, с отличием десятый кончила, даже до медали чуть не дотянула, теперь вот на филфак пошла, а он, хоть и физик-теоретик, а знает литературу в сто раз лучше. Часто, правда, они спорят. Недавно вот разревелась от обиды за Максима Горького. Он испугался, прижал к себе и зашептал горячо на ухо, что готов признать его великим писателем, только чтобы не видеть ее горьких слез. Как же вспомнить, о ком он вчера говорил? Название книги такое короткое, вроде "Они". Нет, кажется, "Мы", а вот фамилия писателя начисто вылетела. Он всегда говорит: "Прочла и тут же забудь, эти книги у нас не продаются, и за них можно в тюрьму сесть". Конечно, поверить в то, что у нас за книги сажают, невозможно, но ему пообещала молчать. А сколько он стихов помнит, и странных таких! Не всегда понятно, о чем они, но когда вслух читает — очень красиво. Почему мы этих поэтов не проходим, может, из-за их непонятности? Хорошо, когда в стихах про природу и любовь все ясно, как у Пушкина. Похвасталась, что может "Евгения Онегина" почти всего наизусть прочесть, так он погладил по головке, как маленькую, и сказал, что это обнадеживает. А что, собственно, имел в виду, что она со временем поумнеет, что ли?
Потянулась и перевернулась на живот, потом опять свернулась калачиком и сложила лодочкой руки в паху. Там было горячо и влажно. Мысли потекли сверху вниз, наполнив жидкостью полость, которая со вчера уже не хотела оставаться незаполненной и теперь сладко болела и пульсировала под руками. Сегодня все произойдет. Родители наконец уехали, а бабушка осталась. Но она подольет ей в чай мамино снотворное. Ничего плохого не будет. Андрей обязательно станет ее мужем, почему нет? Поймет, что он у нее первый. Ей уже скоро восемнадцать. Он, конечно, старше и опытнее. Про девушек своих не рассказывает, но наверняка было их немало, он же красавец и умница, а с ней так осторожен, никогда не настаивает, а ведь мучается, я вижу. В первый же день глаза отвел, когда она в своих брючках-дудочках перед ним вертелась. Потом долго встречались без поцелуев, а коснувшись губами, до дрожи задохнулся. А вдруг он испугается? Про план с бабушкой она, конечно, не расскажет. Лучше всего вообще не говорить, что бабушка дома. Когда снотворное подействует, надо запереть дверь в ее комнату и сказать, что бабушка ушла ночевать к подруге. А вдруг проснется? Надо побольше дать, чтоб наверняка. Ох, ей бы самой сейчас снотворное не помешало или валерьянка какая-нибудь, колотит всю. Оказаться бы с ним рядом, чтобы руками своими жилистыми обхватил и сжал сильно! Дрожать бы перестала, успокоилась, заснула на его плече, а потом бы проснулась…
* * *
Проснулась быстро, судорожно, как от испуга. Он рядом. Тихо. Дети еще спят. Во сне бабушка яблоки рассыпала. Они стучали, подпрыгивая и раскатываясь по полу в разные стороны. Бабушка нагнулась, чтобы собрать, и упала.
Совсем недавно бабушку похоронили. Сердце у нее пошаливало, может, после того снотворного? Вряд ли, давно это было. Просто годы взяли свое. Опять вспомнила ту ночь с Андреем, с тем аспирантом-физиком. Страшно было, больно, но так хорошо, как никогда больше в жизни. Любовью были наполнены тела, слова, дыхание. Простыни тоже были пропитаны любовью. Их можно было выжимать, из них сочилась любовь. Оказалась эта ночь первой и последней. Андрея взяли, и он получил срок за распространение самиздата. Стукнул его научный руководитель, жена которого накатала телегу в партком, застав мужа с аспиранткой-любовницей в постели. В доносе фигурировала книжка "Архипелаг ГУЛАГ", которую она нашла под кроватью после прихода аспиранточки. Руководителя сразу на ковер, а он — поди и скажи, что книжечку эту дал им почитать младший научный сотрудник Андрей Бирман. У Андрея обыск—и на всю катушку. Теперь, говорят, реабилитировали, через восемь лет. А может, он уже вернулся, поэтому опять во сне яблоки и бабушка?
Рядом на тумбочке журнал "Знамя",а в нем все то, что Андрюшка тогда фотографировал, перепечатывал. За что так несправедливо с ним и с нею судьба обошлась? А может, оно и к лучшему. Борис — муж хороший и человек деловой. Скоро уедут они далеко. Будут жить в Канаде. Детей вырастят в нормальной стране. Что же так неспокойно на сердце сегодня? Если бы они вдруг с Андреем встретились, неужели бы все началось сначала? Наверное, нет. Все проходит… Или не все? Бешеная была после него, все не то и не так. Борька самый терпеливый оказался. Хоть и не доктор, а точно, любил, как лечил, настойчиво и упорно, по капле в день. Сутками не отходил и никого не подпускал, и так до самого излечения, пока в ней не забилась новая жизнь и не шарахнуло по ушам свадебным маршем.
Она потянулась, перевернулась на спину, а потом опять скрутилась клубочком. Хорошо ей, уютно. У Бори даже во сне брови сдвинуты. Тяжело идет их новое дело, постоянно нервничает. Везде бандиты и бюрократы, всем плати. А все для нас. Ничего ему не надо, только процесс игры и поиска. Правда, становится все азартнее и прижимистее. Саньке велосипед какой-то навороченный не купил, тот расстроился, сказал, что папа жмот. У мальчишек должен быть перед глазами положительный образ отца, а Боря все реже дома бывает. Она, конечно, старается правильно их воспитывать, но без него тяжело. Ничего, вот уедем, новая жизнь начнется.
Надо постараться опять заснуть. Дождь, что ли, на улице? В окне небо темное, тяжелое. Соседнюю многоэтажку туманом размыло, сквозь который несколько желтых пятен светится. Господи, это в такую рань кто-то уже встал, наверное, завтракает, на работу собирается. А ей уже никуда не надо спешить. Хорошо, только внутренний будильник всегда на семь. Последнее время просто с ума сходила на работе. Что ни день — потрясения, то газету закрывают, то перепродают, а после дефолта вообще кисло стало. Хорошо, Борька их деньги вовремя из страны увел на будущее место жительства. Через неделю она уже будет просыпаться в другом доме, под другим небом. Как оно там будет? Закрыла глаза и постаралась представить их дом за океаном, который еще не видела, но Боря плохого не купит. Фотографии впечатляли, особенно большие елки вокруг и трогательная березка на бекярде, по-нашему, заднем дворике. Еще он говорил, что где-то поблизости парк, в котором целая аллея яблонь, но яблоки никто не срывает, они падают в траву, и только иногда под деревьями можно увидеть одинокую фигуру пожилой женщины, собирающей паданки. Наверняка из наших, утверждает Боря. Какая-нибудь воронежская старушка не может перенести, что добро пропадает, вот и собирает на вареньице для внучат. Они, конечно, жрать не будут, как и все, что им приготовит бабуля, поскольку дети в той стране очень быстро привыкают к местному фастфуду, и Боря уже сейчас предупреждает, чтобы я с первого дня взяла этот процесс под контроль. Возьму, куда денусь, то есть из кухни буквально не выйду. Ну и ладно, пора осваивать профессию домохозяйки. К черту газету, планерки, скандалы, расследования. И небезопасно становится. Жизнь дороже. Страшно в подъезд собственного дома зайти. Время пришло всерьез детьми заняться. Ради них и едем. А может, там еще девочку родить и назвать ее как-нибудь странно-иностранно, вроде Ребекки. Нет, ужас, какой, почти как Дебора! Лучше уж Джесика или Мэгги. Ладно, там разберемся…
* * *
Веселая, кудрявая девчонка побежала по яблочной аллее, прыгнула под дерево, упала в траву, и вдруг громадные, тяжелые яблоки посыпались на голову маленькой дочки.
— Даша-а-а!.. Родная-я!.. Осторожно!.. А-а-а!…
Она с криком подскочила в кровати и поняла, что это сон. Дашка сопела рядом. Опять приползла ночью из своей комнаты к маме под одеяло. Хорошо, что не испугала ее и не разбудила криком своим. Мальчишки, надеюсь, тоже не слышали, их спальни этажом выше. Внутри дома тишина, а снаружи дождик журчит по водостоку, барабанит по крыше. На елке за окном белка прячется, скоро вылезет и на окно прыгнет за орешком. Дарья ее подкармливает и зовет Кирой. Английское squirrel ей удается плохо, как и маме, и поэтому по обоюдному соглашению белка превратилась в Киру. У дочки непонятно откуда появилось грассирующее Р, и она, как камешек, перекатывает его во рту. Давно перестала этот камешек катать на папином имени. Боря приезжает теперь три, может, четыре раза в год, Даша успевает забыть его капитально, и не только она. Собственные тело и душа тоже уже не откликаются на короткие появления мужа. Когда на курортах соединяются, Борис с трудом входит в роль семьянина. И если заботливого папу еще удается сыграть, то истосковавшегося мужа все реже и реже. А ей все тяжелее изображать верную жену. Последний год вообще многое перевернул. И, что самое ужасное, ни он, ни она не задают друг другу вопросов. Каждый допускает наличие третьего, совсем не лишнего, в их сложившейся ситуации. Вчера Боря позвонил в тот момент, когда не могла не то что говорить, но и дышать. С трудом совладала с голосом, который срывался на стон, когда в развороченной постели ее тело, как глину, разминал новый любовник. Боря попросил телефон знакомого брокера. Перезвонила через несколько часов, дома его уже не застала, мобильный молчал. Может, он был занят тем же, что и она. Только вот нет у нее права на отключенный мобильник — на ней дети, мало ли что.
Лежа на спине, потянулась и осторожно, чтобы не потревожить дочь, повернулась на живот. Побаливали поясница и бедра. Хорошо бы проверить, не осталось ли синяков. Силен мужик, измотал, но с удовольствием и самоотдачей, отчего в висках стучало и в глазах темнело. Так было только в молодости с тем физиком Андреем. Интересно, как он, где, с кем, вспоминает ли? А ведь удивительно, если к ней уж кто в постель сваливается, так крепко Андрюшу напоминает. И этот похож, правда, по-русски ни слова. Да и не нужны теперь ей слова, ни русские, ни английские. Все просто и понятно, по крайней мере честно. Хорошо бы с таким махнуть на Карибы или в Мексику. От аборигенов его будет не отличить, когда покроется свежим загаром. Андрюшу тоже всегда принимали то за грека, то за араба, а был он просто красивый еврейский мальчик с грустными глазами и терракотовым телом, сухим и горячим.
А с Тонни она познакомилась в Кингстоне на риэлэстейт-семинаре по продаже "грязных" домов. Он очень много вопросов задавал докладчику по домам-плантациям. Особенно его поразил тот факт, что те дома, которые используются хозяевами под выращивание марихуаны, имеют повышенную температуру. Ночью, когда вертолеты специальными приборами с инфракрасным излучением замеряют температуру, эти дома сразу светятся. Тогда она подумала — наверняка покуривает, но ошиблась. Как выяснилось, ни вредных привычек, ни слабостей. Диета, вода, спортзал, массаж, маникюр и загар. В профессии уже лет семь. Успешен, деньги есть, семьи нет — идеальный вариант любовника и не только, но как-то скучно. Вчера он пытался выяснить, что не так в моей семейной жизни. Смешные вопросы задавал, еще смешнее выводы делал. В общем, все свелось к утверждению, что поскольку я изменяю мужу, то, значит, у меня есть планы с ним развестись, а иначе быть не может, ведь я достойная женщина. Я даже постеснялась переубеждать. Он вряд ли бы понял, если бы стала рассказывать, как люблю Борю, как скучаю, как разлуки и такие вот Тонни и Тани разрушают нас или помогают, не знаю, не знаю… А, может, Борька все же успокоится? Но непохоже. Игра идет по-крупному. Полез в болото политики, теперь еще опаснее туда переезжать. Раньше боялись, что через детей к кошельку доберутся, теперь уже ставка — безопасность и жизнь. Вот так и проживает она заложницей в чужой игре. А ведь это все с того физика началось и в ее жизни, и в стране. Они раскачивали систему, боролись за свободу, а она платила одиночеством. Если бы не дети, то к чему все это? В последний приезд муж расчувствовался и стал восхищаться тем, как она их воспитала, как сумела удержать любовь к нему, как он благодарен за все и обещает устроить так, чтобы они ничего не боялись, переехав назад в Россию. Самое интересное, что он уже плохо понимает, чего на самом деле хотят его дети. Тот праздник, который на них обрушивается на родине, они расценивают как отдых, каникулы, а жизнь и будущее они теперь видят с другой точки зрения, именуемой западным менталитетом. Они замечают и понимают то, что Боре в голову не приходит. Не прощают они той папиной жизни — езды без правил, бизнеса вне закона, милосердия ради собственной выгоды. И планы отца по воссоединению семьи воспринимают только с оговоркой, что за ними останется свобода выбора. Они не станут заложниками, как она, как те, кто живет там. Они действительно по-настоящему свободны. А ей остается только одна свобода — безнаказанно пускать в постель незнакомых мужчин, когда не может совладать с гормональными бурями, накрывающими посильнее, чем в молодости. Семейный доктор утверждает, что это нормально для переходного периода, имея в виду тот плавный переход из детородной в другую, уже не такую тревожную и проблематичную фазу сексуальной жизни. Тонни сейчас вроде витаминчика, помогает держать в форме тело и мозги. Детям нужна мама со здоровой психикой.
Она прикрыла одеялом дочку, погладила по вспотевшей во сне головке. Смешно, но ее верхняя губка вырезана по итальяшкиной выкройке. Уже несколько раз Дарью принимали за его дочь. Тонни был этим польщен и действительно находит в Дарье какое-то сходство с калабрийскими женщинами их рода. Она видела его сестру — простоватая, низкорослая, но лицо и улыбка Мадонны. Недавно провели у озера целый день. Шумное итальянское семейство понравилось Дашке, особенно младший отпрыск семьи ДеCико. Можно было биться об заклад, что эти два карапуза влюбились друг в друга. Марчи протянул Даше свое яблоко, она ему свое, и они ели, поочередно откусывая от двух плодов. Когда кончился пикник и все пошли к машинам, поднялся рев, полились слезы. Дети не хотели расставаться. Вечером перед сном пришлось пообещать Дашке, что они скоро опять пойдут в гости к Марчи и, конечно же, мама согласна, что Марчи будет Дашкиным бойфрендом.
— Что же это нас, подруга, на итальянцев потянуло? — прошептала, улыбнувшись дочке. — Не пора ли намекнуть папе о римских каникулах, похоже, мы уже созрели.
Закрыла глаза и попыталась представить Рим. Две пары ног побежали по ступенькам бесконечной лестницы. Потом чьи-то сильные, жилистые руки подхватили и поволокли с головокружительной быстротой вниз, к морю, растекающемуся и блестевшему, как масло, у подножия горы. "Почему море? — подумалось ей. — Почему гора?… Где сад, дождь, яблоки, где Андрей? Почему так тихо, где Даша?"
* * *
Проснулась опять, уже третий раз за ночь. Что-то разладилось в голове. В момент пробуждения кажется, что и не спала вовсе. Опять за окном моросит, жалобно поскуливает ветер в проводах и в душе. Стоп, во сне опять Дашу искала. Надо снова попробовать дозвониться в ее мичиганскую общагу. Сессия ведь уже закончилась, могла бы и позвонить. Паршивка, звонит только по праздникам и по необходимости, а просто так, как же, дождешься. Наверняка опять любовный кризис. Это ничего, это хорошо, не смертельно, а для творчества — самый раз. Последняя серия фотографий была просто удивительной. Итальянец, конечно, модель хорошая, выразительная, но что с этой моделью по жизни делать будешь? Разве что в постельных целях. Так ведь капризничает и мучает. Но Дарья, слава богу, не в маму. Никаких жертв, терпения, зависимости, но и привязанности тоже. Запросто может исчезнуть надолго, забыть позвонить, поздравить. Может находиться в часе лету от Москвы, но не долететь, а вместо этого оказаться в Австралии. Мальчишки — они другие. Установили очередность и давай по кругу звонить, уже даже некое расписание прочитывается. В выходные отзваниваются по старшинству — сначала Санька из Сант-Хозе, потом Лешка из Торонто, потом их жены, потом внуки. Обещали собраться на пятилетие со дня смерти отца, то есть в этом ноябре. Младшие еще не видели Москвы, интересно, понравится ли? После гибели Бори в автокатастрофе никто не хотел верить, что это Судьба заказала его пьяному дальнобойщику, а не спецслужбы или какие-то бандиты. Она сама долгое время была уверена, что Бориса убрали политические противники, но следствие доказало трагическую случайность, в которую поверили все, кроме ее детей. Они уговаривали уехать из России, но она отказалась. Никому не говорила, что есть еще одна причина, кроме Бориной могилы. Она пыталась разыскать Андрея, не для чего-то, просто снится он ей часто. Уже два года как ищет, но безрезультатно. Одна тетка в архиве сказала, что не там ищет, что все умные евреи уже давно уехали, скорее всего Андрей тоже. Она чувствует, что они обязательно встретятся, что мир тесен. И чем дальше, тем больше сужается, так ей, по крайней мере, кажется. Возможно, это теперь касается ее собственного узенького мира, состоящего из четырех стен, книг, телевизора, телефона. Все труднее передвигаться. Сердце ухает филином в груди, давление, одышка. Надо гнать плохие мысли, перестать мусолить в голове свои и чужие беды. Потому и не спится мрачной бабке, что ничего светлого вспоминать не хочет. Нудно ноет душа, поскуливает ветер за окнами. Хорошо бы крючочком памяти поймать петельку и вывязать красивый, хороший сон. Скорее бы снотворное подействовало.
Закрыла глаза, попыталась поглубже вздохнуть, хотела повернуться на бок, но замерла. Тупая игла вонзилась в подреберье. Рукой нашарила простыню, скомкала в кулак. Вдруг разжала пальцы, выдохнула и увидела, как… Ветер поднял нагретую солнцем пыль. Она взлетела над проселочной дорогой и закрутилась в смерчик, веселенький, как юла. Разрастаясь, он втянул в себя легкий сор, золотистых мух и маленьких птиц, расшвырял ворох листвы и принялся за яблоки. Он терзал деревья, раскачивал, тормошил. Яблоки падали, глухо ударяясь о землю. Андрей собирал их в подол рубахи, но не удержал, выронил. Они посыпались, катясь и подпрыгивая на ухабах дороги, извилистой и длинной, идущей под откос в никуда…

К списку номеров журнала «СОТЫ» | К содержанию номера