АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Амир Аминев

В одной лодке. Повесть



Призвал к себе Всевышний патриарха Нуха* и сказал ему: «Построй из крепкой древесины трехэтажный ковчег длиной в сто пятьдесят, шириной двадцать и высотой пятнадцать метров. Просмоли снаружи и изнутри, чтобы не просачивалась в него вода. Сверху накрой крышей, по бокам выруби окошки. Как только ковчег будет готов, я нашлю на землю потоп. Перед этим ты войдешь в ковчег с женой своей и детьми. И возьмешь с собой попарно мужей и жен, которых сочтешь благочестивыми, честными, работящими, дабы после того, как приткнетесь к суше, заново начать вольготную жизнь. И еще: возьмешь из всего сущего на земле каждой твари по паре. Люди погрязли в грехах, посмотрю, не образумятся ли, – таковы причина и цель потопа. Не забудь запастись пищей и питьем в мере, достаточной для тебя, твоей семьи и всех обитателей ковчега, плавание вам предстоит долгое. Сорок дней и ночей будет идти проливной дождь. Все живое, что я сотворил, исчезнет с лица земли. Повторяю: я сделаю это, вынужден сделать, чтобы на земле началась новая жизнь – праведная, вольготная, равная для всех».
Нух выслушал Всевышнего, не проронив ни слова. По мере того, как слушал, нарастала в его душе тревога. Представились ему безбрежные воды и все живое, гибнущее в них с отчаянными криками и воплями. Но он безмолвно подчинился воле Всевышнего, ибо ничуть не сомневался в его правоте.
Вседержитель, видевший душу своего посланца насквозь, счел нужным заметить в ответ на его мысли и чувства: «Дети Адамовы не извлекают уроков из прошлого, не делают должных выводов из своих ошибок. Поэтому люди, которых ты спасешь, взяв в ковчег, начнут, снова размножившись, совершать дурные дела и поступки. Однако в данный момент насылаемое на род людской наказание я нахожу необходимым и своевременным. Авось он исправится. Я предоставляю ему свободный выбор».
Построил Нух ковчег. Сделал все так, как велел ему Всевышний. И вот разверзлись хляби небесные. Сорок дней и ночей продолжался непрерывный ливень. Половодье накрыло всю сушу, ковчег, стоявший на ней, всплыл. А вода прибывала и прибывала, залила леса и горы, и все живое на земле погибло, задохнувшись в безбрежном океане. Только те существа, что плыли в ковчеге патриарха Нуха, остались живы.
Сто пятьдесят суток продолжался потоп. Наконец Всевышний наслал ветры, прекратил подъем воды, и она потихоньку пошла на спад. Нух, открыв окошечко, выпустил из ковчега ворона. Ворон улетал и возвращался назад, давал понять, что вся земля еще под водой. Затем патриарх выпустил быстрокрылого голубя, чтобы он слетал подальше, но и голубь вначале возвращался, не найдя места, куда мог бы опуститься. Наконец принес он в клюве оливковую веточку. Стало быть, где-то появилась суша. Нух, высунувшись в окошко, оглядел окружающее пространство и увидел вдали выступающую из воды вершину горы.
Направили в ту сторону ковчег, да вот беда: в него снизу хлынула вода. Выяснилось, что маленькая мышь прогрызла дно ковчега. Пока метались в растерянности туда-сюда, одна змея сообразила, что нужно сделать, и заткнула дыру хвостом. Течь прекратилась. Вот ведь как: среди живых существ, отобранных патриархом Нухом, обнаружилась зловредная тварь.
Люди, поднявшись наверх, запрыгали от радости. «Ана тора тау!», то есть «Вон стоит гора!» – кричали одни. «Мы спасены!» – радовались другие. Вот тогда гора и получила название Торатау*. (Правда, кое-кто созвучно называет ее Теретау, что значит «Живая гора»).
Волею Всевышнего причалил ковчег к этой горе. Патриарх Нух с женой, сыновьями и снохами, дочерьми и зятьями, со всеми прибывшими вместе с ними людьми, а также все живые существа выбрались из ковчега на сушу. И Всевышний благословил их, сказав: «Плодитесь, размножайтесь и расходитесь от спасшей вас горы во все стороны света. Живите вольготно и дружно, не причиняйте друг другу вреда, как сделала это мышь. Коль сотворите зло против живых существ, оно обернется против вас же самих. Бойтесь этого. Помните, что все вы и живя на земле, как бы будете плыть в одной лодке…».

* * *
Габит вышел босиком на отскобленное, чисто вымытое крыльцо, вдохнул свежий воздух, до хруста в суставах потянулся, отгоняя остатки сна.
Чудной приснился ему сон. Все в нем перемешалось: и то, что слышал от бабушки, не расстающейся с Кораном, и то, что вычитал в книгах. Ну посудите сами: Всевышний говорит как-то по-книжному, задал размеры ковчега в метрах, хотя эту меру длины французы ввели в оборот сравнительно недавно, всего пару сотен лет тому назад. И вдобавок ко всему ковчег причалил к Туратау…
Габит с пустых дворовых строений (жена, Фарзана, надо думать, погнала скот в стадо) перевел взгляд на высившуюся в двух примерно километрах от дома гору. На Туратау, значит. Перевел и привычно принялся разглядывать испещренные выемками и выступами, разрисованные Его величеством Временем бока горы.
Какая красивая, массивная, высокая у них гора! Каждый день поутру Габит смотрит на нее, гордится тем, что она расположена рядом с их аулом. Это чувство, зародившееся в нем еще в детстве, с годами не слабеет, не тускнеет, а, напротив, усиливается.
Туратау прежде всего удивляет тем, что высится в совершенно ровной местности, как будто приплыл откуда-то и навечно остался стоять тут, украшая их аул. Да что аул! Гора эта – краса и гордость всего района, как, впрочем, и всей республики. Упоминания о ней можно найти во многих книгах. Ученые называют ее шиханом. Говоря их языком, это – уникальный памятник природы, порожденный геологическими процессами на Южном Урале. Наука утверждает, что в доисторические времена здесь, где живет Габит, простиралось море. Оно отступило в результате этих самых геологических процессов горообразования, извержения вулканов и землетрясений, благодаря чему и появились Уральские горы. Но Туратау – статья особая, это – коралловый риф, выросший на дне древнего моря.
Основание у шихана пологое, но чем выше, тем круче он становится, а макушка у него плоская, там образовалась площадка размером с футбольное поле. Доподлинно известно, что встарь башкиры устраивали на этой площадке йыйыны – народные собрания, принимали судьбоносные решения. Поэтому Туратау обрел и статус памятника истории, народной святыни.
Западный склон горы круче, чем обращенный в сторону аула. Там, наряду с отпечатками древних водорослей и вымерших морских организмов, встречаются реликтовые растения, каких на равнине не увидишь. Там же, на западном склоне, есть несколько небольших пещер. Существует легенда, согласно которой некий хан запер в одной из них свою дочь, влюбившуюся в предводителя чужого племени и собиравшуюся сбежать к нему. Вход в пещеру будто бы охранял безобразный дракон. Представить себе это трудно, верить в это не хочется.
Сейчас шихану грозит беда: стерлитамакское акционерное общество «Сода» намеревается «съесть» его. Оказывается, Туратау рассматривается предпринимателями как хранилище высококачественного сырья для производства соды. Посягают на него и иностранцы. Недавно прошел слух о том, что к горе приезжали японцы, а ранее побывали возле нее немцы и голландцы. Капиталисты чрезвычайно активны и настырны, ради прибыли могут пойти, да и идут на всякие ухищрения и обман. Разве несколько лет назад не вывезли, разрушив взрывами, остатки расположенного неподалеку от Туратау шихана Шакетау? Туратау грозит та же участь. Пока что его разграблению препятствуют национальные общественные организации и «зеленое» движение. Но если это движение ослабнет, от священной горы может остаться одна лишь пыль. Борьба идет нешуточная. Говорят, одного из «зеленых», известного журналиста, выступившего в своей городской газете против намерений упомянутого акционерного общества, «неизвестные лица» избили до полусмерти.
Туратау по-прежнему интересует ученых, они часто бывают тут. Каждый из них изучает что-то по своей части, прикидывает возраст горы, делает выводы и публикует их в печати. Бабушка рассказывала, что еще до войны – имеется в виду Великая Отечественная – на склонах Туратау появлялись иностранные исследователи. В 1984 году приехала большая международная научная экспедиция. Габит видел ее уже сам. С гурьбой мальчишек-сверстников удивленно таращил глаза на пожилых дяденек и тетенек с белыми, желтыми, черными лицами, в нездешних одеждах. В руках у них были диковинные приборы, разговаривали они на непонятных чужеземных языках.
В какой-то книге Габит вычитал, что еще в мае 1770 года на Туратау поднялся русский ученый Лепехин. Перед этим он долго подыскивал среди местных жителей проводника. Может быть, искал и в ауле Габита. Лепехин в своих записках делает умозаключение в том смысле, что башкиры-де относятся к этой горе с большим почтением и в то же время с опаской, опасаются подниматься на нее. Когда-то на ней жил ногайский хан. Башкиры прогнали его, сами завладели горой. Однако со временем она обрела дурную славу, стала прибежищем для изгоев общества – людей, преследовавшихся по религиозным соображениям либо бежавших от своих баев и начальства, – одним словом, для разбойников. «Мне об этом рассказал башкир по имени Исмак, хорошо знающий обычаи и легенды своего народа, помнящий наизусть много поэтических сказаний», – свидетельствует ученый. Высказал он еще одну мысль: будто бы башкиры дали Туратау какое-то обещание, но еще не исполнили его, поэтому боятся Хозяина горы. Ежели, дескать, взойдешь на нее до исполнения обещания, можешь нажить беду. Тут Лепехин, возможно, что-то не понял или принял какую-нибудь сказку за быль.
Лишь после долгих уговоров один смельчак согласился сопровождать Лепехина при восхождении на гору. Может быть, подействовало на проводника щедрое угощение. Или прельстили деньги. А может быть, Лепехин просто смог убедить его в том, что нет причины для опасений, – мол, поверь мне, человеку ученому, ничего страшного не случится. Во всяком случае, путешественник добился своего – взошел на вершину Туратау.
Известно, что в течение довольно длительного времени за здешние земли шла кровопролитная борьба между башкирским племенем Юрматы и ногайцами. В конечном итоге верх в этой борьбе взяли башкиры. С тех пор в случае войны юрматынские джигиты поднимаются на Туратау и клянутся защищать отечество до последней капли крови. Это – многовековой обычай. Уходя на войну с немецкими фашистами, односельчане Габита тоже дали такую клятву. И вообще издревле юрматынцы считали Туратау священным местом. Сейчас, конечно, многое из прошлого опыта забылось. Но школьники из окрестных аулов, да и взрослые, приходят, чтобы увидеть священную гору, полюбоваться, поднявшись на нее, окружающим миром. На кручах Туратау гнездятся орлы-беркуты. Иногда городские спортсмены используют его склоны для тренировочных полетов на дельтапланах, парят в небе почти вровень с беркутами…
Летнее утро в преддверии осени довольно прохладно. У Габита озябли босые ноги и по всему телу пробежал легкий озноб. Забылся, долго простоял на крыльце. Вот ведь сколько мыслей и воспоминаний, связанных с Туратау, нахлынуло! То, что видишь каждый день, говорят, приедается, как однообразная пища, привычное обесценивается, но Туратау ежедневно обновляет мысли и чувства Габита. Для него эта гора – своего рода живой объект, который не теряет своей загадочности, своей чудесной сущности, не надоедает, сколько бы ни любовался им…
Сегодня воскресенье, выходной день. Схожу-ка, посмотрю на гору вблизи, подумал Габит. И не только потому возникло у него такое желание, что воскресенье помечено в календаре красным цветом, – прогулка на Туратау доставляет ему удовольствие, вызывает душевный подъем, заряжает жизненной энергией. К тому же, если долго не бывает там, возникает ощущение, что относится к своей работе с прохладцей. Он – егерь, должен следить, все ли в порядке на доверенной ему территории. Его задача, хоть он и состоит в обществе охотников, не охотиться, а оберегать природу и ее диких обитателей от браконьеров. Нет-нет да появляются любители пострелять. Горожане в этом отношении беззастенчивей сельских жителей, с ними трудней найти общий язык. Фарзана, конечно, начнет, как обычно, ворчать, навалит на него кучу дел по своему подворью, – дескать, можно ходить на твою гору и реже, никуда она не денется, – но душа у Габита уже не на месте – рвется туда.
Первой его намерение сходить на Туратау улавливает бабушка. Она, в отличие от Фарзаны, ничего против этого не имеет, наоборот, одобряет намерение внука: надо, надо сходить, посмотреть, проверить, это же его обязанность по службе. А то и добавит, видя, что невестка недовольна: кабы трактористом был – работал бы на тракторе, скотником – так на ферме, но раз егерь, должен же присматривать за зверьем.
Габит уходит с ружьем за плечом, но не случалось еще за время его работы егерем, чтобы у них в казане варилась какая-нибудь дичина. Бабушка радуется тому, что Габит оберегает живую природу от посягательств алчных людей, но, с другой стороны, – беспокоится: как бы из-за этого злодеи не избили его, тем более, не дай Аллах, не выстрелили в него, затаившись среди деревьев. Озверели ныне многие люди. Совесть потеряли. Ты охраняешь общее богатство, а они ведут себя так, будто берут свое собственное.
Бабушка считает, что мужчине полезно прогуляться по горам и лесам, подумать, оставшись наедине с природой, освежить свои мысли и чувства. Отнюдь не лишена она мудрости. Неспроста в ауле называют ее «агинэй» – белой, светлой бабушкой. Раньше, когда внук и невестка были моложе, агинэй поучала их постоянно, теперь наставляет реже. Может быть, решила, что сами уже набрались ума-разума, сына растят, прошел у них возраст, когда человека надо опекать. А жена вот, хотя живут под одной крышей уже восемь лет, все еще не может свыкнуться с характером мужа, полагает, что чересчур часто ходит он к своей горе. Ворчит: ты, дескать, работу свою выполняешь на двести процентов, а кому это надо, никто тебе спасибо не скажет, лишнего не заплатит. Вроде права она, но не умеет Габит работать кое-как, вполсилы и вполсовести. Вся беда в этом.
Утренний прохладный ветерок настроил Габита на минорный лад, навеял грустную мелодию, и она, переполнив душу, неожиданно вылилась негромкой песней:
Ушел мой ненаглядный на охоту
У Ашкадара норок добывать
И там погиб…Молоденькой оставил
Меня в печали век свой вековать…
– Атак*, с чего это тебе вздумалось песни с утра распевать? – послышалось от ворот.
Вернулась, отогнав скотину в стадо, Фарзана. Габит мгновенно умолк, смутился, как ученик, застигнутый директором школы за предосудительным занятием. Ничего предосудительного в любимой народом песне «Ашкадар» нет, Габиту стало неловко перед женой оттого, что эту песню давным-давно, в юности, спела ему пятнадцатилетняя девчонка, его первая, не забытая до сих пор любовь. Вдруг да Фарзана догадается о его сердечной тайне? А если и не догадается, разве не странно слышать из уст мужчины песню, сочиненную, по преданию, тосковавшей по любимому молодушкой?
Впрочем, жена лишь усмехнулась и тут же отвлеклась, ее ждали домашние хлопоты. Фарзана умылась, вздула огонь в самоваре. Вода в нем вскоре вскипела. Проснулся сын, шестилетний Искандер. Бабушка, она же и прабабушка Искандера, отложила в сторону Коран. Семья села пить утренний чай.
Габит за столом сообщил, что решил съездить на своей «Беларуси» с прицепом в лес к подножью Туратау, привезти заготовленные там при санитарной рубке дрова. Бабушка по привычке принялась наставлять: будь в дороге осмотрителен, чтобы не угодила под колеса трактора какая-нибудь живность, задавишь змею там или ящерку – и то грех, их проклятье может пасть на твою голову. Габит это много раз уже слышал, а все же, дабы не обидеть бабушку, согласно кивал в ответ на ее слова. Не все бабушкины поверья и приметы он принимал всерьез, но допускал существование высших сил, которые могут, скажем, в трудный для тебя момент прийти на помощь, выручить.
Бабушка, очевидно, адресовала свои наставления и правнуку.
– Увидишь муравейник – обойди стороной, – продолжала она. – Нельзя разорять муравейники. Муравьи – праведные создания, перед ними в этом светлом мире тоже поставлены большие задачи. Слышишь?
– Слышу, бабушка.
– Всевышний устроил мир так, что все в нем зависит одно от другого. Если замутятся светлоструйные ручьи и речки, загрязнится и наша кровь. Если на цветущих лугах не будет живых существ, пусть даже самых малых букашек, накинутся на нас темные силы. Опустеет небо, пропадут парящие в нем птицы. Исчезнут божьи коровки – у женщин будут болеть груди…
– А что будет, если исчезнут муравьи? – полюбопытствовал Искандер.
– Зубы у людей выпадут.
– А если червяки исчезнут?
– Обезрыбеют реки. Обезрыбеют реки – женщины перестанут рожать детей. Исчезнут змеи и ящерицы – дети Адамовы сами уподобятся им. Все в этом мире связано меж собой невидимыми нитями. Какую нить ни оборви – нанесешь вред жизни на земле…
– Не слишком ли, бабушка, сгущаешь краски? – осторожно, стараясь не обидеть ее, заметил Габит.– Ребятишки из баловства разоряют муравейники, попадется им на глаза змея или ящерица – непременно убьют. Конечно, нехорошо это, а все ж…Мир ведь пока не рухнул.
– Ты говоришь – ребятишки, – вступила в разговор Фарзана, – а взрослые что творят? В каждом дворе – рыболовные снасти, бредни, сети… Удивительно, как еще в реках рыба не перевелась!


– Верно, килен*, много вреда наносится природе, и это даром не проходит. На наших глазах иссыхают родники, мелеют реки и озера. В прежние
годы было за Туратау болото. Решили осушить его, хлеб там посеять. Теперь ни болота нет, ни пользы от этой земли. Не растет там хлеб. Больше того, на склоне горы невесть сколько разных трав, цветов и ягодников пропало. Давно ли люди пили воду из Агидели? А теперь нельзя ее пить, грязная она, отравленная. Берег реки стал местом, где приехавшая из города молодежь может лишь немного развлечься и помыть машины. Люди ведут себя неразумно, не берегут то, что даровано им Всевышним. Ладно еще природа способна возрождаться, исцелять раны, нанесенные ей человеком. А лишись она этой способности – что с нами будет?
– Тут, бабушка, нужно, чтобы каждый сказал себе: «Это же земля, на которой я живу!» И относился к ней соответственно. Понимал, что должен оставить ее детям и внукам в целости-сохранности. Но до такого понимания еще ой как далеко! Можно сказать, как до Луны.
– Рубят дети Адамовы сук, на котором сидят, и будут в конце концов за это наказаны. Наступит Судный день, когда каждому придется держать ответ за свои деяния. Ничто из содеянного в этом мире не останется незамеченным. Потому и твержу тебе: будь осмотрителен, взвешивай заранее каждый свой поступок, обдумывай каждый свой шаг. Помни об этом.
– Да помню я, бабушка!
– Хоть и помнишь, нелишне еще раз напомнить. От повторения слова «бисмиллах»* вера не устаревает, так и тут.
Сколько уж было таких разговоров с бабушкой за утренним чаем! Удивляет и восхищает она Габита: помнит множество событий, случившихся давным-давно, как говорится, во времена Ноя, и множество имен пророков, патриархов, святых, а также кто из них что совершил, помнит. Она и историю своего аула знает досконально, тех его жителей, кто всю душу вкладывал в колхозную работу, хвалит, ставит в пример, а других, нерадивых, выбиравших кривые дорожки, осуждает. В отличие от многих престарелых людей она не талдычит одно и то же, если и повторяется в чем-то, находит в этом какую-нибудь новую сторону, подводит к новому умозаключению. Ее память – не иссыхающий колодец, нескончаемая книга. Габиту бабушка кажется и старой-престарой, и молодой, как будто живет она сразу в двух пластах времени. Память у нее ясная, ум проницательный, она умеет сводить разные явления и события воедино, обобщать, ее выводы всегда оказываются основательными, правильными. Тем не менее, Фарзана к бабушкиной философии относится пренебрежительно, не вникает или не может вникнуть в ее суть, если в разговоры за столом и вмешивается, то очень редко. Равнодушно разливает чай, и при этом не трудно заметить по выражению ее лица, что ни одно бабушкино слово она близко к сердцу не принимает. Зато у Искандера ушки на макушке, он слушает прабабушку с интересом, задает ей вопросы и «ябедничает»: сообщает, кто из мальчишек разорил муравейник, вытащил из-под стрехи воробьиные яйца или убил лягушку…
Чаепитие закончилось, все по примеру бабушки провели ладонями по щекам, возблагодарили небеса за завтрак. Фарзана собрала со стола посуду, бабушка, завернув Коран в белый платок, взялась за вязанье. Габит вынес из клети ружье, завел двигатель «Беларуси». Искандер запрыгал около него:
– Пап, возьми меня с собой!
Габит посадил сына в кабину. Выехали на улицу. За околицей аула свернули на дорогу, ведущую к Туратау. Впрочем, туда ведет не одна дорога, а целая паутина дорог и тропинок. В зависимости от времени года и погоды люди добираются до горы разными путями: летом, когда сухо, кто как захочет, после дождей – где удастся пройти-проехать.
Примерно в километре от аула начинается пологий подъем. Издали он видится зеленым, но склон горы не очень-то богат зеленью, щетинится на нем жухлая, обожженная солнцем травка. Встречаются, правда, и сочные островки репейника, татарника, конского щавеля. Выше по склону натыкаешься на заросли чилижника и кусты шиповника вперемежку с можжевельником и диким вишенником. По левую сторону от дороги торчат и кусты покрупней, а по правую… Назвать это лесом, так настоящие леса оскорбятся, – был тут прежде густой лес, теперь реденько стоят деревья, меж которыми тоже натоптаны тропинки. Наследили тут туристы-горожане, оставив серые пятна кострищ, пустые бутылки, консервные банки, мятую бумагу, полиэтиленовые пакеты…Словом, сплошное безобразие. Со стороны Оренбургского тракта склон Туратау почти оголился. Ближе к аулу еще сохранились березняки, ольховник, заросли черемухи, но и там все истоптано, бродит скот. Хотя в аул провели газ, дома зимой отапливаются дровами, значит, вырубают деревья. Вместо срубленного дерева следовало бы сажать три других, но никому это в голову не приходит. Права бабушка: люди знай рубят сук, на котором сидят…
– Пап, смотри – там какая-то большущая птица!
В кабине трактора нещадно трясло, но Искандер ухитрялся внимательно оглядывать окрестности дороги. Ему здесь все интересно, словно попал в мир, полный чудес. Рассмотрев что-нибудь бросившееся в глаза, он тут же сообщал о своем открытии отцу. Габита радовала любознательность сына, его неравнодушное отношение к природе. Правда, беспрерывные восклицания мальчика подчас надоедали, или Габит, задумавшись, не слышал их. Искандер выкрикнул свое сообщение второй раз:
– Пап, пап, не видишь, что ли? Там какая-то большая птица!
Лишь после этого Габит взглянул в ту сторону, куда указывал сын. В самом деле, среди мелких кустов на пологом склоне, взмахивая длинными крыльями, трепыхалась необычно большая птица – пыталась то ли взлететь, то ли отбежать подальше от шумного трактора. Габит не сразу сообразил, что это за птица. Ее зеленовато-серая окраска почти не отличалась от цвета жухлой, поблекшей от зноя травы, а у основания загнутого вниз клюва заметно выделялся ярко-желтый ободок, характерный для птенцов. «Похоже, в самом деле птенец. Судя по размаху крыльев, птенец беркута», – подумал Габит.
Остановив трактор и заглушив двигатель, он соскочил на землю. Принял на руки посунувшегося следом сына, опустил на землю и его.
– Какая это птица, а, пап?
– Я еще не разобрался. Айда подойдем ближе. Вроде бы беркутенок.
Да, это был беркутенок, иначе говоря, орленок. Как птенец царя птиц оказался здесь? Видимо, выпал из гнезда и мечется в растерянности. Устало раскрыв клюв, издает жалобные звуки, похожие скорее на визг, чем на орлиный клекот. Возможно, хочет дать матери знать, что попал в беду, надеется на помощь. Раскидывает крылья, пытаясь взлететь, но взмахнуть ими мешают кусты. А может быть, он еще не научился летать, хотя уже оперился.
– Он, пап, и вправду беркутенок?
– Да. Наверно, из гнезда выпал. Хорошо бы вернуть его в гнездо, да как? Еще и мать не напала бы на нас.
– А почему она должна напасть?
– Ну, из жалости к нему. Может подумать, что мы хотим обидеть его.
– А где его гнездо?
– В какой-нибудь расщелине на скале.
– Может, отыщем?
– Вряд ли. Гора-то вон какая огромная.
Орленок, по-прежнему трепыхаясь, пытался упрыгать прочь от людей. Последовали за ним. Что делать? Если он не умеет летать, может угодить в зубы лисицы (Габит приметил на склоне горы несколько лисьих нор) или погибнет с голоду. Взять его домой?
Габит скинул с себя брезентовую спецовку и, быстрым шагом догнав птицу, кинул на нее. Слегка придавленный орленок приник к земле, завертел головой. Но пока Габит нагнулся, чтобы схватить его, каким-то чудом успел перевернуться на спину, выпростал из-под спецовки и угрожающе задрал вверх лапы с острыми, как шильца, когтями. Сработал защитный инстинкт.
– Искандер, сними свою курточку, дай мне, – сказал Габит, не оборачиваясь, ни на шаг не отстававшему от него сыну. – Кинем на лапы, а то может поранить…
Когда орленок, немного успокоившись, расслабил лапы, Габит мгновенно обхватил их детской курточкой. Птица дергалась, пыталась клюнуть его, но ему удалось запеленать ее спецовкой, притянув лапы и крылья к туловищу, прикрыв и голову. Он поднял этот сверток, прижал к груди.
– Пап, а что мы будем с ним делать? – спросил Искандер, увиваясь около отца. – Домой повезем? Он дома будет жить или под навесом?
Знать бы самому Габиту, что с ним делать.
– Шагай быстрей к трактору! – распорядился он. – А то появится его мать и задаст нам жару. В кабину заберись сам, я не смогу тебя поднять.
Хоть и решил Габит взять орленка домой, но не представлял, как развернутся события дальше. Поймать поймал, до дому довезет, а где поселит? Ну, положим, место найдется, а чем его кормить? Множество мыслей промелькнуло в его голове, пока дошел до трактора. Дойдя, заколебался: может, лучше не связываться с ним, оставить тут? Нет, будь что будет, повезет домой. В случае чего не составит большого труда привезти обратно.
Габит вытащил из-под сиденья бечевку, обмотал ею сверток. Положил неожиданного пленника рядом с сыном, чтобы тот в пути придерживал его рукой. Ладно, найдет чем подкормить. Когда орленок подрастет хоть немного, выпустит его на волю. Тогда уж он, может быть, научится летать, не угодит в зубы какого-нибудь хищника и гнездо свое отыщет…

* * *
Орленка выпустили под навес, обнесенный проволочной сеткой и служивший загоном для гусей. Как только освободили его прикрытую курткой голову и ноги, он скакнул вбок, решил, видимо, что спасся, вырвался из неволи. Взмахнул крыльями, – они у него длинные, пожалуй, больше метра в размахе, – ударился о сетку и, откинувшись назад, присмирел, сложил крылья. Недоуменно глянул по сторонам, попробовал клюнуть сетку, негромко вскрикнул – место это ему явно не понравилось. Положили перед ним ломтик хлеба, поставили плошки с пшеном и творогом – он ни к чему не притронулся.
Габит надеялся, что бабушка поддержит его, одобрит намерение спасти птицу от смерти, но вышло иначе. Зря ты оторвал ее от своей среды, нельзя делать так, сказала бабушка. Этого хватило, чтобы Фарзана расшумелась: дескать, все еще не может расстаться с мальчишеством, поехал за дровами, а вместо дров дикого птенца привез, теперь хлопот с ним не оберешься…
– Если б не привезли, его медведь съел бы, – попытался защитить отца Искандер.
– На Туратау нет медведей! – отрезала мать.
– Есть. Папа сказал – в лесу всегда бывают медведи.
– Папа скажет… Ну, допустим, есть. Оттого что пропадет один птенец, в лесу птицы не переведутся. Вон, кругом их полно. Если начнешь их всех таскать домой…
Габит все же решил подержать орленка у себя во дворе.
А пленник и на следующий день к поставленной перед ним пище не притронулся. Время от времени подает голос и застывает как изваяние. Видя, что орленок ничего не ест, Габит всерьез обеспокоился – как бы не сдох, и на третий день зарезал курицу. Ливер – сердце, легкие, печень – поставил в тазике перед пленником и понаблюдал за ним, отойдя в сторонку. Орленок и на эту еду обратил внимание не сразу. Стоял, вскинув голову, глядя в сторону Туратау. Немного погодя то ли увидел новое угощение, то ли учуял запах – клюнул для пробы, почувствовал вкус и склевал все. У Габита на душе полегчало. Значит, орленку нужен мясной рацион, а он, чудак, предлагал то, что едят куры и гуси.
Габит тут же отправился к магазину, где обычно кучкуется аульный народ. Надеялся выяснить, не зарезал ли кто-нибудь крупную скотину. Но еще на пути туда, встретив бойкого, всезнающего старика Юламан-бабая, рассказал ему о своей заботе. Старик усомнился в том, что Габит сможет спасти беркутенка: его же в гнезде мать приучила к мясу и потрохам теплокровной живности – мелких птиц, сусликов, зайцев, а то и лисиц. Усмехнулся Юламан-бабай: мол, откуда ж ты все это будешь брать, сам, что ли, начнешь на сусликов да зайчишек охотиться? Вместе с тем он же и сообщил, что утром его сосед Мурзагул вынужденно зарезал свою покалечившуюся вчера кобылу. Габит пошел к Мурзагулу, приобрел по умеренной цене потроха несчастной скотинки и несколько килограммов мяса. Часть покупки положил на хранение в морозильник, часть, порезав на мелкие кусочки, отнес орленку. Тот опять поклевал – живая все ж душа, умирать не хочет.
Спустя десяток дней после того, как орленок начал охотно принимать пищу, Габит решил отвезти его обратно – туда, где нашел. Судя по преданиям, башкиры встарь, как и казахи, приручали соколов и беркутов, первых – для охоты на пернатую дичь, вплоть до диких гусей, а ловчие беркуты могли забить до смерти даже волков. Но Габит не собирался дрессировать орленка, нужды в этом в нынешних условиях не видел, а если б и взялся дрессировать, вряд ли сумел бы добиться успеха. К тому же понимал, что стихия дикой птицы – свободный полет, небо. Зачем же мучить живую душу в неволе? Тем более что содержание, кормление взрослого беркута со временем превратится в серьезную проблему.
Надев на голову орленка холщовый мешок, обмотав крылья и лапы бечевой, Габит положил его на заднее сиденье своих «Жигулей», под присмотр уже сидевшего там Искандера. При этом почувствовал, что птенец (право слово, даже неловко большущую птицу называть птенцом) несколько прибавил в весе, подрос. Поехали тихонечко к Туратау. Доехав до места, где птенец был найден, Габит развязал его, осторожно вытряхнул из мешка. Оказавшись на свободе, орленок расправил крылья, встряхнулся и неожиданно клюнул своего опекуна в руку. Хорошо еще не до крови. Отомстить, что ли, решил за пленение? А все же от людей не отходил. Попробовали покричать на него: «Кыш! Кыш!» Он ни с места. А когда Габит, отошедший в сторонку, приблизился к нему вновь, опрокинулся на спину и угрожающе выставил когтистые лапы, как при первой встрече. Ну что ты будешь с ним делать! Уехать, оставив тут, так опять же может угодить в зубы какого-нибудь хищника или умрет с голоду.
Имея уже некоторый опыт обращения с орленком, Габит повез его обратно, решил приучать к свободе постепенно, пока не научится летать.
И назавтра, и в последующие дни возили орленка на склон горы. Пугали его криками, отгоняли от себя – он немного отбегал, взмахивал крыльями, но не взлетал, не мог взлететь. Габит пришел к мысли, что птенцу, видимо, нужен пример матери или он еще слабоват для полета. И все же происходили в нем перемены: голос окреп, он стал чаще поглядывать в синее небо. Возможно, услышав его голос, однажды появились там два беркута, плавно, не снижаясь, покружили над ними…

* * *
Тем временем по всему аулу разошлась весть, что егерь Габит, поймав беркутенка, каждый день дрессирует его на склоне Туратау – хочет воспитать ловчую птицу. Кто-то это видел, кто-то от кого-то услышал – разве такие вещи от односельчан скроешь? Габит, собственно, и не скрывал, не делал из этого тайну, если спрашивали, объяснял что к чему, просил дать совет или продать мясо для птенца. Для него самого возня с нежданным питомцем была лишь занятным эпизодом меж серьезных дел, не более того. Ничего худого в том, что кормит попавшую в беду птицу, хочет научить ее летать, он не видел. Он же содержит ее не для того, чтобы откормить, как, скажем, гусей, и зарезать, лишь старается, что называется, поставить птенца на крыло, сохранить ему жизнь. Но люди судили-рядили о его стараниях по-разному. Одни посмеивались: чудит человек, посмотрим, что у него получится. Другие сердились: у каждого живого существа – своя среда обитания, дикой птице нужна свобода, зачем ее держишь у себя, уморишь ведь так. Третьи советовали отвезти в город, сдать в зоопарк.
Да, вести такого рода имеют свойство расходиться быстро. Дошли они и до кое-кого из районного начальства. В один из этих хлопотных дней пришел к Габиту домой пожилой мужчина, попросил показать беркутенка. Дескать, он – председатель районного общества охотников, к тому же и член фонда охраны дикой природы, редкие птицы подлежат контролю и защите с их стороны. Габиту этот человек показался подозрительным. И внешностью своей он производил неприятное впечатление: низенького роста, лопоухий, с мышиными глазками, настырным взглядом. А главное, сколько ни бывал Габит в конторе районного общества охотников, ни разу там этого человека не видел.
– Покажите ваше служебное удостоверение! – потребовал он.
Лопоухий пришелец удивился – должно быть, не привык к тому, чтобы ему предъявляли такое требование. Язвительно скривив губы, похлопал ладонью по карманам, делано хлопнул себя по лбу:
– Ах, в другом пиджаке, понимаешь, оставил! – И тут же, напустив на лицо начальственное выражение, рявкнул: – Ты что себе позволяешь?! Меня весь район знает! Я – Сагитов!
Вон оно что! Слышал Габит, что был у них секретарь райкома по фамилии Сагитов, стал главой администрации района, а потом его за что-то сняли с этой должности, переместили куда-то, может быть, как раз в общество охотников.
Габит покачал головой – не то чтобы в сомнении, а скорей удивившись превратностям человеческой судьбы.
– Не веришь, что ли? – вызверился лопоухий.
– Не верю. Кругом браконьеры бесчинствуют, не счесть, сколько дикой живности губят, а защитников что-то не видно. Если вы тот, за кого себя выдаете, поехали бы прежде всего к Туратау, посмотрели, как обстоят дела там, а вы пришли ко мне из-за птенца. Зачем он вам нужен?
– Раз пришел, значит, есть интерес.
– То-то и оно – личный интерес…
– Ты не суй-ка нос не в свое дело – прищемишь! – Лопоухий как-то нехорошо, зло засмеялся. – Давай покажи, да я пойду, посмотрю, как сам говоришь, на склоны Туратау.
– Да нечего показывать, отвез я птенца к горе, выпустил на волю.
– Врешь!
Тут же, в комнате, сидел навострив уши Искандер. Габит обернулся к нему, незаметно для лопоухого подмигнул, качнул головой в сторону навеса:
– Иди-ка, сынок, во двор к бабушке, незачем тебе слушать разговор взрослых…
Догадливый мальчик, кажется, понял отца, живо выскочил из дому. Габит потянул время, повторяя, что отвез птенца туда, где нашел, а докучливый пришелец настаивал на своем, требовал показать, в каких условиях содержится птица, это-де он должен увидеть своими глазами. В конце концов Габит поднялся со стула, будто бы ему не остается ничего другого, кроме как выполнить требование незваного гостя. Надеялся, что бабушка с Искандером успели спрятать орленка. К счастью, так оно и вышло, человек с мышиными глазками ни в загородке под навесом, ни в сарае не нашел то, что искал. Погрозил Габиту пальцем:
– Ловчишь, есть свидетели, лишь вчера видевшие птенца у тебя. Я приду еще, проверю!
С тем и ушел.
Надо сказать, Габит, намаявшись с перевозкой орленка на склон горы и обратно, несколько дней назад смастерил для удобства проволочную клетку, едва умещавшуюся на заднем сиденье «Жигулей». Оказалось, бабушка с Искандером загнали орленка в эту клетку и унесли в баню. Заперли там.
Таким образом, посягательство на орленка было успешно отбито. Но затем пришли люди с предложением продать им птенца. Это усилило беспокойство Габита за судьбу его питомца.
В мире, в котором превыше всего деньги и все продается и покупается, может случиться что угодно. Габиту не раз доводилось слышать и читать, что у богатых людей модно держать в своих жилищах экзотических зверей, птиц, даже рептилий. Например, крокодилов. А совсем недавно по телевидению показали, как на российской таможне пресекли попытку контрабандой вывезти в Арабские Эмираты партию соколов. Видимо, там еще увлекаются охотой с ловчими птицами. А чем беркут хуже сокола? Он на черном рынке, пожалуй, стоит намного дороже. Вполне возможно, что человек с мышиными глазками именно поэтому заинтересовался орленком.
У самого-то Габита цель одна: научить птенца летать и выпустить на волю. Но стало ясно, что попытки завладеть орленком в иных целях не прекратятся. Дальнейшие события подтвердили это.

* * *
…Габит внезапно проснулся среди ночи. То ли дурной сон приснился, то ли какой-то шумок разбудил. За окнами темно, до рассвета еще далеко, но снова заснуть он не смог. Поворочался с боку на бок, не выдержал, поднялся, решив сходить на двор, хотя явной нужды в этом не было. По привычке прихватил с собой электрический фонарик, включил его, как только открыл дверь сеней, посветил в разные стороны. Ничего подозрительного не увидев, встал посреди двора, с удовольствием подышал свежим воздухом, послушал, как в сарае корова с телкой, изредка шумно вздыхая, жуют свою жвачку. Направил сноп света под навес. Бэй, дверь загородки приоткрыта! Он же вечером закрыл ее и крючок – точно помнит – накинул!
Подошел ближе к навесу. В загородке трепыхнул крыльями орленок и послышался чей-то стон. Кто-то забрался туда? Пришел, чтобы украсть птенца или убить его? Габит быстренько подобрал у дровяника увесистое полено. Убедившись, что стонет человек, распахнул дверь, закричал:
– Кто тут? А ну выходи!
Стоны прекратились. Перехватив полено поудобней на случай, если придется ударить, Габит направил свет внутрь загородки и высветил удивительную картину: в углу на дощаном настиле, скрючившись, подтянув ноги к животу и прикрыв лицо рукой, лежал человек; на другой, правой, вытянутой его руке стоял, распустив крылья по полу, орленок.
– Ты кто? – закричал опять Габит, замахнувшись поленом. Хотел ударить, но в последний момент сдержал себя из опасения задеть и орленка.
– Постой, Габит, не бей, сейчас все объясню! – простонал лежавший на настиле человек, отведя руку от лица. – Это я, Абубакир, видишь, попал, будь все проклято, в беду…
– И без объяснений все ясно! Вор схвачен за руку! Ты зачем сюда забрался? По чьему наущению? Говори, а то врежу поленом!
Врезать не врезал, но в сердцах дал крепкого пинка вору в задницу. Тот застонал громче, не то от боли, не то стараясь вызвать жалость.
– Ради Аллаха, высвободи сперва мою руку! – взмолился он. – Потом расскажу, а то совсем порвет…
Габит, склонившись, увидел при свете из фонарика, что из правой руки Абубакира сочится кровь. Орленок вонзил в нее с тыльной стороны три когтя, причем средний коготь пробил ее насквозь и, похоже, застрял в ней. У Габита от этого зрелища по коже пробежали мурашки.
– Да-а… – протянул он. В нем даже шевельнулась жалость к беспутному односельчанину, пьянчуге, перебивавшемуся случайными заработками на поденной работе у зажиточных людей. Жалость тут же сменилась злостью. – Ловко он тебя зацепил! Не надо было соваться, куда не следует!
– Понял уж я это. Пожалуйста, высвободи руку, больно мне… Давно лежу тут, крови много вытекло, как бы не случилось заражение…
И вправду, рукав вора напитался кровью, да и вся одежда была перепачкана. Левой рукой он вновь прикрыл лицо, видно, боялся, что птица клюнет в глаз. Надо скорей отцепить его правую руку, иначе орленок может повредить себе коготь, обеспокоился Габит.
– Полежи не двигаясь, я принесу клещи или плоскогубцы, без этого кривой коготь не выдернуть, ведь пробил руку насквозь, – сказал он и направился к своему гаражу. Но спохватился: ключ-то от гаража дома, в кармане другой куртки.
Зашел домой – проснулась жена.
– Ты что ночью бродишь? – недовольно спросила она.
– Спи, спи… – отозвался Габит и ушел, ничего не объяснив.
Пока он сходил в гараж, Фарзана, заподозрив неладное, вышла следом во двор, так что Габит вернулся под навес не только с плоскогубцами, но и в сопровождении жены. Фарзана, увидев Абубакира, пришла в ярость:
– Ах, алкаш проклятый, сейчас я желчь из тебя выдавлю!
– Погоди, – прикрикнул на нее Габит, – подержи фонарик. Надо его руку от когтей птенца отцепить.
Он осторожно обхватил уже привыкшего к нему орленка одной рукой, прижал его крылья к туловищу и той же рукой ухватил за ногу. Орленок задергался, запищал. Абубаир тоже дернулся, чуть не взвыв от боли.
– Потерпи! – приказал ему Габит и, зацепив коготь у основания плоскогубцами, потянул на себя. – Тихонько поворачивай руку вправо, коготь у него изогнутый…
– Габит, надо сдать этого алкаша в милицию, – опять взъярилась Фарзана. – Думаешь, он за твоим птенцом пришел? На фига ему птенец? Он овечку или теленка собирался умыкнуть! Не ты, так я пойду к участковому, валлахи*! У-у, вор проклятый!
– Пойдешь, килен, пойдешь, – простонал вор. – Только поскорей руку отцепите. Сил уже нет терпеть…
– Конечно пойду! Сил у него, видите ли, нет терпеть! Тебя вот так, не отцепив руку, надо бы сдать!
– Помолчи, Фарзана! – рассердился муж. – Он дергается, не могу отцепить.
Порядком повозился Габит, стараясь и руку вора отцепить, и лапу птенца не повредить. Его даже прошиб пот. И колени, и локоть испачкал кровью. Наконец отставил орленка от руки Абубакира.
– Иди-ка, йод принеси, – велел он жене. – И вату, марлю. Надо перевязать, как бы заражение крови у него не началось.
– По мне, так пропади он пропадом! Йод ему, вату, марлю! Может, еще и рюмку поднести?!
– Фарзана!
Жена, фыркнув, ушла и не вернулась. Пришлось Габиту самому сходить в сени, поискать в шкафчике что нужно. Когда вышел обратно во двор, Абубакира и след простыл.
Габит постоял, жалостно глядя на орленка, закрыл дверь загородки, сходил к калитке, запер ее. Ничего другого ему не оставалось, кроме как вернуться в дом и снова лечь в постель. Но опять долго лежал он, не в состоянии заснуть.
А когда, наконец, забылся, приснился ему уже виденный однажды сон, теперь с продолжением. Будто бы случился всемирный потоп, вся живность на земле погибла, в живых остались только те люди и твари, что попали в одинокий ковчег и высадились на Туратау. Вода спадает, появляются поля и луга, деревья распускают листву – жизнь на земле начинается заново. Однако среди зверей нет мира, одни поедают других, забыв о днях, проведенных в ковчеге, когда все одинаково страдали от голода и жажды. Короткой оказывается память и у некоторых людей, в их числе – Абубакир и человек с мышиными глазками, представившийся председателем общества охотников. Они покушаются на парящих в небе беркутов, но, поскольку не могут летать, карабкаются на деревья, поднимаются на гору, там, приставив к облаку длинную лестницу, лезут вверх, пытаются таким образом добраться до птиц…
Проснулся Габит не выспавшись, с тяжелой головой. Быстренько одевшись, поспешил под навес проверить, не побывал ли Абубакир там опять. Как только вошел в загородку, орленок клюнул его в бедро и захлопал крыльями, словно собрался исхлестать ими своего опекуна. Обиделся на него ночью. Габит засмеялся:
– Успокойся, глупенький, ну виноват я, извини, больше таких происшествий не допущу!
Принес мяса, сменил воду. Дав орленку насытиться, посадил его в клетку. Да, держать его в загородке стало опасно, лучше выпустить на волю. Раз злодеи вознамерились похитить его, то не ограничатся этой попыткой. Если не смогут украсть, могут со зла как-нибудь отравить.
За утренним чаем Фарзана опять расшумелась. Габит привык сносить ее нападки молча, но на этот раз сказал:
– Ладно, не шуми, сегодня отвезу орленка к горе, выпущу…
Взглянул на бабушку – она покивала, выражая согласие. И она, значит, считает, что надо избавиться от птицы, доставляющей слишком много хлопот. Впрямь, Габит и сам уже намучился с орленком, и его, наверно, измучил. Не хватало еще, чтобы из-за найденыша вконец испортил отношения с людьми, включая и своих близких. А близких у него – раз, два и обчелся, бабушка да жена, сын не в счет, встанет на сторону папы при любых обстоятельствах.
Хотя родители Габита выросли здесь, в ауле, родился он в Стерлитамаке. Мать с отцом после окончания восьмого класса уехали в Стерлитамак, поступили в профтехучилище, затем остались работать на одной из строек города, поженились, получили комнату в общежитии. Там и явился Габит в этот мир. Через несколько лет родителям дали однокомнатную квартиру. Габит запомнил, как переезжали в нее: в тот день лил сильный дождь.
В городе он ходил в детский сад, потом в школу. Отец с матерью весь день на работе, приходили домой поздно, усталые. Жизнь текла однообразно, невесело. Отец начал попивать, приводил домой собутыльников, засиживался с ними до поздней ночи, случалось, спьяну поднимал руку на мать. Габит рос сам по себе, без должного родительского внимания, учился кое-как, уроки толком не готовил, шлялся с приятелями на улице.
Когда он учился в пятом классе, отец сорвался со здания, на строительстве которого работал, разбился насмерть. Говорили, был нетрезв. После похорон мать уволилась со стройки, приняли ее поварихой в столовую, но зарплата поварихи оказалась слишком маленькой, вернулась на стройку, где работать было тяжелей, зато платили больше. Года через два появился у нее ухажер, вышла за него замуж. Две однокомнатные квартиры обменяли на одну просторную, да Габит оказался в ней лишним. Мать отправила его в аул к бывшей свекрови (свои родители у нее, то есть дедушка и бабушка Габита с ее стороны, умерли рано). Так и остался паренек жить у бабушки по отцу, окончил десятилетку в ауле. Отслужив в армии, вернулся прямиком к бабушке. Поступил учиться на заочное отделение Уфимского лесного техникума, устроился на работу егерем, с тех пор в этой должности и ходит. Мать появлялась, как говорится, раз в год по обещанию, потом и вовсе перестала приезжать. У нее родились две девочки. Габит видел сестренок раза два, совсем еще маленькими, больше видеть не довелось. К матери его не тянуло. Теперь она состарилась, жизненные невзгоды и пристрастие к выпивкам согнули ее раньше времени. Агинэй относится к бывшей невестке отчужденно, не признает ее родней. Такая вот вышла у Габита история с близкими…
Сразу после утреннего чая Габит пошел домой к Абубакиру, хотел все же выяснить, для кого тот пытался выкрасть орленка, но не застал его дома – оказалось, на попутном автобусе уехал в райцентр. Видимо, для того, чтобы показать раненую руку в тамошней больнице. А может быть, не только для этого. Человека, назвавшегося Сагитовым, привел тогда к Габиту как раз Абубакир. Можно было предположить, что поехал он и с намерением заглянуть к этому человеку, пожаловаться: не удалось, мол, задуманное, Габит, вражина, застукал, а беркутенок вон что с рукой сделал…
К вечеру предположение подтвердилось. Опять заявился этот Сагитов – мол, по должности своей обязан конфисковать орленка, точно знает, что Габит держит его у себя. Значит, Абубакир побывал у него, рассказал о ночном происшествии. Утверждению Габита о том, что птицу он выпустил на волю, начальник не поверил.
– Можете обыскать весь двор, – сказал Габит.
Сагитов не поленился, обыскал. Уходя опять ни с чем, погрозил:
– Ты у меня еще попляшешь! И прошлый раз обманул, и сейчас птенца куда-то спрятал!
А Габит еще до полудня, не затягивая дело надолго, прикрепил к ноге орленка небольшую алюминиевую пластинку, поставил клетку с ним на сиденье «Жигулей», посадил рядом, как обычно, сына и отправился на склон Туратау.
Орленок, когда выпустили его из клетки, постоял, взглядывая на небо, издал, вытянув шею, клокочущий звук, побежал вниз по склону и... взлетел. Пролетел несколько метров, коснулся лапами земли и взлетел снова. Видимо, подхваченный восходящим потоком воздуха, поднялся довольно высоко, развернулся, полетел уже уверенней в сторону горы.
Искандер запрыгал на месте:
– Летит! Летит!
Габит следил за птицей затаив дыхание, даже прослезился от радости. Не зря, значит, старался! Подрос птенец, окреп, набрал необходимую для полета силу.
Вернувшись домой, Габит повесил на гвоздь в гараже кожаную рукавицу, которую сшил для защиты руки от клюва и когтей орленка. Пусть висит – кто знает, возможно, понадобится. Когда-то деды-прадеды надевали такую рукавицу, чтобы подкинуть посаженного на руку ловчего беркута, отправить на охоту. Может быть, и ему выпадет охотиться так. В следующей жизни. Габита и самого удивила эта неожиданно пришедшая в голову странная мысль.

* * *
Бывает, один и тот же сюжет сновидения повторяется в разных вариациях много раз. Габиту опять приснился всемирный потоп. Будто бы теперь он сам плывет в душном ковчеге. Запасы еды и питья кончились. Гребцы налегают на весла, ориентируясь по звездам, хотя и не знают, куда надо плыть по безбрежному океану. Животные обеспокоены, ревут, требуют пищи. Между тем зловредная мышь прогрызла дно судна, возникла течь. «Ах, мы ведь все утонем, зачем ты это сделала?» – кричали мыши. «Не утонем, так все равно умрем с голоду», – ответила она, прыгнула за борт, обернулась председателем районного общества охотников Сагитовым и, засмеявшись, быстро-быстро поплыла прочь. А в ковчег уже набралась вода, он сбавил ход, начал тонуть. На судне – паника: одни прыгают за борт, другие сгрудились в носовой части. Габит призвал всех к спокойствию, велел вычерпать воду и как-нибудь заделать дыру в днище. Лишь после того, как заткнула ее хвостом змея, течь в какой-то мере уменьшилась. Но когда впереди показалась гора, ковчег все-таки пошел ко дну. Его обитатели, помогая друг другу, сумели добраться вплавь до суши. Глядь, на вершине горы стоит подбоченившись председатель общества охотников, смеется…
Погадал Габит, проснувшись, как можно истолковать этот сон, но к какому-либо определенному заключению не пришел.
Нынешняя осень подступила раньше, чем обычно. Сентябрь выдался сравнительно теплым, с неделю держалась по-летнему жаркая погода, но затем с небес полилось, и это были уже не быстротечные летние дожди, а затяжные, слякотные, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью. Реки вздулись, на улицах образовались глубокие лужи. На огородах в междурядьях овощей и картошки тоже стояла вода. Решетки и жерди изгородей набухли, почернели. Листва на деревьях поблекла. Примолкли птицы, во всей округе установилась тревожная тишина. А в середине октября, выйдя поутру из домов, люди ахнули: на земле лежал снег – чуть ли не по колено.
Габита, как и всех в ауле, восхитила красота этого удивительного утра, преобразившаяся природа очаровала первозданной чистотой. Небу как будто надоело поливать землю, и оно распахнуло бездонную синь над ее белоснежным покровом. Наконец-то! Габит решил непременно сходить на Туратау, полюбоваться с ее вершины окружающим миром. А то уж сколько времени из-за непогоды не выходил со двора!
Чувствуя в душе умиротворение, он неторопливо выпустил скот из сарая в летний загон, сбросил с сеновала несколько охапок сена, наполнил кормушки, набрал из колодца воды в водопойную колоду, словом, выполнил всю мелочную работу во дворе и зашел домой выпить утреннего чаю. В разговоре за столом сообщил о своем намерении сходить на гору. Фарзана на этот раз каким-то чудом промолчала, а бабушка принялась, как обычно, напутствовать внука. И Габит, как всегда, слушал ее с подчеркнутым вниманием, пообещал, чтобы доставить ей удовольствие, строго следовать ее советам и, наконец не выдержав, засмеялся.
– Я сказала что-нибудь не так? – озаботилась бабушка.
– Да нет, все верно, только удивляюсь, как ты не забываешь свои наставления. Каждый раз, когда соберусь на Туратау, перебираешь их, словно четки, – ответил Габит.
– Я приравниваю их к молитвам, чтобы оберегали тебя от неверных шагов и злодейства со стороны чужих людей. Доныне с тобой не случались беды, значит, ограждают от них, защищают тебя эти молитвы.
– Ладно, коли так, – согласился Габит.
Бабушка удовлетворенно кивнула и, помолчав, добавила:
– Пусть сопутствует тебе святой Хызыр Ильяс*!
– Я, бабушка, и сам стараюсь держаться поближе к нему, – отозвался Габит, посмеиваясь в душе.
Над вершиной Туратау, как это и прежде нередко случалось, стоял туман – слоями, словно крем на торте. Он не окутывает гору сплошь, а как бы охватывает белыми обручами: кольцо тумана, затем просвет, опять туман и опять просвет. Габит никак не может понять эту загадку природы. Туратау не столь высок, как, скажем, вершины Памира или Эльбрус, всего лишь около пятисот метров над уровнем моря, а все-таки частенько задевает макушкой облака. И вот еще странность: когда над аулом сгущается туча, небо над горой остается ясным. Бывает и наоборот: над аулом чисто, а гору охватывает странный слоистый туман. Габит уже не раз блуждал в таком тумане, терял тропинку, по которой поднялся на вершину, и спускался вниз на другой стороне горы. Да и немудрено заблудиться, когда в полуметре перед собой ничего не видишь. Того и гляди угодишь ногой в какую-нибудь яму или ударишься головой о каменный выступ.
Вот и сегодня, поднявшись до середины склона, Габит будто в молоко нырнул, а через несколько минут вынырнул в просвет, – слой тумана словно ровненько разрезали ножом. Габиту, как это бывало и раньше, вспомнилась мелодия песни «Ашкадар», он замурлыкал было ее себе под нос, одновременно думая о загадке тумана, как вдруг уловил чьи-то голоса. Здесь, на склоне, откуда бы голоса ни доносились, кажется, что они звучат рядом. Выходит, на горе Габит не один? Кто-то вышел по первому снегу на охоту? Утром со стороны Туратау слышался гул вертолета, не в нем ли прилетели охотнички? А теперь перекликаются, даже орут. Пугают живность, выгоняют из укрытий?
Приглушенные туманом голоса неразборчиво раздавались где-то ниже по склону. Габит повернул назад, опять оказался в «молоке», спустя некоторое время, вновь вынырнув из него, увидел почти прямо перед собой молодого оленя, стоявшего, как в просеке, между двумя полосами тумана. Животное тяжело дышало, испуганно стригло ушами.
Его, видимо, преследовали охотники. Кто это может быть? Габит, когда шел к горе, следов со стороны аула не видел, значит, это не его односельчане, а пришлые люди.
В это время показались и преследователи олешка. Трое. Двое с охотничьими карабинами – судя по обличью, горожане, один с длинной палкой, возможно, проводник из сельских жителей вроде Абубакира, готовых ради выпивки и своровать, и услужить кому угодно, – добровольный раб…
Олешек, изогнув изящную шею, посмотрел на преследователей и побежал, но вскоре опять остановился. И вышло так, что Габит оказался между ним и охотниками. Те вскинули карабины, однако стрелять не решились, должно быть, опасаясь попасть в человека. Закричали, замахали руками, дескать, отойди в сторонку. Один, кажется, даже погрозил кулаком. А олешек будто понял, что человек прикрывает его, пошел дальше тихонечко. Габит и в самом деле намеренно, чтобы прикрыть его, подавался, следя за охотниками, то влево, то вправо, пока олешек не скрылся в тумане.
Когда запыхавшиеся охотники приблизились, Габит узнал в одном из них «защитника дикой природы» Сагитова. Вот тебе и на! Вместо того чтобы оберегать, преследует с карабином оленя. Следом за ним шагал долговязый, сравнительно молодой, с усиками, человек. Габит видел его впервые. Незнакомец был одет справно, на голове – шерстяная спортивная шапочка крупной вязки, на ногах – ботинки с толстыми подошвами, но военная камуфляжная куртка выдавала в нем неопытного охотника: опытный в такой день не надел бы куртку, резко выделявшуюся на белом фоне. Вместе с тем властный, высокомерный взгляд и холеное лицо свидетельствовали, что человек он не простой, скорей всего, какая-нибудь шишка из племени нынешних начальников, привыкших командовать людьми. Третий, пожилой, в кирзовых поношенных сапогах, одетый средненько, по-деревенски, соответствовал первоначальному представлению Габита о нем.
Сагитов сдернул с головы шапку, вытер ею выступивший на лбу пот и, расстегивая пуговицы серой фуфайки, сказал раздраженно:
– А-а, это ты… Зачем заслонял оленя? Пуля – дура, может попасть и не туда, куда ее посылают… – Сообразив, что сболтнул лишнее, делано улыбнулся, смягчил голос: – Что делаешь тут в такую рань?
– Бэй, я на своем рабочем месте, смотрю, проверяю, все ли в порядке. А что тут делаете вы? Охотничий сезон еще не открыт, да и охотиться на оленей запрещено.
– Кто тебе сказал, что мы охотимся? Я тоже на службе, тоже проверяю. Мы рейд проводим.
– Ай-хай, не похоже что-то на рейд! С карабинами за оленем гнались. Вдобавок утром вертолет в эту сторону пролетел. У общества охотников такой техники, кажется, нет.
– Есть, почему бы и не быть? В мире много чего, о чем ты не знаешь… Скажи-ка, куда ты беркута дел?
– Давным-давно привез сюда и выпустил. Я же говорил вам об этом.
– Как бы не пришлось тебе держать ответ за то, что забрал его из гнезда и дрессировал с корыстным намерением…
– Опять двадцать пять! Это ведь был птенец, не умевший летать. Выпал из гнезда и трепыхался на земле. Если б я не подобрал, сдох бы с голоду или угодил в зубы лисицы либо волка. А я его выпустил на волю, научив летать.
– Не знаю, не знаю… Как он оказался у тебя – дело темное. А вот то, что ты держал его у себя дома, – факт. Ты не имел права трогать его. У природы свои законы. Если б и сдох один птенец, думаешь, из-за этого перевелись бы беркуты?
– Говорят, копейка рубль бережет, так и тут…
Сагитов больше ничего не сказал. Видно, счел ниже своего достоинства продолжать спор с упрямцем, да еще на глазах своего высокопоставленного гостя, уже проявлявшего признаки нетерпения Надел шапку, застегнул пуговицы фуфайки, сердито поправил на плече ремень карабина, и все трое пошагали в обратном направлении. Немного пройдя, Сагитов обернулся, бросил, кивнув в ту сторону, где скрылся олень:
– Смотри, предназначенная ему пуля может ненароком срикошетить в тебя... – И ощерил зубы в злобной усмешке.
Не удалась у них охота, не застрелили оленя, Габит помешал. Но знают теперь, где примерно обитает бесхитростное животное, видели его, в другой раз застрелят. Откровенно ведь предупредил Сагитов насчет пули. Не исключено, что «срикошетит». Сразу видно: нет у человека совести. И как его назначили на такую должность?
Габит постоял в раздумье. Ему фактически пригрозили смертью. За что? За то, что препятствует их черным делам, мешает браконьерствовать. Эти люди могут пойти на любое преступление. Могут вот сейчас же вернуться, нацелить на него карабин…
Габит представил нацеленный на него из тумана ствол так явственно, что инстинктивно подался назад, задел пяткой куст чилиги и, потеряв равновесие, начал падать на спину. Чтобы удержаться на ногах, непроизвольно взмахнул руками, а все же упал. При этом ружье сорвалось с плеча, отлетело в сторону, и…громыхнул выстрел. Должно быть, курок ударился об острый выступ камня или сухой пенек. Ружье заскользило ужом вниз по покрытому снегом склону. Габит вскочил, бросился за ним. Не скоро бы догнал, если б оно не застряло в кустах можжевельника. Наклонившись, чтобы поднять ружье, он вдруг увидел привязанную к можжевеловой ветке тряпицу и застыл, будто у него схватило в пояснице. Тряпица выцвела, но прежде явно была красной.
В памяти Габита ворохнулись воспоминания о далеком-далеком дне в начале лета, верней, в конце весны, когда он привязал к можжевеловому кусту свой галстук. Ткань почти истлела, превратилась в старую тряпицу, но точно – Габит видел то, что осталось от галстука. У него подкатил к горлу комок, на глаза навернулись слезы. Он осторожно, словно боясь потревожить живое существо, прикоснулся дрожащими пальцами к тряпице. Да, это то, что осталось от галстука. Тогда, привязав его к можжевеловой ветке, Габит для верности закрепил узел зажимом, которым прикреплял галстук к рубашке. Вот он, тот самый зажим. Без него тряпица, наверно, сорвалась бы, улетела. А так не поддалась ни ветрам, ни дождям, ни снежным буранам. Сколько лет прошло после тех давних событий? Пятнадцать? Да, пятнадцать. Почему же эта тряпица не попадалась ему на глаза, хотя проходил здесь не единожды? Каждый раз, когда всходил на Туратау, ему вспоминалась в связи с этим галстуком смуглая большеглазая девчонка, ее тоненькая фигура, ее грациозные движения, спетая ею песня, земляничный вкус ее губ…
При размолвках с женой или в плохом по какой-нибудь иной причине настроении Габит понимался на гору, чтобы мысленно встретиться с той девчонкой, посмотреть на галстук, оставленный в память о счастливых часах, проведенных ими вместе. Хотя отыскать галстук не удавалось, возвращался домой умиротворенным, освеженным, будто омыл его лэйсэн – первый весенний дождь. И поныне это так, и теперь он приходит к Туратау с затаенным, не подчиняющимся разуму чувством и какое-то время проводит в воображаемом мире.
Впрочем, в последнее время Габиту иногда казалось, что Салима лишь приснилась ему, в действительности ее не было. Объяснялось это, наверно, тем, что с годами воспоминания о ней затуманивались, последовательность давних событий перепуталась, голос девчонки, ее пронзившая душу песня, ее похожий на журчанье ручья смех и юное лицо все более отдалялись. Однако он помнил парня, который тогда увез Салиму. Помнил его бычью шею, мощные бедра, распиравшие синие джинсовые шорты. В отличие от Салимы тот парень, его поведение представали перед мысленным взором Габита отчетливо. А сейчас, когда нашел остатки галстука, все прежнее встало на свои места, образ девчонки вспыхнул заново. Притрагиваясь к полуистлевшей ткани, как к самой дорогой своей вещи, Габит словно вернулся в юность. Волной накатились на него воспоминания. Он восемь лет женат, а до этого, после расставания с Салимой, прошло еще семь, то есть минуло в общей сложности пятнадцать лет, а он все равно не смог забыть первую любовь, носил ее в сердце.

* * *
Габит заканчивал тогда восьмой класс и частенько после уроков заглядывал на стройку, где его мать работала плиточницей. Штабеля кирпича и досок, ящики с цементным раствором, башенный кран с журавлиной шеей, беспрерывно подъезжавшие и отъезжавшие мощные машины, люди, сновавшие, как муравьи в муравейнике, – все это было интересно подростку. Но матери его посещения не нравились. Она прогоняла Габита: иди, иди домой, займись уроками, не шляйся тут.
Габита расстраивало такое отношение матери к нему, он не понимал причину ее суровости. Может быть, ей не хотелось, чтобы он видел, какая грязная и тяжелая у нее работа. Или боялась за него: вдруг да угодит под оброненный кирпич или полезет куда не следует, упадет, покалечится. Во всяком случае, стройка не место для прогулок. Так думает Габит теперь. А тогда неотвязно тянуло его на стройку. Иногда он наблюдал за работой строителей, стараясь не попасться на глаза матери.
Но однажды мать не прогнала его. Должно быть, увидела через окно, вышла на порог вагончика строителей, помахала ему рукой: айда, зайди. Значит, была слегка навеселе, в таких случаях она становилась приветливой.
На небольшом столе в вагончике были разложены хлеб, масло, колбаса, рядом с бутылкой из-под кефира стояли и несколько пивных бутылок. Мать с подругами обедали. Когда Габит вошел и поздоровался, его чуть ли не силком усадили за стол: садись, садись, наверно, из школы пришел, проголодался, перекуси с нами! Мать налила в свою кружку чаю для него, намазала на хлеб масло, положила сверху кружочки колбасы. Габиту было неловко среди незнакомых женщин. Не поднимая глаз, он торопливо съел бутерброд, выпил чай и встал, намереваясь выйти из вагончика. Но тут одна из женщин – с круглым, как корзинка подсолнуха, лицом, в заляпанном цементным раствором комбинезоне – сказала ему, лукаво улыбнувшись:
– Габит, ты уже егет, пора с девушками знакомиться. Вот ко мне сестренка пришла, хочешь, познакомлю с ней, а?
За столом сидела и девчонка одних с ним лет, он не обратил на нее внимания, верней, в смущении даже не заметил ее, а она, выходит, видела, как он торопливо, давясь ел, будто пришел сюда специально, чтобы его накормили, – стыд-то какой!
– Это мой сын, Габит, – объявила мать нарочито приподнятым, офици-альным голосом..
– А это моя сестренка, Салимой звать, – круглолицая женщина повернулась к сестренке и тоже нарочито, как бы исполняя официальную церемонию, спросила: – Ты какой класс заканчиваешь-то?
– Восьмой.
– И моя – восьмой. Вот как удачно вышло! С сегодняшнего дня, считайте, вы знакомы. Глядишь, и подружитесь.
– Тогда и до сватовства недолго, – пошутила сидевшая рядом с круглолицей женщина.
– Не забудьте пригласить на свадьбу нашу бригаду, – добавила еще одна.
Посмеялись.
– А что, – сказала мать, – из Салимы во какая невестушка получится, если пойдет в сестру.
– Пойдет, пойдет!
В вагончик заглянул сурового вида мужчина.
– Вы что тут раскудахтались? Перерыв закончился, марш работать! – распорядился он.
Женщины нехотя поднялись, прибрали посуду, накрыли остатки еды газетой, и все вышли из вагончика.
– Ладно, иди домой, готовь уроки, попусту по улицам не шляйся, – велела мать и вслед за подругами скрылась в дверном проеме строящегося здания.
Габит с Салимой остались стоять посреди стройплощадки. Габит не знал как ему быть: уйдет, так получится, будто сбежал от новой знакомой, бросив ее одну, а торчать рядом с ней, не находя что сказать, тоже неловко. Зато Салима оказалась бойкой девчонкой. Взяла его за руку, потянула в сторону улицы. Взглянула на него большущими глазами, спросила, взмахнув длинными ресницами:
– Подружимся?
Габит пожал плечами, отвел взгляд от нее – он пока не знал, что значит дружить с девчонкой.
– Так подружимся?
– Ну, подружимся…
– Договорились! – Салима засмеялась, шутливо захлопала в ладоши.
Хотя и договорились встречаться после уроков здесь, на стройке,– собственно, разговор вела Салима, а он только согласно кивал, – потом не каждый день это получалось, то она не могла придти, то он. Причина: занятия в кружках и прочие внеклассные мероприятия в школе. Все же встретились несколько раз, поболтали о школьных делах. Однажды их разговор – что это мы все время встречаемся на стройке, давай в каком-нибудь другом месте встретимся – услышала его мать.
– Бэй, Габит, – сказала она, – свози Салиму на Туратау, она, наверно, не бывала там.
В выходной день на попутном автобусе доехали до аула, где жила бабушка Габита, оттуда направились на Туратау.
В середине мая склон горы богат разнообразной зеленью. И каких только цветов здесь в это время не увидишь! И красные, и голубые, и фиолетовые, и желтые, и оранжевые, и белые… Правда, выше по склону растительность редеет, но и на скальных выступах из трещин выглядывает или свешивается какая-нибудь трава, на худой конец, зеленеет мох.
Пошагали вверх по склону. Габиту здесь все было более-менее знакомо, приезжая к бабушке, приходил с местными мальчишками на гору, а для Салимы открылся мир, который она видела впервые. Девчонка все более оживлялась, удивлялась, восхищенно вскрикивала, увидев незнакомый цветок: смотри, Габит, какой он прелестный! Спрашивала, как тот или иной цветок называется, наклонялась, притрагивалась к ним, и сама казалась бабочкой, порхающей в этом чудесном месте. Радость Салимы передалась и Габиту. Она не была похожа на ту девчонку, с которой он встречался на замусоренной битым кирпичом строительной площадке, – ее словно подменили. Здесь она предстала как дитя природы, сама на диво красивая и способная увидеть, оценить окружающую их красоту. В душе парнишки будто зазвучала мелодия, еще не понятная ему самому, зародилось нежное чувство по отношению к девчонке, скачущей вверх-вниз по склону горы. Габит пока не осознавал, что это за чувство, потому что прежде ничего подобного не испытывал. Оно возникло так внезапно, что Габит даже как будто лишился дара речи, онемел и оглох, не мог толком отвечать на ее вопросы.
Грациозная, улыбающаяся девчонка в белом, осыпанном красным горошком платье и белых сандалиях, с рыжеватыми, развевающимися на легком ветру волосами, разыгрывала перед его глазами чарующее действо, как в кадрах немого кино. Габиту хотелось, чтобы это кино никогда не закончилось, продолжалось вечно…
А Салима, вдруг остановившись, запела. Габита сначала это удивило. Его соученицы пели только в школьном хоре, слышать из их уст сольное пение ему не доводилось. Салима же запела одна, причем старинную песню, хотя никто ее об этом не просил, не понуждал. Эту песню часто передают по радио, иногда взрослые поют ее в застолье. У нее берущая за душу мелодия, полная печали, в то же время и нежности, ее невозможно слушать равнодушно, она затрагивает не только сердце, а как бы проникает в каждую клеточку тела. Габит замер, слушая Салиму.
Ушел мой ненаглядный на охоту
У Ашкадара норок добывать…

Салима, допев песню, обежала взглядом лежащий внизу аул, изогнутую ленту Агидели, растущие на ее берегах осокори и спросила негромко:
– Тебе понравилось?
– Да… – еле выдавил из себя Габит. – Такая красивая песня… И ты очень красиво поешь.
– Я что, вот моя бабушка пела так пела! Я у нее переняла эту песню, «Ашкадар» называется. Вспомнилась вдруг…– сказала Салима как-то виновато, будто извиняясь за свой неожиданный порыв, и пошла тихонечко вверх по склону.
Они поднялись на самую вершину горы, походили по ее плоской макушке, оглядывая окрестности то с одного, то с другого ее края. Салима обратила внимание на привязанные к кустам там и сям разноцветные ленточки, платочки.
– Кто их, интересно, привязал?
– Да все, кому это взбредет в голову, привязывают, – неопределенно ответил Габит. Он слышал, кто и в связи с чем оставляет на горе такие знаки, но постеснялся сказать об этом.
– Нет, не все, – возразила Салима.– Я где-то читала, что привязывают на память влюбленные, когда дают друг другу слово всегда быть вместе или снова встретиться, если предстоит расстаться.
– Может быть…
– А давай и мы привяжем! – Глаза Салимы вспыхнули.
– Ну давай…
– Только не здесь, а ниже, ладно? Здесь сильно дует ветер, быстро истреплет наш знак. Пусть он провисит как можно дольше, а мы будем приходить, чтобы посмотреть на него. Согласен?
– Да.
Взявшись за руки, они пошли вниз. Примерно на середине склона Салима высмотрела крепкий можжевеловый куст. Вопросительно глянула на Габита:
– А что мы привяжем?
Габит растерялся. У него в карманах ничего не было, даже носового платочка, а у Салимы и карманов-то нет. Что же, в самом деле, привязать?
– Твой галстук! – вскрикнула Салима, найдя решение.
После зимних каникул Габит начал ходить в школу в ярко-красном шелковом галстуке, купленном ему матерью на пятнадцатилетие. Мать же и принудила носить: дескать, будешь выглядеть прилично, не хуже детей начальства и разных там богатеев. Поначалу Габит стеснялся, боялся насмешек товарищей, но постепенно и сам он, и одноклассники к его галстуку привыкли. Вот и сегодня, хотя день был выходной, надел по привычке. И нате вам, надо привязать его к можжевеловому кусту, оставить здесь. Жалко, хорошая вещь, к тому же – подарок матери, но не мог же Габит ударить, как говорится, в грязь лицом перед Салимой. Снял галстук, протянул ей.
– Бэй, сам привяжи, – сказала она.
– Нет, ты. Ты это придумала.
Салима взяла галстук, повозилась с ним, но крепко привязать у нее не получалось, шелковый узел тут же ослабевал, чуть потянешь – развяжется. Пришлось взяться за дело Габиту. Он обернул узкий конец галстука вокруг ветки несколько раз, завязал, защемил узел зажимом, которым прикреплял галстук к рубашке.
– Ну вот, останется на память о нашем восхождении на Туратау, – обрадовалась девчонка. – Будем иногда приезжать сюда, ладно?
– Ладно.
Как только прозвучал ответ Габита, Салима обняла его за шею и поцеловала в губы. Для него это явилось второй неожиданностью. Сначала она взволновала его песней, теперь ошеломила поцелуем. Прикосновение ее влажных, горячих губ бросило его в жар, но в свою очередь обнять девчонку смелости у него не хватило.
Габит тогда не знал, что всю жизнь будет помнить ее мгновенный порыв, тепло обхвативших его шею рук, вкус ее почему-то отдававших земляникой губ. Не знал, что с годами его будет все больше удивлять смелость пятнадцатилетней девчонки, искренность ее чувств. Что воспоминания о ней превратятся в сердечную муку. Что он будет ревновать ее к безвестному мужу (она ведь, наверно, вышла замуж)…
В это время откуда-то послышался гул мотора. Габит подумал, что летит вертолет. Но нет, оказалось, прямо к ним по склону на большой скорости поднимается мотоцикл. За рулем – парень в защитном шлеме и полосатой морской тельняшке. Как он одолевает такую крутизну, не наезжает на камни и кусты, как не опрокинется? Удивительно! Похоже, мотоцикл у него мощный – «Урал».
Парень, доехав до них, резко остановил мотоцикл и приказал, обращаясь к Салиме:
– Садись!
Салима побледнела, радость на ее лице угасла. Появления мотоциклиста здесь она явно не ожидала. Кинула на Габита растерянный взгляд, затем обернулась к парню в тельняшке, сказала решительно:
– Не сяду!
– Как это не сядешь? Тебе надо собираться в дорогу.
– Никуда я не поеду! Не хочу!
– Тебя не спрашивают, хочешь или не хочешь. Поедешь.
«Моряк», как назвал его про себя Габит, сошел с мотоцикла, поставил его на опоры, крепко схватив за предплечье, подтащил к нему Салиму, надел на ее голову запасной шлем. Салима тут же сдернула его, откинула. Шлем покатился вниз по склону, подпрыгивая на камнях.
– Зачем пристаешь к ней? Говорит же, что не поедет! – подал, наконец, голос растерявшийся Габит.
– Ты, мальчик, стой где стоишь, если не хочешь полететь под гору кувырком! – рыкнул парень.
Габит не мог броситься него, чтобы защитить Салиму, силы были не равны.
Между тем парень, легко приподняв девчонку, посадил ее на заднее сиденье, ловко вскочил на мотоцикл и сам, мгновенно завел его и поехал вниз. Габит смотрел вслед в ужасе: казалось, мотоцикл вот-вот наскочит на какое-нибудь препятствие, опрокинется, но парень, порой отталкиваясь от земли ногами, умело лавировал между камнями и кустами…
Долго стоял Габит, пытаясь понять, что произошло. Откуда взялся этот «моряк»? Как он узнал, что Салима здесь? Кто он? Ее брат? Ухажер? Ничего ведь не сказала о нем Салима, никак не назвала.
Сколько Габит ни думал, ни до чего додуматься не смог.
Средь ясного дня так же неожиданно, как только что случившееся происшествие, сверху на склон горы начал наползать туман. Сначала клочьями. Затем эти клочья слились, превратились в сплошную молочно-белую взвесь. Между появлением мотоциклиста, силком увезшего Салиму, и этим явлением природы ничего общего не было, но в том, что они последовали сразу одно за другим, Габиту почудилась какая-то загадочная связь. Если б рядом была Салима, подумал он, не наполз бы и туман, и они все еще гуляли бы по этому склону или разговаривали, присев у куста, к которому привязали галстук. Однако Салиму, как в сказке, похитили темные силы и, чтобы Габит-батыр не начал искать ее, создали препятствие, напустив туман…
Но сказка сказкой, а в реальности надо было спуститься с горы. Осторожно, мелкими шагами, иногда опираясь рукой о камни, Габит двинулся вниз. Спускался долго. Наконец добрался до подножья горы, а там никакого тумана не было. Веял теплый ветерок, майское солнце ласкало лучами землю. Габит поискал взглядом, не лежит ли где-нибудь покатившийся вниз красный шлем. Не нашел. Может быть, тот парень по пути подобрал, дорогая ведь вещь…
…Вечером дома мать спросила, побывали ли они на Туратау. Габит лишь кивнул утвердительно. О происшествии на горе ничего не сказал, а то начала бы расспрашивать что да как, а ему и без этого было не по себе, стыдно было: повез туда девчонку и потерял… Ладно еще увез Салиму безусловно знакомый ей парень.
Потом Габит несколько раз покрутился возле стройки, высматривал, не появится ли Салима там. Нет, не появилась. Спустя некоторое время мать в разговоре обронила, что сестра Салимы уволилась из их бригады, перешла в другую строительную организацию, а Салима вроде бы уехала куда-то. Так и пропала девчонка, исчезла из поля зрения Габита.
К концу учебного года мать вышла замуж и вскоре отправила Габита к бабушке. Началась для него новая жизнь. Салима оставила в его сердце неизгладимый след, но надежда отыскать ее постепенно угасала и со временем угасла совсем.

* * *
Сагитов прислал в сельсовет телефонограмму: в такой-то день, в такой-то час егерю Бураншину прибыть с документами в контору районного общества охотников. Встретил начальник егеря холодно, не поздоровался, не предложил присесть, только кинул на него взгляд исподлобья, продолжая разговор с кем-то по телефону. Разговаривал долго. Пообещал собеседнику, похохатывая: сделаем, сделаем, но дело, сами понимаете, не из легких. Видимо, получил удовлетворительный ответ, откинулся к спинке стула, снова хохотнул. А Габит стоял перед ним, как провинившийся ученик в кабинете директора школы.
– Ну, как тебя, привез документы? Дай-ка служебное удостоверение, – сказал Сагитов, закончив разговор по телефону. Присесть так и не предложил.
Габит молча положил удостоверение на стол.
–  Та-ак… – протянул Сагитов, раскрыв документ. – Срок действия твоей корочки, товарищ, заканчивается. Это во-первых. Во-вторых, в ней подпись прежнего председателя, а должна быть моя. Значит, документ надо сменить. Этот полежит у меня, пока оформят другой. Впрочем, я еще подумаю, надо ли оформлять. Все, свободен…
Габиту не оставалось ничего другого, кроме как покинуть кабинет.
Этот субъект в самом деле не так давно был утвержден в должности руководителя районного общества охотников. И, выходит, решил по-своему отомстить Габиту за истории с орленком и оленем. Без служебного удостоверения егерь не может исполнять свои обязанности, должен предъявить документ, если понадобится, скажем, задержать браконьера, тем более – конфисковать его оружие. Без бумажки, как говорится, ты – букашка.
Габит прежде был на хорошем счету, его хвалили, несколько раз наградили Почетной грамотой. И в истории с оленем, хоть ее участником стал случайно, он проявил себя принципиальным защитником природы. Нет за ним никакой вины, за что же он фактически отстранен от работы? Объяснить это можно было лишь тем, что и законы, и совесть в стране попраны.
Вернувшись домой, Габит рассказал, в каком положении оказался, не мог не рассказать, потому что жена и бабушка знали, куда и кем он был вызван. А Фарзана вместо того, чтобы посочувствовать, успокоить мужа, раскричалась на него:
– Так тебе и надо! Вечно нарываешься на скандалы, не можешь поладить с людьми! Поссорился с начальником из-за какого-то оленя, как будто он собрался стрелять в скотину на твоем дворе!
– Будь это кто-нибудь другой, было бы понятно, а то ведь вышел на охоту человек, поставленный оберегать тех же оленей, – попытался оправдаться Габит.– Да я и не скандалил, только сказал тогда, что охотничий сезон еще не открыт, к тому же отстреливать оленей запрещено…
– А он что – без тебя не знает об этом?
– Знает, так должен соблюдать закон, пример другим в этом подавать, а не гоняться с оружием за беззащитными животными!
– Судя по всему, новый твой начальник – опасный человек, – сделала вывод бабушка. – Такие люди могут ударить неожиданно.
– Уже ударил… Не знаю, что предпримет дальше.
– А что тут гадать? – вспылила опять Фарзана. – Не выдаст удостоверение, и все. Считай, выгнал он тебя с работы.
– Ладно, была бы шея – хомут найдется. Как бы только не вверг он нас в беду погорше, – встревожилась бабушка.
– Да нет, на большее, думаю, не пойдет.
– Кто знает… Он, похоже, из породы людей вроде той мыши в ковчеге…
Несколько дней Габит не выходил со своего двора. Переколол все напиленные на дрова чурбаки, сложил в поленицу. Наладил похилившийся забор огорода. Работа отвлекла его от мрачных дум, настроение немного приподнялось, горечь, вызванная поездкой в контору общества охотников, потеряла остроту. Ну, отобрал этот субъект с мышиными глазами его удостоверение, а ходить на Туратау, защищать тамошнюю живность он не может запретить. Как ходил Габит, так и будет ходить. И в ауле, и во всей округе он давно известен, никому и в голову не придет поинтересоваться, есть у него удостоверение или нет. А если и придет… разве лишь самым злостным браконьерам.
Досадно, конечно, что ни за что ни про что как бы наказан, зато он теперь чувствует себя более свободным, чем прежде. Может, например, просто пойти на гору в то место, где когда-то оставил свой галстук, посидеть, подумать о Салиме. Эта мысль доставила ему удовольствие, на душе стало легче, как будто он, наконец, исполнил давнее свое желание. Его тоска по девчонке, подарившей ему первый поцелуй, давно уж превратилась в легкую светлую грусть, но все равно эта смуглая большеглазая девчонка не уходила из его памяти и сердца, вспоминалась вновь и вновь. Он понимает, что больше никогда не встретится с ней, а все же и мысленное возвращение в прошлое вызывает радость.
Должно быть, оттого, что днем думал о первой своей любви, ночью Габиту приснилась Салима. А утром, когда вышел из дому, вдруг почудилось, что слышит ее голос:
Я порываюсь выйти на крылечко,
Опять увидев милого во сне,
Но тут же просыпаюсь… Ни словечка
Сказать ему не удается мне.

Песня звучала в ушах столь явственно, что Габит даже начал покачиваться в лад с мелодией. Прямо-таки наваждение какое-то на него нашло, представилось, будто Салима поет, тоскуя о нем, Габите. Но вот же он, стоит на крыльце, живой-здоровый, не охотился на норок на Ашкадаре, не погиб там…
На мелодию наплыл издалека гул мотора, вернул Габита в реальность. Над другим концом аула появился вертолет. Пролетел он в сторону Туратау, да так низко, что казалось, заденет провода электролинии. Вот нахалы! Как бы не оставили аул без света, встревоженно подумал Габит. Наверно, опять прилетели те охотнички. Позавчера и вчера падал снег, при такой погоде удобно охотиться, следы зверья читаются как книга. В прошлый раз эти люди видели молодого оленя, знать, опять нацелились на него. В лесу на склоне горы обитают еще и несколько взрослых особей, все семейство может угодить под выстрелы. Что делать?
Надо идти туда!..
Габит быстренько выпил чашку холодного чая, взял ружье, патроны, вскинул на плечо широкие самодельные лыжи (на гору в них не поднимешься, но на обратном пути, при спуске по пологому склону, пригодятся) и, выйдя через заднюю калитку, пошагал к Туратау. Впрочем, особо он не спешил. Прикинул: пока вертолет сядет по другую сторону шихана и браконьеры разберутся со своим снаряжением, да еще, может быть, пол-литра разопьют «за удачу», а потом взберутся на гору, времени пройдет порядочно. К тому же ночью подморозило, на снегу образовался наст, валенки проваливаются с хрустом, а когда их вытягиваешь, задевают носками ледяную корку – тяжело шагается.
Долго шел Габит. Не спешил еще и потому, что прежней уверенности в себе у него не было. Раз нет служебного удостоверения, вроде и егерских прав нет. Побуждали его идти жалость к дикой живности, желание защитить ее хоть в какой-то мере, была и надежда на то, что браконьеры, увидев его, остерегутся стрелять при свидетеле. Если с ними прилетел Сагитов и случится встретиться с ним, он, конечно, не преминет рыкнуть, чего, мол, тут ходишь, ты отстранен от работы. И тут уж ничего не поделаешь, в перепалку с ним не вступишь, убраться со своими карабинами не потребуешь. А все же, все же надо идти…
На склоне горы там и сям пестрели следы птиц. Садились, что-то искали, может быть, какие-нибудь семена. Попались на глаза также заячьи и лисьи следы – прыгали, видно, проваливаясь в снег, наследили, главным образом, под кустами, под деревьями, около каменных глыб, где зайцы устраивали лежки, а лиса вспугнула их. Хотя Габит заметил все это наметанным глазом, мысли его крутились вокруг прилетевших на вертолете людей.
В ауле народ живет небогато, многие едва сводят концы с концами, а эти прилетают охотиться на винтокрылой машине. Это же не велосипед, не мотоцикл, даже не автомобиль, чтобы сел да поехал. Каждый час полета на вертолете стоит немалых денег. Позволить себе такое баловство могут, наверно, лишь большие начальники, не ниже министров и их заместителей, да милицейские чины. Либо разбогатевшие загадочным образом предприниматели. Во всяком случае, тем, кого называют простыми людьми, это не по карману. И ведь не первый раз прилетели. Ничего не боятся и не стыдятся. Удивительные времена наступили!
Гул вертолета давно не слышится, значит, произвел посадку. Вряд ли пилот посадил его на вершину горы, скорей всего, остерегся сильных порывов верхового ветра. На той стороне шихана есть удобный лужок, прикрытый от ветра и сторонних глаз самой горой и высокими деревьями. Там, наверно, и приземлились.
Поднявшись до середины крутого склона, Габит обошел известняковый выступ и только ступил на открытое место, как возле самого его уха вжикнула пуля, затем донесся звук выстрела. От такой неожиданности он едва не упал, успел, качнувшись к выступу, опереться рукой о камень. Вот мерзавцы! Выходит, поднялись наверх, намного опередив его, и видят, что он идет в их сторону. Едва Габит выпрямился, принимая устойчивое положение, – в бок выступа ударила вторая пуля. Брызнули осколки камня. Да-а… Эти люди не шутят. Из карабинов не промахнулись бы, видимо, для начала решили просто пугнуть его, чтобы не ходил тут, не мешал им.
Габит присел на корточки, на карачках передвинулся к кустам чилижника. Чилижник – не каменная стена, от выстрелов не спасет, а все же какое-никакое прикрытие, не стоишь в полный рост на виду у злодеев. Глянул вверх, никого там не увидел, зато увидел, что ему грозит другая страшная опасность. Прямо на него, подскакивая, взметывая снег и страгивая другие камни, неслись несколько каменных глыб. Ах, сволочи! Устроили камнепад! Убьют таким вот образом, так получится, будто произошел несчастный случай, сам на смерть напоролся…
Габит рванулся под известняковый выступ. Успел! Камни достигли места, где только что был он, пролетали сбоку и над его головой. Худо дело, надо скорей смотаться отсюда, подумал Габит. Но если кинуться сломя голову сейчас, не успеешь глазом моргнуть, как тебя догонит какой-нибудь из камней. Придется немного выждать. Не будут же эти мерзавцы сбрасывать камни весь день, не для этого прилетели. И стрелять в спину, пожалуй, не станут, не полные же, наверно, идиоты, сообразят, что в ауле вертолет видели многие, если следствие займется убийством человека, найти убийц не составит большого труда.
В самом деле, камни скатывались все реже, вскоре камнепад и вовсе прекратился. Габит устремился вниз по склону. Второпях спотыкался, падал, поднимался и двигался дальше. И казалось ему, что те, наверху, глядя, как он спешит, вернее, бежит в страхе, издевательски хохочут. Как говорится, мышке – смерть, кошке – смех…
Весь в поту, Габит, наконец, достиг пологой части склона, перевел дух. Тут было уже не так опасно, как выше. Если и столкнут еще камни, он сможет уклониться от них, отскочить в сторону. Постоял, глянул вверх, но опять никого там не увидел, должно быть, хорошо спрятались за каким-нибудь укрытием. Подумал, не сходить ли за гору, посмотреть, куда опустился вертолет. Но чего он этим добьется? Только зря потратит время и силы. Придя к такой мысли, повернулся и пошагал домой.
Своим домашним о происшествии на горе Габит ничего не сказал. Не стоит, решил, ввергать их в беспокойство. А у самого весь день на душе было муторно, и ночью горькие мысли и стыд не дали толком выспаться. Сколько уж лет проработал он егерем, а не случалось еще, чтобы повел себя так малодушно, как минувшим днем. Не пасовал он прежде ни перед ражими деревенскими мужиками, ни перед высокомерными горожанами, не боялся ни яростных споров, ни схваток врукопашную. Отбирал у браконьеров оружие, иных находил по следу у них дома, заставлял сдать добычу государству, доводил дело до крупных штрафов. А тут отступил. Два выстрела и куча столкнутых на склоне камней породили в нем дикий страх. Он не смог подавить в себе это чувство, рабски подчинился ему, не придумал ничего лучше, чем отправиться понурив голову домой.
Извелся Габит этой ночью. Лишь задремлет – просыпался, вздрогнув. Будили какие-то кошмарные сны. В полубреду еле дождался раннего утра. Поднялся затемно и пошел на Туратау. Предчувствие не обмануло его: браконьеры застрелили двух оленей. Тут же, где упали животные, и освежевали их. Туши, видимо, разрубив, увезли на санках – надо же, и это предусмотрели. Потроха, копыта оставили на виду, даже снегом забросать не удосужились. К месту, где ждал их вертолет, вели отчетливые следы ног и санок, кое-где закапанные кровью.
Габит чуть не заплакал при виде следов этого варварства. Жгло душу сознание своего бессилия. Надо было ему вчера остаться здесь, помешать злодеям хотя бы своим присутствием. Возможно, на глазах свидетеля они не пошли бы на преступление. И застрелить его не посмели бы, убить человека – не в оленя выстрелить. Не мог Габит простить себе свое вчерашнее бегство.

* * *
Следующая неделя прошла относительно спокойно. Вертолет больше не появлялся, Габит на Туратау не ходил, в контору охотничьего общества его не вызывали. Правда, и в эти более-менее спокойные дни случилось несколько событий, не связанных напрямую с работой Габита, но, по его мнению, что-то в этом роде должно было произойти.
Однажды вечером Искандер явился с улицы с окровавленным носом.
– Ты что, подрался? – приступил к допросу Габит, увидев сына, как только тот вошел во двор.
– Мальчишки в конце улицы разрыли муравейник, – принялся рассказывать Искандер, шмыгая носом, кровь из него уже не текла. – Я сказал, чтоб не трогали, а то муравьи замерзнут и помрут, это ведь их дом, зимой они спят в нем. А мальчишки засмеялись и сунули меня лицом в муравейник.
– Не покалечили тебя?
– Нет, только из носу кровь потекла и один зуб выпал. Вот… – Мальчик достал из кармана молочный зуб. – Бабушка говорила, нельзя губить муравьев, если они пропадут, у людей зубы выпадут.
– Ну, у тебя он все равно выпал бы. Что еще было?
– Я с Ильдаром подрался.
– Ладно, правильно сделал, не давай себя в обиду. Только старайся больше не ввязываться в драки, могут сильно поколотить.
Искандер обрадовался: папа не отругал его за драку. А отец был и горд сыном, и пожалел его: мальчик уже понимает, что справедливо, что несправедливо, если и дальше дело пойдет так, нелегкая предстоит ему жизнь.
Дома Искандеру пришлось повторить свой рассказ.
– А чей он, этот Ильдар? – поинтересовалась мать.
– Сын дяди Абубакира.
– Опять Абубакир! – взорвалась Фарзана. – Прямо-таки бандитская семейка! Мало того, что отец пытался обворовать нас, так еще и сын подличает. Сколько мы будем терпеть их козни? Пойду, выдавлю-таки я из этого Абубакира желчь!
– Брось, Фарзана, не связывайся с ними, – попытался остановить жену Габит. – Дети сегодня поссорились, завтра помирятся. С Абубакиром я сам поговорю.
– Говорил ведь уже с ним, а что толку?
Фарзана в ярости все же оделась и ушла.
Бабушка умыла правнука, усадила есть. Ни словом его не упрекнула, хорошо понимала, что драка эта – результат ее воспитательного воздействия на мальчика.
– Ну, не подрались там еще и вы? – спросил Габит, когда Фарзана вернулась.
– Попробовал бы подраться! И ему, и жене высказала я все, что о них думаю. Пусть не ходят, распустив хвосты, как индюки!
Габит промолчал, у бабушки уголки губ дрогнули в усмешке.
Следующим утром, выйдя во двор, Габит заметил на заднем борту своего тракторного прицепа рисунок, начерченный мелом. Похож он был и на заостренную чурочку, и на огурец, издали Габит ясно не разглядел. Подумал, что Искандер баловался. Перевел взгляд на ворота – и там такой же рисунок. Вчера, точно помнит, не было его. Подойдя к воротам ближе, понял: нарисован патрон, гильза заретуширована, заостренная часть, то есть пуля, просто обведена мелом. Ему ли не знать, как выглядит патрон для карабина – полжизни имел дело с оружием!
Габита будто по голове ударили: это же метка! Его предупреждают: будешь мешать – получишь пулю в лоб. Угроза идет, понятно, от кого-то из браконьеров, возможно – от начальника с мышиными глазами, но не сам он, конечно, ходил тут ночью, это дело рук Абубакира, не иначе. Он ведь давно связан с Сагитовым и за бутылку водки готов родную мать продать. Получил, видно, задание от «шефа», а тут как раз Фарзана его обругала, заодно отомстил и за это.
Насчет метки, так же как о выстрелах и камнепаде на Туратау, Габит своим домашним ничего не сказал, а то Фарзана опять подняла бы шум-гам. Но вот диво: за утренним чаем бабушка рассказала, что ей приснилось минувшей ночью, и это был почти тот же самый сон, который прежде снился Габиту. Вот и попробуй утверждать после этого, что нет разума выше нашего, человеческого. Получается, напротив, что управляют нами, нашим сознанием, поддерживают определенный порядок какие-то высшие силы, все в мире взаимосвязано благодаря этому управлению, поэтому неразрывно связаны между собой наше прошлое, настоящее и будущее.
А бабушке приснилось, будто бы плывет в безбрежном океане одинокий ковчег. Проходят недели, месяцы, в ковчеге кончились запасы пищи и питьевой воды, люди, обессилев, падают с ног. Но вот, наконец, вдали показалась вершина горы. Всех охватило ликование, обессилевшие гребцы взялись за весла, всем хочется быстрей достичь суши. Да, к несчастью, дно ковчега прогрызла мышь. В ковчег набралась вода, он начал тонуть. Пока его обитатели метались в растерянности, дыру в дне заткнула хвостом одна мудрая змея. Все принялись вычерпывать воду, а зловредная мышь прыгнула за борт, обернулась большой рыбиной и поплыла в сторону горы. Ковчег все же пошел ко дну, не смогла спасти его змея, а может быть, мышь-рыба, вернувшись, пробила дно еще и в другом месте.
– Мы с тобой, сынок Габит, уцепившись за всплывшее весло, добрались до Туратау, а многие из плывших в ковчеге – и люди, и живность – утонули, – закончила рассказ агинэй.
– Бабушка, – воскликнул изумленный Габит, – мне тоже снился этот сон! Почти один к одному. Удивительно!
– Ничего удивительного я в этом не нахожу, – ответила бабушка. – Есть память крови, общая память всех, кто был спасен волею Всевышнего. Меня вот что встревожило: спаслась ведь и зловредная мышь. Кажется мне, что ходит она, обернувшись человеком, около тебя. Неспроста же и ты мне приснился. Тебе грозит опасность, будь осторожен!
А днем, когда Габит копался в двигателе своей «Беларуси», напротив их дома остановилась легковая машина. Во двор уверенно вошел незнакомый дюжий мужчина средних лет, усатый, с небольшой черной бородкой.
– Здравствуй, Габит! – сказал он. Руку для рукопожатия не протянул, лишь кивнул. Окинул взглядом двор, подкатил ногой лежавший у дровяника чурбак к трактору, поставил его на попа, сел. Закурил сигарету, глубоко затянулся.
– Удивлен? – спросил незнакомец, выпуская дым изо рта и ноздрей. – Я – Шамиль. Не узнаешь? Немудрено, много воды утекло после нашей встречи. А я тебя сразу узнал…
– Простите, я вправду не узнаю вас.
– Ладно, напомню, незачем играть в прятки, да и времени у меня в обрез. – Мужчина, назвавшийся Шамилем, снова сделал пару глубоких затяжек, окутался дымом. Хотя поначалу он выглядел уверенным, чувствовалось – волнуется. – Пятнадцать лет назад, когда вы с Салимой гуляли на склоне Туратау, я увез ее, можно сказать, отнял у тебя…
Габит вздрогнул, даже выронил гаечку, которую держал в руке. Да это же тот парень в тельняшке, «моряк»!
– Что не спросишь, как Салима поживает?
Габит молчал в растерянности. А Шамиль, не дожидаясь ответа, продолжал:
– Сколько уж лет мы с ней прожили, а все не могла забыть тебя. Во сне с тобой разговаривала, меня ненароком называла Габитом, а я, дурак, надеялся, что забудет, примирится с судьбой. Напрасно надеялся… – Шамиль встал с чурбака, нервно выплюнул окурок, тут же закурил вторую сигарету. – Вот я и решил взглянуть на тебя – что ты за супермен такой, чтоб женщина по тебе всю жизнь сохла? Специально в ваш аул заскочил.
– И как же вы теперь?..– Габит с некоторым запозданием сообразил, что задал не совсем уместный вопрос.
– Да как… Оставил я ее с двенадцатилетней дочкой, уехал. Невмоготу мне стало, развелся.
– Где оставил?
– Бэй, разве ты не знал, где мы жили? Я думал, подрастешь и начнешь искать. В Казахстан увез я ее тогда. А сейчас вот на недельку приехал в родную сторонку. В Сибирь направляюсь. Поищу счастья там. Так что, если надумаешь, можешь повидаться с Салимой, оставлю тебе адрес. – Губы Шамиля скривила усмешка. – Ты в самом деле не знал, куда мы уехали?
– В самом деле.
– А если б знал, поехал бы искать?
– Пожалуй, нет. Я же тогда подростком еще был.
– А когда повзрослел?
– Порывался, в особенности после окончания службы в армии. Но где искать, не зная адреса? К тому же она могла быть уже замужем. Вы поженились еще здесь, до отъезда?
– Нет. Как женишься на пятнадцатилетней девчонке? Я работал в то время в Казахстане, познакомился там с землячкой, теткой Салимы. Когда собрался в отпуск, она попросила передать племяннице гостинцы и письмо написала с предложением: айда, мол, переезжай ко мне, помогу окончить учебу, встать на ноги. Салима осиротела еще в малолетстве, жила сначала у бабушки в ауле, потом у старшей сестры в Стерлитамаке. Вот я с ней и встретился. Приглянулась мне девчонка. Сестра работала на стройке, у нее уже были свои дети, жили небогато, ну, она и согласилась отправить Салиму со мной к тетке… В Казахстане Салима окончила медицинское училище, устроилась на работу. После этого тетка уговорила ее расписаться со мной. Только понял я вскоре, что ошибся. Насильно мил не будешь, это уж точно…– Шамиль кинул под ноги очередной окурок, растер подошвой. – Ну ладно, увидел тебя, не Шварценеггер, не Ален Делон, непонятно, что она в тебе нашла…
Неожиданно распахнулась калитка, во двор с улицы вбежал Искандер. Подбежал к отцу, на миг прижался к его бедру, настороженно посмотрел на чужого дяденьку и тут же убежал в дом.
– Твой?
– Да.
– Значит, ты женат, и хозяйство у тебя, вижу, справное, искать Салиму нужды нет. Прости за то, давнее… Впрочем, зачем просить прощения? Судьба так распорядилась. – Шамиль помолчал, глядя в сторону. – Да, вот еще что: оказывается, у тебя с моим отцом нелады…
– С вашим отцом? Кто он?
– Он всю жизнь на руководящих должностях работал – в райкоме, потом в районной администрации. За какие-то провинности отправили его в почетную ссылку, сейчас – председатель общества охотников, стало быть, твой начальник. Говорит, по старой привычке выбирается иногда на охоту, а ты ему каждый раз препоны ставишь…
– Да-а, поистине мир тесен! Выходит, я ему мешаю! А по правде сказать, он – главный у нас браконьер. Мало того, что сам злостно нарушает правила охоты, еще и приятелей или тех, кому старается угодить, приваживает! – У Габита от возмущения лицо побагровело, голос сорвался. – На вертолете прилетают, двух оленей недавно застрелили!
– Я все понимаю и не защищаю отца. Характер у него крутой, привык к власти, если поставит перед собой какую-либо цель, не отступится. Поэтому и я смолоду с ним не ладил, предпочел жить подальше от него. Думал, сейчас переменился, но не похоже. Мой тебе совет: остерегайся его, не лезь на рожон…
Шамиль, закурив уже третью или четвертую по счету сигарету, неторопливо пошел к воротам, осторожно, без стука закрыл за собой калитку….
Габиту потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Как принять, как оценить то, что он услышал? Салима, значит, жива-здорова, этому можно только порадоваться. С другой стороны, жаль ее. Оказалась вдалеке от родных мест, в чужой теперь стране, брошена мужем. Нелегко ей придется одной растить ребенка в нынешние тяжелые времена.
Вот ведь как устроен мир: Шамиль, можно сказать, вырвал Салиму из рук Габита, вверг ее в несчастье, а теперь отец Шамиля точит зуб на Габита же. И черт их, этих Сагитовых, поймет! Может, Шамиль приехал не столько для того, чтобы рассказать о Салиме, сколько для того, чтобы хитро передать ультиматум отца: не мешай, а то пулю в лоб получишь? Все одно к одному складывается…

* * *
Габит решил съездить в контору общества охотников, выяснить, выдаст ему начальник с мышиными глазами служебное удостоверение или не выдаст. Не оставаться же невесть сколько времени в подвешенном состоянии, не зная, когда Сагитов соизволит вызвать его, объявить, какое решение принял. Не выдаст, издаст приказ об увольнении со службы, так придется поискать другую работу либо какой-нибудь иной путь решения этой проблемы. Хотя с законами сейчас мало кто считается, не отменены ведь они вовсе, иногда срабатывают.
Видя, что муж принарядился, Фарзана кольнула – не на свидание ли собрался? Габит ответил коротко: в район. Выйдя во двор, бросил взгляд на метку на борту тракторной тележки. Да, это не ребячья шалость, рисунок сделан рукой взрослого человека. Тогда, на горе, Сагитов кинул, что пуля может ненароком срикошетить, попасть не туда, куда послана. Сначала он попытался оказать психологическое давление, потом припугнули выстрелами и камнепадом, а теперь вот предупредили без обиняков: получишь пулю в лоб, если будешь путаться под ногами.
Ладно, война, как говорится, план покажет.
Габит только было подошел к гаражу, чтобы вывести «Жигули», как в небе со стороны города появился вертолет. Тьфу ты, сегодня же суббота, выходной день, сообразил Габит, значит, опять летят те браконьеры. Видно, воодушевила их удачная, на их взгляд, охота на прошлой неделе, вновь нацелились на богатую добычу. Ну что за ненасытные люди! Наплевать им и на законы, и на природу, лишь бы урвать побольше. Хапуги, потребители, мелкие душонки! Не люди вы, мысленно добавил Габит, а звери. Нет, звери порядочней вас, господа, милосердней.…
Ехать в район, выходило, смысла нет, Сагитов, наверно, летит с этими тварями. У него своя корысть, старается, потеряв высокую должность, угодить сильным мира сего, остаться среди них, чувствовать себя равным с ними. Нет, нельзя допускать, чтобы они тут вольничали, надо как-то остановить их. Придя к такой мысли, Габит вернулся в дом, быстренько переоделся, натянул на ноги сапоги. Фарзана опять кольнула – что, дескать, сорвалось свидание? Габит, прикинувшись, будто не слышит ее, выскочил из дому и пошагал в сторону Туратау.
Под ногами хлюпало, уже несколько дней держалась оттепель, снег, хотя выпало его порядком, почти весь растаял. В низинках среди травы стояла вода, залила все ямки и выбоины, в покатых местах, естественно, было суше, а склоны горы, как нередко случалось, опоясал слоистый туман. Чем выше, тем гуще он становился. Габит нырял в него, как в молоко, шел некоторое время ничего не видя, вдруг выныривал в просвет и вскоре опять оказывался в полосе тумана.
Наверно, они поднимутся туда, где прошлый раз застрелили оленей, думал он, где склон покрыт мелколесьем, как раз там и держится вся живность. Это мелколесье занимает довольно-таки большую площадь, но два-три человека легко могут прочесать его, шумнуть, выгнать его обитателей на открытое пространство, и тогда ничего не стоит перестрелять их. Сама природа устроила тут своего рода ловушку для диких животных и зверья.
Второпях Габит спотыкался о камни или попадал ногой в какую-нибудь яму, падал, поднимался и продолжал свой путь вверх по склону. Надеялся, что само его появление, присутствие свидетеля помешает преступникам совершить злодеяние.
Когда он входил в очередную полосу тумана, неожиданно, едва не задев его голову крылом, пролетела какая-то большая птица. Габит даже почувствовал, что в лицо ударила тугая волна воздуха. Вслед за этим послышались человеческие голоса, крики. Видимо, браконьеры уже выгоняли живность на открытое место. Как быстро успели они высадиться из вертолета и подняться на гору! Им бы проявлять такое усердие и оперативность на своих государственных постах!
Выйдя опять в просвет между двумя полосами тумана, Габит увидел бегущего в его сторону молодого оленя. И тут же прозвучал выстрел. Габит инстинктивно присел на корточки, словно мог таким образом уклониться от пули. А олень-бычок, видимо не задетый ею, все бежал в его сторону. Надеялся, как и в прошлый раз, спастись за его спиной?
В просвете появился человек – Габит узнал в нем председателя общества охотников. Сагитов, упершись коленом в валун, вскинул карабин, выстрелил вновь. Пуля просвистела над Габитом.
– Эй, не стреляй! – заорал он, взмахнув кулаком над головой.
То ли услышал его Сагитов, то ли нет, во всяком случае, опустил карабин. Рядом с ним появились еще двое. Один – толстый, с головой, как бы посаженной прямо на плечи, другой – долговязый. Видеть толстого Габиту прежде не доводилось, а долговязый был уже знаком ему. Толстяк, первым появившись из тумана, широко развел руки, сказал что-то, как бы удивляясь странности здешней природы, неуклюже затоптался на месте и, должно быть, наткнувшись пяткой на камень, покачнулся, едва удержал грузное тело от падения.
Тем временем олешек, повинуясь инстинкту самосохранения, изменил направление бега, скрылся в верхнем слое тумана. А Габит спустился ниже, тоже в туман, затаился. Неразумно же торчать на виду у трех вооруженных злодеев. Увидели его, знают, что он здесь, и ладно.
Вскоре браконьеры, идя по коридору, образованному двумя полосами тумана, приблизились к месту, где стоял Габит. Их двигавшиеся, как тени, фигуры он видел смутно, но голоса звучали отчетливо.
– Олень свернул примерно здесь, – басовито сказал один, похоже толстяк.
– Да, но как отыщешь его в таком тумане? – ответил другой и матюкнулся.
– Этот ублюдок опять тут ходит, высматривает, вынюхивает… Надо было тогда все же всадить в него пулю.
Это опять голос толстяка. Ну и злыдень! Поистине хищник!
Ответа на его слова не последовало. Прошли почти рядом с Габитом, зачем-то остановились в десятке шагов.
– Нет, не здесь он свернул… Как ты, Сагитов, умудрился упустить его? Осторожничаешь сегодня, не то уж сопляка этого боишься? Он же, увидев нас, тут же, как в прошлый раз, слинял.
Сверху скатилось несколько камней. То ли олень их стронул, то ли какая-нибудь другая живность. И снова грохнул выстрел.
– Не тратьте патроны зря! – Это недовольный голос Сагитова. – Чересчур мы нашумели, вот он и убежал.
– Да куда он денется! Никуда с этой горы не уйдет. Если б не туман, давно уж подстрелили бы.
– Вон он, сзади! – вскрикнул, судя по голосу, долговязый.
Олешек, видимо испуганный выстрелом, выскочил в просвет и замер на миг. Но пока долговязый вскинул карабин и выстрелил, успел скакнуть в нижнюю полосу тумана, в которой стоял Габит.
– Эх, опять ушел!
Габит встревожился: если туман начнет рассеиваться или поднимется, и он сам, и олешек предстанут как на ладони, тогда злодеи уж не промахнутся. Тревога побудила его пойти на хитрость: решил направить внимание браконьеров в другую от «своей» полосы тумана сторону. Нашарил под ногами камень величиной с куриное яйцо, метнул что есть силы вверх по склону.
– Наверху кто-то ходит! Слышите, камень покатился? Наверно, олень, – предположил толстяк.
– Он ушел вниз.
– Значит, другой.
– Думаешь, оленей тут так же много, как козлят в ауле?
– Погодите-ка, мне показалось, что кто-то кинул камень снизу.
– Не твой ли «артист» балуется?
– Пожалуй… Эй, как тебя, Бураншин, подойди сюда, поговорим! – крикнул Сагитов. – А то пулю схлопочешь!
– Бьем на поражение! – добавил толстяк.
В это время потянул ветерок, туман заколебался, задвигался, местами разрываясь на клочья. Габит сделал несколько шагов, чтобы уйти ниже, а там, оказалось, туман разжижился, дальше и вовсе рассеялся. Да, пожалуй, лучше подойти к ним, поговорить, может, поймут, откажутся от своих намерений, подумал он и обернулся лицом в сторону браконьеров. Подняться к ним не успел, они, увидев его в разрыве между клочьями тумана, сами неторопливо спустились к нему.
– Ты отстранен от работы, удостоверение твое у меня, зачем ходишь сюда, утруждаешь себя попусту? – заговорил Сагитов с издевочкой в голосе. – Я же предупредил тогда: пуля ненароком может угодить в тебя. Не понял, что ли?
– В тех, кто не понимает, бьют на поражение! – повторил, хохотнув, толстяк понравившуюся ему фразу.
– Не пугайте, я уже много таких, как вы, видел, – отозвался Габит, стараясь выглядеть спокойным.
– А мы не такие, как все, мы… это мы.
– Браконьеры все одинаковы. И цель у всех одна: застрелить, убить… С другой целью на эту гору не поднимаются.
– Ты давай не умничай! – разъярился председатель общества охотников. – У нас своего ума хватает. Дуй отсюда, пока жив-здоров. Ты не видел нас, мы – тебя!
– Раньше вас с горы я не уйду, – твердо сказал Габит. – Если застрелите какое-нибудь животное, обращусь в прокуратуру, дам делу ход. Напишу заявление и о том, что вы на прошлой неделе убили двух оленей.
– Каких еще оленей? – прикинулся удивленным Сагитов.
– Когда вы улетели, я пришел, посмотрел. Туши вы на санках увезли к вертолету. До того обнаглели, что даже копыта, потроха не припрятали, оставили кровавые следы.
– Сагитов, с этим говнюком, похоже, не договоришься, – процедил сквозь зубы толстяк. – Надо было тогда всадить в него пулю, так нет, ты воспротивился. Теперь вонь пойдет…
А Сагитов, кажется, все еще не терял надежды договориться, понимал, что в противном случае дело может разрастись, дойти до правоохранительных органов, и, как говорится, первый кнут достанется ему.
– Послушай, – обратился он к Габиту как бы миролюбиво, – ты в самом деле надеешься уберечь здесь божьих тварей, предназначенных для охоты? Не понимаю я твой патриотизм…
– И не поймете, вы из другого сословия.
– Какого такого сословия?
– Потребителей, оказавшихся у власти. Вы по должности должны оберегать диких животных, а вместо этого сами уничтожаете их, да еще приводите с собой свору любителей пострелять…
– Ты, я гляжу, не так прост, как мне казалось. Все же не мешай нам, а? Вот прилетели отдохнуть большие, уважаемые люди, считай, мои друзья. Зачем огорчать их?
– Да таких друзей у вас – пруд пруди! Сваты-браты, начальство… На всех тут живности не хватит. Скоро уж ничего не оставите.
– Брось, не одни мы здесь охотимся. Не строй из себя святого, думаю, с пустыми руками домой тоже не возвращаешься. Зверя и тебе, и мне хватит, природа сама себя восстанавливает, сегодня что-то убавится, завтра опять размножится.
– В том-то и дело, что не размножится. Я знаю наперечет, сколько здесь недавно было оленей, лосей, даже лисиц. Прикинул, какой на будущий год они дадут приплод, если вас интересует, могу назвать цифры…
– Не интересует! – отрезал толстяк.– Сагитов, время идет, а ты церемонии с ним разводишь. Застрели его! Или давай я застрелю.
Всерьез он или просто пытается испугать?
Сагитов поморщился, кажется, и толстяк начал раздражать его.
– Не горячитесь. Сами ведь сказали – вонь пойдет.
– Не пойдет! Сунем его в какую-нибудь расщелину – ни одна собака не отыщет. А то совсем оборзел, издевается над нами, о высоких материях лепечет…
– Не надо доводить дело до крайности. Как тебя, Бураншин, это я тебе говорю. Ты все понял? Больше уговоров не будет. Сунешься еще – пеняй на себя. Пошли, товарищи!..
– Погоди, Сагитов, а где обещанный олень?
– Ждет нас внизу, – сыронизировал Сагитов и направился вниз по склону. Спутники с кислыми лицами, – охота, похоже, сорвалась, – тронулись за ним.
Толстяк, поравнявшись с Габитом, остановился, побуравил его злым взглядом и неожиданно ткнул кулаком ему в лицо. Габит отшатнулся и ладно еще не упал – сзади был уступ, покатился бы по крутосклону, мог расшибить голову о камни или повредить позвоночник. Успел податься вперед, упереться руками о землю.
– Это называется нокдаун, а сейчас будет нокаут, – зловеще объявил толстяк, приняв боксерскую позу и поигрывая кулаками на уровне груди. Видимо, собрался нанести еще один удар, когда Габит выпрямится. А Габит в ярости схватил подвернувшийся под руку камень и, выпрямляясь, метнул его в обидчика. Угодил в грудь.
– Ну, сволочь, я тебя!.. – Толстяк в мгновение ока сорвал с плеча карабин, направил ствол на Габита и нажал на курок.
Пуля ожгла левое плечо Габита. Он машинально накрыл это место правой рукой и сначала ощутил лишь горячую кровь под ладонью. Затем медленно осел на землю, зажмурился, почувствовав и резкую боль.
В этот момент произошло нечто невероятное. Габита как будто коснулась крылом давешняя птица, пролетевшая в тумане над его головой. И тут же раздался истошный крик выстрелившего в него человека:
– Сагитов, где ты? На помощь! На меня напала птица. Ай-й-й, сейчас глаза выклюет!..
Снизу послышался раздраженный голос председателя общества охотников:
– Связался я с вами, черт возьми, на беду! Зачем выстрелил? В кого? Сказал же я вам – не надо стрелять!
Габит слышал, что Сагитов спешит наверх, из-под его ног скатывались камни. Слышал, что какая-то птица взмахивает рядом крыльями, но ничего не видел – наплыл туман. Подумать о том, что это за птица, откуда взялась, мешала боль, ему было худо, из раны непрерывно текла кровь.
Вскоре завеса тумана разорвалась, и Габит увидел, что толстяк, стоя на коленях, пытается отбиться руками от беркута, вцепившегося когтями в его голову. Птица клевала его в спину, била мощными крыльями по туловищу. Габиту бросилось в глаза что-то белое, прикрепленное к ноге беркута. Ба, да не его ли это питомец? Перед тем как отпустил на волю, Габит прикрепил к ноге спасенного орленка алюминиевую пластинку. Значит, это он! Значит, помнит опекуна, дал, низко пролетев над ним, знать о своем присутствии, а потом, увидев, что Габиту грозит опасность, набросился на его врага. Ай да птица, ай да умница! Бей злодея, клюй, не отпускай их отсюда живыми-здоровыми!
Учащенно дыша, к месту схватки подоспел Сагитов, вскинул карабин, нацелил на беркута.
– Сагитов, ты что! Не стреляй, попадешь в меня! – закричал толстяк. – Прикладом отгони!
– Не попаду. Думаете, я криворукий, как вы?
– Сагитов, опомнись!
Габит нащупал около себя камень, кинул его, преодолевая боль, в Сагитова. Чтобы не выстрелил прицельно, не убил беркута. Их разделяло расстояние метров в десять-двенадцать. Камень в Сагитова не попал, но каким-то чудом угодил в ствол карабина. Одновременно раздался выстрел. Пуля ни беркута, ни толстяка не задела, ушла в сторону. Беркут будто только этого и ждал – оставив свою жертву, взлетел и спустя секунду вцепился когтями в плечо Сагитова. Тот выронил карабин, закричал, прикрыв лицо руками:
– Как тебя, Бураншин, убери свою птицу! Ай, глаза мне выбьет!..
А Габиту было не до Сагитова, у него своя беда – силы тают, утекают с кровью. Напрягшись, преодолевая боль, он стянул с себя куртку, затем тонкий свитер, оторвал зубами полосу ткани от рубашки, приложил к ране. Вся грудь и живот у него были залиты кровью. И как у этого мерзавца хватило духу выстрелить в человека?! Наверно, большой начальник. Из тех, что ничего не боятся, ничего не стыдятся, знай творят черные дела…
Сагитов поорал, пытаясь как-то вырваться из когтей беркута, взывая о помощи, и, не дождавшись ее, кинулся вниз по склону, упал, покатился кубарем. Толстяк, матерясь, потелепал вслед за ним, а долговязого давно уж не было видно, должно быть, ждал их там, внизу.
Туман постепенно рассеивался, вернее, уходил выше того места, где сидел Габит. Он почувствовал удовлетворение: оленя эти негодяи не взяли, а беркут отомстил им и за себя, и за него, Габита. Только вот обессилел он, может потерять сознание. Дома не сказал, куда пошел, надо было хоть сыну сказать. Где его будут искать? Впрочем, догадаются, у него ведь всегда был один маршрут – на Туратау.
Габит, застонав, попытался сменить позу, и его взгляд упал на красную тряпицу, привязанную к кусту можжевельника. Он не сразу сообразил, что это за тряпица, лишь спустя какое-то время догадался: бэй, это же его галстук! Все еще висит здесь. Хоть и истрепался, отрываться от ветки и не думает, словно… Словно не подвластен времени, как не подвластно воспоминание о поцелуе Салимы, о чувстве, пусть и едва зародившемся, не осознанном, а все же оставившем неизгладимый след в сердцах двух подростков. Как говорят на Востоке, бутон первой любви не успел раскрыться. Похитили их любовь. Привязанный к кусту можжевельника галстук – единственный свидетель этого преступления. Не осчастливил Салиму «моряк», а теперь бросил ее, оставил одну с дочкой в чужой стране, среди чужого народа. Как ей теперь живется? Вспоминает ли хоть изредка о Габите? А Габит вот лежит при смерти…
С большим трудом он дотянулся до тряпицы на можжевеловой ветке, отцепил ее, осторожно наложил на рану поверх оторванной от рубашки ткани. И на душе у Габита стало так хорошо, будто вернулся он в тот далекий день, когда привязал к кусту памятный знак. Истрепанная красная тряпица вскоре намокла от крови, но Габит этого не замечал. Боль в плече вроде утихла – возникло ощущение, будто он, слегка покачиваясь, плывет по волнам на каком-то судне.
Спустя некоторое время послышался – или почудился? – шум винтов вертолета. Габит вроде бы видел его акулий нос, появлявшийся в разрывах туманной завесы то слева, то справа. Довольно долго вертолет как бы блуждал в тумане, то появляясь, то исчезая.
Вдруг по ту сторону горы раздался взрыв. Такой силы, что гора дрогнула, с нее покатились камни. Габит очнулся. Там, откуда донесся грохот взрыва, что-то загорелось, затрещало, и вскоре в воздухе запахло горящей резиной и кожей. Похоже, горел потерпевший катастрофу вертолет.
Туратау – гора священная, на нее надо подниматься только с добрыми намерениями, твердила бабушка. А эти, подумал Габит, пришли убивать, гора разгневалась, ее проклятье пало на них.
Он насилу поднялся, медленно, еле переставляя ноги двинулся вниз по склону. Вокруг опять стоял туман. Идти было тяжело, приходилось большие камни обходить, а небольшие – перешагивать. Вконец обессилев, Габит сел на плоский каменный выступ. И тут же над его головой пролетел беркут. Раз пролетел, второй, третий раз… Что он хотел этим сказать? Благодарил Габита? Или подбадривал: держись, мол, дойди до дому? Или торжествовал: мы отомстили тем? А может быть, хотел выразить все это вместе? Жаль, он не может говорить, если б мог, наверно, так и сказал бы.
Рядом с плоским камнем, на котором сидел Габит, стлались по земле стебли можжевельника. Веточки этого кустарника, зеленого и летом и зимой, старые люди в ауле держат в домах, иногда и подпаливают, чтобы перебить его ароматом какой-нибудь неприятный запах. Говорят, можжевельник и своей хвоей, и ароматом схож с кипарисом. Габит видел кипарисы только на картинках. Чтобы увидеть их воочию, надо съездить к теплому морю. Габиту не довелось побывать там. Зато прямо у него под ногами – дно древнего моря. Поэтому на склоне Туратау можно увидеть очень редко встречающиеся растения. Например, красивый цветок, который в народе называют душистым цветком Туратау. Он занесен в Красную книгу. Появляется, как правило, около кустов можжевельника. «Расти, можжевельник, расти, – прошептал Габит. – И пусть около тебя цветут эти цветы. Я буду защищать вас, не дам пропасть».
Эта мысль придала Габиту сил. Он вновь встал на ноги. Но раненое плечо и вся левая сторона тела у него онемели, не подчинялись ему. Кровь из раны продолжала течь, хлюпала даже в сапогах. Голова кружилась, мысли путались. Перед глазами то Салима представала, то озабоченная бабушка, в ушах звучал оклик Искандера: «Папа!»
А затем будто раздался голос с небес: «Я ведь сказал тебе, Нух, чтобы взял в ковчег только достойных людей. Видишь, они не воспользовались возможностью сделать правильный выбор, не обуздали свои страсти и вожделения. Больше такой возможности я не предоставлю. Коль не образумятся, пусть готовятся ко дню, когда труба архангела возвестит о Страшном суде… А этот парень – молодец, боролся, старался на совесть. Вот таких людей, Нух, и надо было набрать в твой ковчег, да поздно уж говорить об этом…»
Габиту казалось, что плывет он в безбрежном тумане в поиске островка, на котором можно было бы остановиться. А туман все густел и густел…


_ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ _
* Нух – имя библейского патриарха Ноя у мусульман. (Здесь и далее примечания переводчика.)

* В русской литературе и документации принято написание Туратау, мы в переводе будем придерживаться этого написания.

* Атак (или же – бэй) – возглас, выражающий удивление.
* Килен – невестка, сноха.
* Бисмиллах (араб.) – слово, восславляющее Аллаха, предваряющее каждую молитву и дело, к которому приступает мусульманин.

* Валлахи (араб.) – клянусь Аллахом.
* По народному поверью, святой Хызыр Ильяс – покровитель путников.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера