АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анатолий Либерман

Литературный обзор

История

Семен Резник, Цареубийство.  Николай II: жизнь, смерть, посмертная судьба.  Санкт-Петербург: Алетейя, 2018.  355 с1.

 

Веками честолюбивые люди рвались к трону, и веками их убивали, ослепляли, оскопляли и в лучшем случае изгоняли.  С царскими невестами и женами дело обстояло не лучше.  Их душили, топили, обезглавливали, и иногда ссылали в монастырь, и там отравляли.  Как ни странно, и наши современники мечтают стать президентами, премьер-министрами, канцлерами.  В этом отношении российская история до 1917 года банальна и скучна своей предсказуемостью.  Сегодня сюжет цареубийства мало кого бы тревожил, если бы не судьба Николая II и его семьи.  Ради нее Резник и написал книгу, которая, как и всё, что он пишет, читается на одном дыхании и основана на исчерпывающем знании фактов.  Но не следует упустить сквозную мысль, которая проходит через всю эту книгу: абсолютная монархия тем отличается от деспотизма, что она легитимна, а деспотизм держится силой, и именно сила была сутью русского самодержавия на протяжении всей русской истории. Этот принцип, эту «доминанту» унаследовала и советская власть.

Гибель царской семьи не может не вызывать ужаса, но она лишь эпизод в бесконечной череде большевистских зверств: так же расстреляли или довели до смерти миллионы семей.  Сколько бы ни объявляли Николая II великомучеником, сколько бы ритуальных танцев ни организовывали вокруг дома Ипатьева, никуда не деться от того факта, что, окажись на троне талантливый, а не безвольный и поэтому непредсказуемый самодержец, он мог бы притормозить и уж во всяком случае не ускорить сползание России в пропасть.

Но возникновение выдающихся людей едва ли подвержено каким-либо закономерностям. Почему-то в начале тринадцатого века в Германии появилась плеяда гениальных поэтов, а потом всё затихло почти на 600 лет (тем временем в Англии в елизаветинскую эпоху объявился Шекспир и не он один), а потом вдруг снова чудо за чудом.  Такое же чудо — вся европейская литература и музыка XIX века.Подобных примеров не так уж и мало. Даже Энгельс, вооруженный самой-самой передовой теорией, сказал по этому поводу несвойственную ему банальность: эпоха Возрождения нуждалась в титанах и произвела их.  Другие придумывают свой флогистон вроде пассионарности Льва Гумилева.

Одно ясно: на царей, если начать отсчет хотя бы с Александра I, России не везло, а на последнего — особенно.  Людей моего поколения мучили семинарами о роли личности в истории. Считалось, что у истории есть объективные законы, открытые историческим материализмом (он же научный социализм, он же марксистско-ленинская теория), и что «личности» могут только подтолкнуть или замедлить неизбежность продвижения к сияющим вершинам. Где они, эти вершины? А «личности», как выяснилось, способны на многое.

Резник начинает издалека и уделяет сорок страниц давним и даже древним временам: Рюриковичи, смута, Романовы, вторая смута и псевдо-Романовы; но книга посвящена заключительному акту. Николай Александрович Романов, как с полным основанием замечено в начале второй части, наверно, прожил бы долгую, мирную и по обывательским понятиям даже достойную жизнь, если бы родился помещиком средней руки, а не наследником престола, самодержцем и полновластным хозяином огромной страны.

Его слабость и неспособность управлять видели все: и те, кто искренне любил его, и те, кто презирал. Воспоминания и дневники самых разных людей рисуют одну и ту же картину. А сам он был раздвоен: шарахался из стороны в сторону, но постоянно помнил, что он помазанник Божий. Вечно колеблющийся, по природе своей невластолюбивый, он уверовал, что, какой он ни есть, его поступками управляет Провидение, и раскачивал страну тогда, когда ей был необходим хорошо продуманный курс.

Нутро у него, как у его отца, было черносотенное, но тот оказался глыбой, а этот — былинкой на ветру. На горе, инстинкт неизменно склонял эту былинку в сторону, гибельную для общества. Его действия вызывали отчаяние даже у близких родственников и у самых убежденных монархистов, которые мечтали о его отречении или неожиданной смерти. Беда углублялась положением в семье: парадом командовала напористая и неумная жена, а наследника ждала ранняя смерть.

Портрет последнего царя, нарисованный в книге, совершенно объективен. Цитируются люди, хорошо знавшие Николая, и все говорят одно и то же.  Время от времени Резник подолжает свою давнюю полемику с Солженицыным, который в критике царских порядков всегда готов был видеть посрамление России. Николай обладал почти непостижимой способностью в любой ситуации делать самый худший ход, предавая друзей и обманывая советников. Он был лжив и по-своему коварен.  В самом начале царствования, запуганный истерикой своего дяди, он (вопреки согласованному решению!) приказал строить порт не в Мурманске, а в Либаве. «Он пожертвовал важными стратегическими интересами России ради того, чтобы порадеть родному человечку» (с. 59).

А потом была Ходынка. Николай мог быть бессмысленно строптивым и праздненства после такого кошмара не отменил. Все его упрямства вели к катастрофам, но царь оказался необучаемым. «Я не исключаю, — пишет Резник, — что в душе он скорбел о невинных жертвах.  Кроме того, он не мог не усматривать зловещего  символа и в том, что беда пришла в дни коронации. При его склонности к мистике он должен был видеть в ходынском несчастье предзнаменование будущих испытаний и бедствий. Если его смятение не бросалось в глаза, то не потому, что он не испытывал смятения.  Прятать свое душевное состояние под маской почти дегенеративной заторможенности уже стало для него второй натурой.  А то, что, явившись на бал, он выставил себя бесчеловечным монстром, — это он высокомерно игнорировал или вовсе не сознавал» (с. 63-64).

Дальше пошла знаменитая министерская чехарда: ничтожный Сипягин, всеобще ненавидимый Плеве (обоих убили террористы) и прочие. Резник называет Николая коронованным революционером, и действительно никто не способствовал успеху революции больше, чем он.  Самыми трагическими событиями, приведшими режим к краху, были две войны: японская и Мировая. Первую начали безмозглые авантюристы; участия во второй можно было избежать (не забудем, что Николай и Вильгельм были кузенами). Хотя ответственность за японскую авантюру, а значит, за Кровавое воскресенье и 1905 год, несли советники, главным виновником был царь.  Всё, что могло принести стране пользу, увядало под его взглядом. Как положено бездарному человеку, он искал общества льстецов и людей еще более мелких, чем он сам. По словам Витте, «его величество по характеру своему с самого вступления на престол вообще недолюбливал и даже не переносил лиц <…> твердых в своих мнениях, в своих словах и своих действиях» (с. 64).  Дальнейшие события вчерне известны всем.  Главное из них — Манифест 17 октября и созыв Думы.

Дарованная (и постоянно ущемляемая) свобода прежде всего обернулась волной чудовищных еврейских погромов. Главу эту Резник назвал «Эпоха Витте», хотя в погромах был виновен, конечно, не Витте.  На место Витте царь поставил Горемыкина, но заправлять делами стал дворцовый комендант А. Ф. Трепов (не путать с гораздо более известным В. Ф. Треповым) — в сущности, пешка, но злая.  Его скоропостижная смерть несколько замедлила курс государственного корабля к гибели. Первым человеком (после царя, конечно) сделался Столыпин.  Он получил в наследство нерешенную земельную реформу.

Как и можно было ожидать, в описании предреволюционных событий Столыпину Резник посвящает одну из самых подробных глав, но не замельная реформа занимает в ней центральное место, ибо Резник прослеживает путь монархии к гибели, а не историю отношений в пореформенном сельском хозяйстве.

В сегодняшней России объективный разговор о Столыпине невозможен. С подачи Солженицына (или во всяком случае, при его активной поддержке) Столыпин превратился в несостоявшегося спасителя отечества и в объект почти истерического культа.  Общественное мнение славит Столыпина, как позавчера славило величайшего гения всех времен и народов (причем славило и без понуканий): вспомним обстановку на его похоронах.

Резник (с. 123) среди многих других источников упоминает собранную А. Серебрянниковым и Г. Сидоровниным книгу «Столыпин.  Жизнь и смерть» (Приволжское книжное издательство, 1991).  В конце семидесятых годов я случайно познакомился в Нью-Йорке с Александром Серебрянниковым, и он подарил мне первый вариант этой книги, предназначенный для нелегального распространения в СССР и в продажу не поступавший.  К тому времени я был наслышан только о столыпинских галстуках, столыпинских вагонах и прочих ужасах, в том числе о поддержке Столыпиным кулаков, а не столь милого большевикам беднейшего крестьянства, и понадобилось долгое время, прежде чем в столыпинском буме я научился различать полутона.

Николая II окружал разный народ: от Победоносцева и Плеве до Витте и Столыпина, но у этого царя был безошибочный инстинкт: он, как сказано, не выносил ярких и самостоятельных советников, которые его «заслоняли» (а заслонить его было несложно), то есть жил по хорошо известному закону: люди первого класса окружают себя первоклассными сотрудниками, ибо им конкуренция не опасна; люди второго класса вербуют помощников третьего класса, и так далее, пока, чтобы удержаться на плаву, работники не начинают притворяться, что они глупее, чем они есть на самом деле; в результате выживают самые неспособные и безынициативные.

Столыпин был ярким и талантливым человеком. Если бы не выстрел Богрова, он бы в любом случае не удержался наверху, но на протяжении пяти лет, которые были ему отпущены, он не мог не лавировать, не уступать и не подчиняться завистливому самодержцу, который его не выносил по определанию. 

Путем различных махинаций Столыпин ухитрялся обходить постоянно разгоняемые Думы и осуществлять некоторые из намеченных им планов.  С моральной точки зрения его действия не вызывают особенного энтузиазма, но согласимся, что политика, а тем более большая политика — в любом случае дело грязное.  Наиболее вероятно, что его аграрная реформа даже и при другом царе успеха бы не имела. Американское фермерство стало возможным потому, что масса свободных, вооруженных переселенцев, которым уже нечего было терять, занимала необозримые земельные пространства, сгоняя индейцев и устанавливая на «целине» свои законы.  Штат за штатом включался в республику (а не в монархию), сохраняя значительную долю независимости.

В России же речь шла о переселении недавних крепостных, веками связанных с общиной (миром), хотя и мечтавших о больших наделах, но не уверенных, что им стоит двинуться в далекую Сибирь, то есть не сделавших того главного шага, который колонисты Нового Света уже сделали.  Их манили помещичьи угодья рядом с домом.  Отваживались самые инициативные, работящие и готовые начать жизнь сначала, то есть будущие «кулаки».

Быть может, успешный опыт переселенцев увлек бы домоседов и за сто лет (без мировых войн и всего того, что принес нам двадцатый век) Россия стала бы в чем-то похожей на Америку, но лишь в чем-то.  Столыпин говорил: «Дайте мне двадцать лет, и вы не узнаете России».  Почему именно двадцать? Этот прогноз сродни тому, что «нынешнее поколение советских людей» будет жить при коммунизме: нельзя было в таком темпе превратить класс общинных крестьян в класс свободных фермеров.  К тому же со свободами в России дело обстояло не лучшим образом. Но главное, что даже двадцати лет ни у Столыпина, ни у России не было; страна кипела и разваливалась на части. Разговоры о несостоявшемся спасителе отечества — демагогия на уровне прогнозов Энгельса о всеобщем изобилии при социализме, надежды на чудо электрификации и утопической программы партии при Хрущеве. Но, конечно, суть столыпинской реформы состояла в ликвидации собственности на землю; переселение было ее побочным продуктом.

Резник подробно останавливается на военно-полевых судах и на манипуляциях с законом («ведущим методом государственной деятельности Столыпина», с. 139).  Уже входил в силу Распутин, усердствовал Азеф, шла цепь провокаций Охранки, в которых активно участвовал Столыпин, сам павший жертвой ее деятельности. Его гибель порадовала царя, который успешно скрыл важнейшие детали преступления.  Странно, что нынешняя Россия обожает и Николая, и Столыпина.  Подводя итоги, Резник пишет, что «Столыпин действовал в рамках, определенных царем, а тот упорно рубил сук, на котором сидел» (с. 171).  И, как мы знаем, подрубил.

Казалось бы, что в кошмаре последнего царствования еврейский вопрос должен был занимать последнее место. Предсказывал же Победоносцев (это высказывание цитирует, конечно, и Резник), что треть евреев вымрет, треть эмигрирует, и треть перейдет в христианство («ассимилируется»). Предвидеть Гитлера и Сталина он не мог, но «совиные крыла» не помешали ему составить верный прогноз. И всё же евреи ни на один день не сходили с авансцены. Именно тогда прогремело дело Бейлиса.  Независимо от него то тут, то там «раскрывались» очередные ритуальные убийства, и слово погром навсегда вошло в европейские языки.  Смутьянами, вызвавшими революцию 1905 года (а потом провалы на фронте и следующую революцию), были объявлены «жиды и студенты».  Да еще и Столыпина застрелил еврей Богров.

Ущемление евреев шло вразрез с царским манифестом. Оно приносило России вред и дома, и на международной арене. Столыпин не был юдофилом и жил «по правилам», но он был умен, и кабинет министров поддержал его: ограничения в отношении евреев следует серьезно ослабить.  Царь же ответил так: «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, — внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя.  До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала.  Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что  сердце царево в руках Божиих» . Да будет так» (с. 165).  Какова гордыня!  Какая уверенность, что с ним разговаривает Всевышний!  Столыпин испуганно отступил. Так была упущена возможность ликвидировать важный очаг революции: не «смутьянов» успокоить, а дать обездоленным людям гарантированные конституцией гражданские права.

Далее идет глава «Эпоха Распутина (1911-1916)». Об этой эпохе знают (пусть только понаслышке) если не все, то многие: очень уж колоритной фигурой был всемогущий старец.  Не совсем забыта сегодня и А. А. Вырубова (Аннушка).  Если нужна была тому обреченному царству фигура, ставшая символом абсолютного разложения, судьба позаботилась о достойном кандидате с говорящей фамилией. Но всего поразительнее нынешнее вторичное приобщение «Нашего Друга» к лику святых.  О нем идут научнейшие споры вплоть до утверждения, что было два Распутина: великий праведник и его одиозный двойник, естественно, продукт иудейского заговора, а смерть праведника — это ритуальное убийство. Чему ж удивляться: было ведь два «Юрия Милославских», а убийцы в России все на одно лицо. Резник иронически замечает, что любит двойников: «с ними жить лучше и веселее» (с. 174).  Жуткое это веселье, когда не О. Платонов, а Солженицын вводит в распутинскую вакханалию евреев. Неужели, как спрашивает подсудимый в фильме «Нюрнбергский процесс», мы должны пройти через всё это снова?

Распутин возник в ту пору, когда уже ничто не могло спасти династию, и, конечно, не в одиночку он управлял империей, хотя по его приказу смещались и назначались министры. «Распутин, распутинщина были следствием, а не причиной гангрены, разлагавшей государственный организм.  Трупные пятна проступали и в таких событиях, к которым старец вообще не имел отношения» (с. 177).  Не он вдохновил дело Бейлиса, и он был против участия России в войне. Но именно мировая война с вызванным ею взрывом патриотизма отсрочили крах.  Я не стану комментировать последние кадры фильма ужасов: катастрофы на фронте и решение царя принять должность главнокомандующего.  О них подробно рассказано в книге. Резник только не описывает убийства Распутина: к сюжету в Юсуповском дворце ему было добавить нечего. 

Если верить художественным предвосхищениям, то заключительные страницы «Господ Головлевых» — это почти прообраз конца господ Романовых.  «Но связанные с ликвидацией Гришки иллюзии быстро развеялись. Распутинщина оказалась шире, глубже, масштабнее Распутина, она его пережила, хотя и ненадолго.  …  Больше не оставалось сомнений: спасти страну и армию может только устранение самого коронованного революционера» (с. 228-29). «Он и был устранен, но слишком поздно» (с. 171).

И снова я пропущу главу о роковых событиях: отречение Николая, его безумный шаг отречься за себя и за сына и расстрел царской семьи.  То, что писали советские источники, подтвердилось: расстрел произошел по указанию Уральского Совета и вопреки планам Ленина. Этот результат можно было предвидеть: царь (которого всё равно бы казнили) нужен был Москве живым для громкого исторического процесса, как случилось в свое время в Англии и Франции.  Заметим, что, когда Временное правительство попыталось отослать августейшую семью за границу, ни одна монархия ее не приняла.  Во главе расстрельной команды (восемь или девять человек: все русские и, возможно, один латыш) был еврей Я. М. Юровский  (с. 258-59).  Тут уж ритуальное убийство налицо.  То, что большевики, хоть Троцкий со Свердловым, хоть Зиновьев с Каменевым, делили людей не на расы и национальности, а на классы и сословия (и, наверно, все вместе дружно ненавидели «бундовскую сволочь»), для этой теории роли не играет. Ни один из таких наветов не имеет рациональной основы; иначе антисемитизм давно бы погиб под горой доводов и свидетельских показаний.

Последняя часть называется «Сто лет — упокоя нет». Она повествует не о самых трагических, но о не менее тягостных событиях русской истории. До этого Резник подробно описал сцену расстрела, варварского захоронения и хаотического сожжения трупов. А потом настала пора поведать миру, что преступление совершили евреи, и здесь тоже Солженицын не постеснялся подыграть патриотическому оркестру. Жутко наблюдать эту зацикленность: как только утихнет очередная буря, снова набегает волна.

Уже за границей пошли споры, кто из членов уцелевшей семьи законный наследник российского престола, да еще появились лже-Анастасии и лже-Алексеи.  После перестройки возобновились поиски царских останков. Их исследования генетиками сопровождались всё новыми антисемитскими демаршами. Наконец, останки можно было перезахоронить, но «Священный Синод Русской Православной Церкви не признавал идентификацию  екатеринбургских останков  методами современной науки и требовал  подтвердить или опровергнуть ритуальный характер убийства , то есть использовать перезахоронение царских останков как повод для нового дела Бейлиса» (с. 308).

Еще одно детальнейшее расследование не добавило к старым выводам ничего нового.  Однако Синод опять не признал екатеринбургские останки царскими и усомнился в их принадлежности.  И началась очередная свистопляска.  «По постановлению Синода, патриарх Алексий II отказался участвовать в похоронах, и  то же было рекомендовано всем епископам» (с. 316).  Церкви нужен был не убитый екатеринбургскими большевиками царь, а убиенный евреями великомученик (требовались его мощи). Эта трагикомедия продолжается и поныне. У церкви сохранилось «самое серьезное отношение к версии ритуального убийства.  Более того, у значительной части церковной комиссии нет сомнений в том, что это так и было», — сказал владыка Тихон (с. 326-327).

В «Цареубийстве» много фотографий. Еще нелавно коммунисты издавали газету «Безбожник» и превращали церкви в овощехранилища.  А на недавнем снимке мы видим Патриарха Кирилла, вручающего церковный орден Г. А. Зюганову.  Я думаю, что если бы Катюша Маслова дожила до наших дней, она бы снова перестала верить в Бога.

Николай был горячим поклонником Союза русского народа и сына научил думать так же («я Союзник», — говорил мальчик). Неужели издевательство над их останками — заслуженная кара отцу? Неужели возмездие может быть таким жестоким? Сколько же еще будет ходить по России призрак кровожадного убийцы в ермолке?  Малая штука — соринка, да толко, как заметил Некрасов, не в глазу.  И, пока не выморгает Россия эту соринку, не видать ей счастья, и да простится мне цитата из еврея-антисемита Карла Маркса: «Народ, угнетающий другой народ, не может быть свободен».  Впрочем, авторство этой цитаты не вполне ясно; кто бы так ни сказал, сказал верно.

Превосходную и невыносимо грустную книгу написал Семен Резник.

 

Недавнее прошлое.  Социология

 

Александр Корчак,  Моя жизнь в тоталитарной паутине. 

Франкфурт-на-Майне: «Литературный европеец», 2019. 418 с.

 

«Моя жизнь в тоталитарной паутине» — характерная «история моего современника».  Герой этой книги — Александр Алексеевич Корчак (1922-2013) — классический «человек из народа», один из тех молодых, которым у нас была «везде дорога». Он приложил героические усилия, чтобы вырваться из убожества и нищеты уральской глубинки, разве что не пришел в столицу с обозом мороженой рыбы.  Конечно, он был талантлив (причем разносторонне) и по-своему удачлив.  Он и сам не раз возвращался к мысли о своей везучести: в детстве не умер с голоду (а мог); на педагогическом безрыбье ему иногда попадались хорошие учителя; призванный сразу по окончании школы в армию (а случилось это перед самой войной), он попал в часть, дислоцированную на границе с Японией и выжил (все его товарищи полегли под Москвой); его, бывшего фронтовика и медалиста, не пускали в Московский университет, но приняли по ошибке (без общежития, так что при абсолютном безденежье надо было ютиться по углам). Он женился поздно, но был счастлив в браке.  Разве не чудо!

Отец Корчака, еще один «человек из народа» и в юности борец за справедливость, виновный в том, что не всегда держал язык за зубами, погиб в годы массовых репрессий, но сыну (естественно, не отвечавшему за отца) всего лишь закрыли доступ к теоретической физике.  Еще одна удача.  Он стал астрофизиком. Уже будучи доктором наук, он активно занялся правозащитной деятельностью, но и здесь судьба хранила его: он не оказался за решеткой.  В старом возрасте он уехал к дочери Вере Александровне в Америку, и она сделалась его активным сотрудником.  На титульном листе двух книг «Тотальные организации и терроризм: фатальная связь» и «Самоорганизация тотальной власти» стоят имена А. А. Корчака и В. А. Корчак.  Финал: жизнь счастливого человека. Но творческие озарения не посещают ни ленивых, ни бездарных. Почти любой другой на месте Корчака приспособился бы к власти (как поступил его сводный брат) или спился бы, а пожертвовать успешной, давшейся с таким трудом научной карьерой ради справедливости и сделаться серьезным специалистом в новой, фактически запрещенной области могут лишь единицы.

А. А. Корчак подробно рассказывает о своей семье, о годах армейской службы (он и тогда рвался не к продвижению по службе, а к знаниям), о пути в науку, об участии в Хельсинкской группе, о вынужденном уходе на пенсию и особенно подробно о жене, безвременно умершей от кровоизлияния в мозг из-за неправильного лечения.

Тоталитарная паутина облепляла Корчака всю жизнь. Но он не просто осознал мерзость окружавшей его жизни, а, привыкший к анализу и проверке материала, глубоко проник в механизм гибельной системы; эта модель универсальна и душит многие страны.  Его книги изданы и, поскольку нынешняя Россия унаследовала основные институты России советской, не утратили своей актуальности.

В 2001 году, дожив почти до 80 лет, Корчак прилетел из Америки, где давно жила его дочь, в Россию, чтобы продать или сдать двухкомнатную квартиру, разобрать огромный архив и прочее.  Он пробыл в своем подмосковном «убежище» пять месяцев и вел регулярный дневник.  Сначала читаешь эти записи равнодушно: пошел туда-то, купил такие-то продукты, стал подозрительно много пить, простудился, опоздал на автобус, кому-то позвонил, кто-то обещал прийти, но не пришел.  Но понемногу втягиваешься в эти записи, как в кафкианскую повесть, и охватывает ужас: ни бомб, ни пыток, а нечто липкое и удушающее.  Наверно, многое с тех пор изменилось, но едва ли радикально и едва ли всегда к лучшему.  А в одном из подстрочных примечаний В. А. Корчак пишет, что разобщенность людей ныне такая же, как была тогда.

Пересказывать книгу Корчака нет смысла, да и невозможно идти за автором год за годом, но процитировать отдельные места из дневника, безусловно, стоит.  (Заголовки, естественно, мои.)

                               2001 год

До чего же хорошо кругом

Не добыл ни творога, ни растительного масла, ни картошки.  Обычного творога нет, есть только какой-то «чудо творог» неизвестного происхождения и творожная масса с изюмом.  Обошел пять магазинов.  Масло только российского производства, а доверия к нему нет и не было.  Я искал аргентинское, которое мне рекомендовали соседки.  В магазинах нет и овощей; надо идти на рынок.  На телефонном узле нет даже телефонной книги по Троицку; есть только по Подольску (зачем она нам?).  Они не знают даже телефона нашей почты: я хотел по нему узнать о подписке на газету.  Таковы повседневные «мелочи» российской жизни.  В дополнение к ним идет дождик, везде непролазная грязь и очень хмурые лица.     (с. 256).

Только что было экстренное сообщение радио «Свобода» о том, что произошел неожиданный захват НТВ.  Последняя относительно независимая телекомпания исчезла. Путин делает свое дело целеустремленно.  История России начинает в каком-то смысле повторяться.  Для меня это сообщение было неприятным, но не неожиданным. Нет в обществе сил, которые хотели и могли бы сопротивляться установлению автократии.  По улицам бродят опустившиеся пенсионеры. Они к протесту уже неспособны.  Их, по сообщениям, около 30 миллионов.  Они являются помехой при установлении жестокой  и циничной автократии, так как являются «избирателями», и поэтому приходится с ними считаться.  Поэтому нарождающаяся и крепнущая власть вынуждена пока заигрывать с ними, но сознательно или бессознательно ставит их в условия медленного вымирания. Не видно эффективного сопротивления этому и со стороны международного  демократического сообщества. Оно занято своими проблемами. Европа стремится к созданию своих «соединенных штатов» как противовес США. Китай стремится, прежде всего, к подъему экономики, к наращиванию вооружения, стремясь превратиться во вторую сверхдержаву после исчезновения СССР, а мусульманский мир — к экспансии.  Все разыгрывают свои какие-то особые «карты».  А Россия постепенно деградирует под «руководством» преступной, по существу, банды выходцев из недр госбезопасности.

Самый верный и наиболее характерный признак «вымирающего дома» — это молчание молодежи (с. 264).

Убогие, тесные, плохо выстроенные и никогда не ремонтируемые квартиры — и это вблизи Москвы в научном городке, насчитывающем всего-то лет тридцать!  Что же творится в глубине России?!  Ужасающие дороги и транспорт, а также плохое и нерегулярное снабжение продуктами питания основной массы населения, дополненное не-устройством магазинов и грубостью продавцов.  Все это создает как бы внешний фон, на котором происходит повседневная жизнь людей в современном российском обществе, т.е. проявляются эти "мелочи".  А проявляются они при взаимодействии индивидуума с его ближайшим окружением.  К внешнему фону, конечно, постепенно привыкаешь, но после продолжительного пребывания в нормальном современном обществе все эти «мелочи» производят действие шока. Трагизм этим «мелочам» придает, однако, необходимость и неизбежность посто-янной борьбы с ними в условиях недружелюбия и отчуждения от ближайшего окружения: родственников, соседей, сослуживцев, бывших друзей и просто знакомых (с. 238).

Культура массам

Вчера после многолетнего перерыва был в Ленинской библиотеке.  Изменения производят тягостное впечатление.  Ее состояние уже тогда, перед отъездом, было плачевным.  Но оно за это время не только не улучшилось, но стало значительно хуже.  Единственное улучшение, которое я заметил, это небольшой ремонт туалетов и столовой.  Три года назад они были действительно на грани полного разрушения, которое я даже не берусь описать.  Сейчас стало чище, дыры в туалетах заделаны и стены покрашены.  В остальном — признаки продолжающейся деградации, свидетельствующие об упадке и нашей науки, и нашего образования.

Эта библиотека, которую я посещал на протяжении почти сорока лет, всегда была центром и того, и другого.  Теперь фонд закрыт (это — май, когда обычно разгар экзаменационных сессий в вузах), закрыты подсобки всех четырех залов, центральный каталог в хаотическом состоянии, закрыт общий зал, а его контингент размещен в других научных залах. Пытался найти некоторые книги для уточнения ссылок, но это оказалось делом безнадежным. Залы даже не полупустые, а просто пустые. В зале №1 для академиков и докторов наук, где я обычно работал, рассчитанном на сотни читателей, было всего 2-3 человека.  Поэтому и дежурный библиотекарь на входе отсутствовал. Это зал румянцевского дома с громадными окнами и с потолком высотой около 8 метров.  Было пусто, холодно и грустно.  Очень мало посетителей и в других залах, как и обслуги.  И в дополнение ко всему все часы во всех залах стоят.  Очень характерный  символ остановки науки!  (с. 280-83).

Времена и нравы

Повсеместное, вездесущее, всепроникающее и все подавляющее вранье — такова одна из наиболее характерных особенностей российской жизни и русского человека. На нижнем уровне общества оно принимает форму произвольных обещаний, которые и не думают выполнять и поэтому сразу же забывают. Кроме того — неверные сведения, уклончивые ответы, неискренность и прямой обман.  А наверху — причудливая, наполненная враньем «дипломатия» всех властных структур. Даже архиважную пресс-конференцию президен-та, о которой талдычили весь вчерашний день, читать, оказывается, не рекомендуется, так как у рядовых читателей могут возникнуть опасные ассоциации и появиться неверные выводы.  Разрешено только чтение краткого изложения и восприятие продолжительной пресс-конференции на слух (с. 328).

Александр Зиновьев, автор «Зияющих высот» и «Желтого дома», логик  и социолог.  Он был вынужден эмигрировать в Германию, где прожил много лет, так и не найдя ни одного университета, который бы согласился предоставить ему, ученому и автору с мировым именем, работу.

Вчера дозвонился до А. ...  Она неожиданно сказала: «Вы знаете, что Зиновьев вернулся?»  Говорю: «Знаю». Обменялись мнением об этом. Замечательный писатель-сатирик, продолжатель Щедрина, но возомнивший себя философом-политиком и превратившийся в карикатуру. Сначала дал беспощадную критику коммунистического социализма, а потом, когда он рухнул, занялся его восхвалением  (с. 255).   

Тотальные организации и стихийное движение масс

Мои поиски ответа на вопрос: как и почему удавалось и удается современным тотальным организациям подчинять стихийное движение масс, привели к пониманию того, что ответы на них надо искать в социальной психологии массовых движений.  Все эти вопросы привели в конце концов к формулировке проблемы социально-психологической почвы тотальных организаций и их эволюции в современных условиях.  Причем мне стало ясно, что все тотальные организации следует разделять на организуемые извне для каких-либо целей в рамках государственной или социальной структуры (армия, полиция и т.д.) и самоорганизующиеся (мафии, идеолого-террористические и религиозные организации). Все такие самоорганизующиеся системы в значительной степени автономны, причем, чем выше степень автономности, тем отчетливее проявляются процессы самоорганизации.

В результате я пришел к выводу, что зародыш тотальных организаций формируется естественно в процессе самоорганизации самой толпы-массы.  В каждой из возникающих таким образом организаций формируется немногочисленная автономная тотальная управляющая верхушка.  Если воспользоваться аналогией с грибами, то это — «плодовые тела» самой бунтующей массы — толпы.  Большевики просто первыми разгадали этот процесс самоорганизации тотализма (Ленин в работе «Что делать?») и воспользовались им для создания особой целенаправленной тотальной организации, «оседлания» с ее помощью недовольных российских масс и использования их разрушительной силы в своих целях.  Идеология служила одним из средств достижения всего этого.  Таким же путем происходило формирование фашистских и исламистских режимов (с. 348-49).

Вчера, сегодня, завтра (поздняя запись: октябрь 2010)

Возникла мысль: оправдано ли было мое участие в правозащитной деятельности?  Это зависит от точки зрения.  С моральной — оправдано, так как оправдан протест против насилия и тоталитарной лжи.  А с прагматической — нет.  Режим гнил и рухнул бы сам собой из-за неэффективной экономики и политической власти. Ответ зависит от выбранной формы протеста.  Мы стремились ускорить падение режима («Хельсинки», а не Амнести).  В этом — ошибка Орлова.  Он выбрал такую тактику.  Интересно, что он думает сам теперь?

Положительный ответ (с моральной точки зрения) ослабляется из-за бесперспективности общего направления эволюции человечества.  Нет никаких надежд не только на улучшение жизни людей, но даже на сохранение уже достигнутого. Мы пока движемся в направлении, предсказанном Оруэллом.

Фактически режим Путина по сравнению с режимом Брежнева — Черненко (а затем и Горбачева) более зловещ и опасен для современного мира.  Он утвердился на десятилетия, и западное общество бессильно против него, так как это нечто новое и непонятное для него.  Это то же самое, что и гитлеризм: сочетание тотальной власти и полусвободной контролируемой властью экономики. Власть будет красть экономические и военные секреты и устраивать «шарашки». Опыт большой.  Путинизм — это своеобразный гибрид сталинизма и гитлеризма (с. 363).

Беглый взгляд на Америку

Неизбежная эволюция бюрократии к централизации при росте численности администрации ведет к тому, что в Америке бюрократия входит в силу. Как только общество ослабнет и больше не сможет противостоять этому, Америка станет тоталитарной (2004).

Выборы в Америке. Это действительно «раздорожье» в том смысле, что либо по пути социалистов, либо еще какое-то время задержаться на традиционном пути.  Поэтому выбора в обычном смысле слова и нет.  Америка уже давно (с Клинтона, если не раньше) начала повторять эволюцию Европы.  И нет шансов отстоять традиционализм (13 августа 2012).

В Америке наблюдается несоответствие между сложностью проблем и уровнем мышления американцев (без даты) (с. 372).

 

 

Русская литература в эмиграции: первая волна2 

 

Юрий Безелянский, Отечество. Дым. Эмиграция. Русские поэты и писатели вне России.  Москва: У Никитских ворот, 2016.  432 с.

 

Ю. Н. Безелянский родился в 1932 году, но известен стал (по крайней мере, широко известен) лишь после перестройки.  Он автор огромного количества книг, среди которых «Клуб 1932» (с предсказуемым выбором персонажей), не менее предсказуемый «Плач по возрасту», «5-й пункт, или  коктейль Россия » (еще живы многие, для кого это название не требует расшифровки, в отличие, скажем, от «Четвертая высота» и «Сорок первый»), но гораздо больше книг из жанра литературные портреты (то ли попурри, то ли окрошка, то ли, как он сам называет его по другому поводу, салат), «От Рюрика до Ельцина» (1999; тогда второе имя было более узнаваемо, чем первое) и «Культовые имена от Э до Э.  От Эразма Роттердамского до Умберто Экко» (2004).  А еще Шекспир, Мопассан, Лермонтов, Ницше, 55 знаменитых писателей Запада, Джоконда с ее улыбкой и многие, многие другие — чаще, чем книга в год.  Эта «в целом завершена 8 января 2016 года, в 12.52, в тусклый послерождественский день с лишенными белизны остатками снега...» (с. 426).  При такой продуктивности глубины исследования ожидать трудно, хотя автор постоянно ссылается на свой архив.  Есть нечто, и есть беглый взгляд.

Эта книга, как и все предыдущие, рассчитана на «массового» и непритязательного читателя, с предметом почти незнакомого, а не на такого, как сказано в анонсе, который «хочет полнее и глубже узнать историю России и русских за рубежом и, конечно, литературы русского зарубежья».  К сожалению, книга издана без указателя, но речь идет (иногда, правда, мельком) не менее, чем о ста персонажах.

Авторы разбиты на несколько категорий.  Сначала идет первый ряд: знаменитости от Бунина до Георгия Иванова. Здесь Мережковский с Гиппиус, Ходасевич, Цветаева, Куприн, Бальмонт, Шмелев, Ремизов и еще несколько. Но категории выделены не по единому признаку.  Вторая глава называется «Эмигранты поневоле», хотя «невольных» (то есть в какой-то мере невольных) эмигрантов там только двое: Леонид Андреев и Игорь Северянин.  Они, подобно Репину, оказались за границей (в Финляндии и Эстонии) случайно. Тем не менее назад они не рвались, а когда Северянин запросился «домой», то его не пустили. Правда, есть большая глава «Философский пароход» — этих отщепенцев действительно вывезли силком, проявив при этом социалистический гуманизм (могли бы и зарезать).  В остальном же «салат»: Набоков (эмигрант поневоле?), Блок, Гумилев (то есть вовсе не эмигранты), Бердяев и наезжавший в Париж Маяковский; зачем-то конгресс писателей 1935 года и даже Андре Жид.

Второй ряд (о нем третья глава) включает несколько хорошо знако-мых имен: Замятин, Айхенвальд, Борис Зайцев, Ирина Одоевцева, Арцыбашев и Роман Гуль; некоторые другие, такие, как Рубакин, Чириков и Муратов, памятны немногим. В третьем ряду тоже самые различные по значимости и узнаваемости люди: от дочерей Льва Толстого, матери Марии, Бурлюка, Балтрушайтиса, Терапиано, Раисы Блох и Анненкова до Майи Кудашевой и Наживина.

Безелянский, конечно, понимал, что избранный им окрошечный жанр неблагодарен, и закончил четвертую главу описанием ночного кошмара: во сне  его атаковали невключенные звезды вплоть до Шаляпина и Артура Лурье («он же Наум Израильевич, композитор, что ! вел в эмиграции рубрику  Концерты в Париже , а в Америке сочинил множество как раз не такое уж множество музыкальных произведений». Но музыканты ведь и не были обещаны! Автор отбивается, говоря, что всех в его Ноев ковчег не уместить. А призраки кричат: «Надо!» «И тут автор проснулся в холодном поту. Встал, выпил кофейку, достал пишущую машинку  Олимпия  а не открыл компьютер! и приступил к последующей ! главе.  Спокойно.  Рассудительно.  Выборочно.  Невзирая на крики и подсказки»     (с. 314).

Автор — хозяин своей книги: кого хочет казнит; кого хочет, ми-лует.  Но о каких-то деятелях сказано буквально несколько предложений.  Не разумнее было бы совсем не сажать их в ковчег?  Писателей-эмигрантов первой волны хватило ведь на толстый справочник.  И, казалось бы, ни к чему это ерничанье вроде «выпил кофейку».  А таких пассажей много: «Ну, а потом, как говорят в народе, суп с котом!» (с. 158).  «С давних времен русского интеллигента тянет в Париж, как обычного ? мужика — на водку, чтобы немного забыть обыденное и ошалеть от неувиденного» (с. 159).  О ранних иллюзиях Андре Жида: «Короче, свобода, равенство и братство.  Да здравствует либерти не лучше было бы либерте?!  Да здравствует справедливость!..» (с. 189).  Из главки о Бурлюке: «Ремарочка.  Бурлюк-то держал себя во втором ряду действительно?, но волюнтарист Безелянский поместил его в третий ряд.  И что?  Будем спорить?» (с. 271).  И так, повторяю, постоянно.  К лицу ли старому «волюнтаристу Безелянскому» такая игривость?

Разумеется, коротенькие этюды на анализ не претендуют.  Но, когда читаешь жалкую страничку о «титане филологии» Романе Якобсоне» (с. 307-308), «поучаствовавшем ! и в группе ОПОЯЗ» (с. 307), становится неловко за автора.  Есть полная «шутейных» ремарок глава о революционерах в Париже: беглая и бессодержательная (сравните с «Русской Швейцарией» Михаила Шишкина).  И что за страсть (как с Лурье) раскрывать псевдонимы: «А еще с Парижем связано имя Максима Литвинова (тот еще Максим Максимович по фамилии Финкельштейн, Валлах, Меер Моисеевич)» (с. 164), — или Безелянский, долгие годы живший с клеймом сына врага народа, забыл героические сороковые-пятидесятые годы?

Какие-то замечания брошены второпях. Алданов (на самом деле Ландау, не так ли?) провел треть своей жизни в библиотеках («Выписки, выписки... боже мой, как я понимаю Алданова, я сам такой выписыватель!..» с. 61); «ему были любопытны герои народнического движения — Вера Фигнер и Герман Лопатин.  С ними он встречался, разговаривал, также поддерживал хорошие отношения с лидером кадетов Павлом Милюковым.  А большевиков он ненавидел» (там же).  С кем же он встречался? Что общего между террористами из «Народной воли» и Милюковым, и что значит любопытны?  Не по зоопарку же он гулял.  И как понять удачного во фразе: «Событием стало появление в Париже самого удачного прозаика русской эмигра-ции Владимира Набокова» (с. 328)?  Удачливого?  Талантливого?

О людях, получивших в Америке степень Ph.D., говорится, что они защитили докторскую диссертацию.  На подобные несуразности натыкаешься сплошь и рядом.  Евреи почему-то, как в советских газетах, названы на с. 352 лицами еврейской национальности.  И зачем многочисленные хронологические  схождения?  «И вот в воскресенье 23 октября 1932 года (Бог ты мой, а я в Москве, и мне всего идет восьмой месяц, и, наверное, мама еще кормит меня грудью...) в квартире Ходасевича собрались...» (с. 328).  В чем мистическая связь между этими событиями?  Я вот, например, родился 10 марта 1937 года в Ленинграде и не подозревал, что в тот же день, как у Ходасевича, в Париже, умер Евгений Замятин.  Любопытно?  Мистика чисел не дает Безелянскому покоя.  Богданов «умер 5 декабря 1971 года в день Сталинской конституции» (с. 353), а Кирилл Померанцев — «5 марта 1991 года, в очередную годовщину Сталина» (с. 362).

Своих персонажей Безелянский понимает и даже любит.  Поэтому теневые стороны их биографии смазаны. Ничего не говорится о крайне сдержанном поведении Замятина в эмиграции, о военных годах Анстей, об антисемитизме Гиппиус, который был заметен даже на фоне антисемитизма Чехова, Куприна и Блока и вызывал брезгливые отклики у многих людей, к «лицам еврейской национальности» сочувствия не питавших.  Берберова подана чуть ли не в восторженных тонах.  Безелянский терпеть не может советскую власть и большевиков.  Его радует, что эмигранты, бедствовавшие в Европе, не погибли в концлагерях у себя дома.  Но в книге не найти  ни одного яркого эпизода. От слегка расцвеченного конспекта не остается в памя- ти почти ничего. Обильно цитируются воспоминания современников; своего понимания литературы у автора нет.

Мне осталось сказать несколько слов о последних ста страницах книги. В пятую главу («Эмигранты с младых лет») попали, среди прочих, Берберова, Газданов и Елагин.  В ней, как и во всем томе, заглавия имеют описательный характер, например, «Галина Кузнецова: закатный роман Бунина».Смущает их банальность:«Мережковский как про-рок грядущего хама», «Алданов: последний джентльмен русской эми-грации», «Адамович: лучший критик эмиграции» (первая глава), «Айхенвальд: мастер литературных силуэтов», «Одоевцева: от берегов Невы к берегам Сены» и обратно? (третья глава).  О титане филологии я уже говорил.  Так же и дальше.  Последняя глава, ни в какую классификацию не уместившаяся, — «Юмористы и сатирики».  Там появляются «Тэффи — любимая писательница Николая II», Саша Черный, Аверченко, Дон-Аминадо и еще двое.  Заключительная секция названа «И др.»: (всего трое: Осип Дымов, а на самом деле Иосиф Исидорович Перельман), Н. Н. Евреинов и Сергей Горный (А. А. Оцуп, старший брат поэта Николая Оцупа).  Все трое были связаны с «Сатириконом».

Есть и второй том «об уехавших, оставшихся и вернувшихся».  О нем я расскажу в следующий раз. Первый том я закрыл без сожаления.

 

Возвращаясь к напечатанному

 


В мартовском обзоре я писал о женщинах-террористах.  Посмотрите на эту картинку.  Она называется «Энтузиастки».  Ее автор — Роман Семашкевич (1900-1937).  Он погиб в эпоху Большого террора.  При его аресте у него изъяли около двухсот картин; все они бесследно исчезли.  Что-то по крохам собрала его вдова, и в 1989 году (в дате я не уверен) на нищенские подаяния удалось создать альбом того, что уцелело в разных местах.  Под «Энтузиастками» стоит «1931».  Вот они, дочери и сестры героической Веры Фигнер и никому не прощавшей мата Риты Устинович.

Я прочел о Семашкевиче в «Новом русском слове», где о нем сказано: «Вернулся к нам спустя 60 лет».  Моя вырезка из того же номера.







1 Частично печаталась в нашем журнале. Издание в пресловутой  «Алетее» мы, разумеется, не приветствуем.Но со вкусами автора не спорим.



2 Наш рецензент достаточно либерален по отношению к халтурной компилятивной книжке Безелянского. Достаточно взять «русская литература в изгнании» Г.П.Стру- ве, чтобы в этом убедиться. И гнусное советское свысока отношение к эмиграции – вот уж клеймо на всех книгах на эту тему, изданных в России! Кроме, разумеется, книг проф. Р.Герра, но он, слава Богу, живет не в России.



К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера