АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Ларионов

Вглубь глазниц. Стихотворения

* * *


Олегу Демидову


 


Я так любил те посиделки.


Залезешь в Химки: шпроты, ром,


и вот – уже родился мелкий


Олегович. С набитым ртом


в минуты счастья и восторга


я поднимаю стопку – вам!


 


Хочу сказать: «Давай, Серега!»


Сам говорю: «УРА, братан!»


А Катя! Катя, Катерина


поставит воду, завтрак, снедь.


И в этой жизни – жизни длинной


не стоит говорить за смерть.


 


 


* * *


Стихи по осени читают,


а пишут, верно, в феврале;


планшет, состряпанный в Китае,


поймал кузминскую «Форель».


 


Смотрю в очередное небо.


Вновь лаком стал ручей до льда.


Нажму на клавишу «отмена» –


и не уеду никуда.


 


Пусть веер северный и пальцы


не смажут зрение слезой:


мы пешеходы, постояльцы,


уходим в сумрак золотой.



* * *


Земляничные поляны Ленинграда


воскресают в памяти отца –


группа «Мифы», «Зоопарк», Давид Тухманов,


Первомай и свежая фарца.


 


Ну вот. Играет песенка сначала


/трамвай «ЛМ» перебирает провода/:


Опять исчезли в облаке тумана


все голубые города.


 


 


* * *


С Разъезжей свернул на Марата,


но Uber я брать не хочу,


ведь есть по три сотни на брата,


и музыка есть – и лечу


 


на мифологический Невский.


В айфоне обратный билет.


К чему уезжать? Было б не с кем


идти за черту на просвет –


 


то дело другое. В лиловый


здесь воздух окрашен. Узор


моей памяти – только слово;


продолжается разговор –


 


и мы продолжаемся. Значит


и сеть перспективы верна:


филолог, дурак, неудачник –


вразвалочку. Сквозь времена.


 


Достигнут небес постранично,


их впишут в локальный реестр.


Те трое, минуя Аничков,


уходят. Играет оркестр.



* * *


Когда круженье остановится,


а дождь исчезнет навсегда:


прошепчешь русскую пословицу.


Иные встанут города


 


перед тобой. И будет линия


тянуться в солнечном столбце.


Ни на Дворцовой, ни на Минина,


ни в сводках премии «Лицей» –


 


такое больше не отыщется.


Ну а пока – закроем дверь


и вновь перечитаем Лившица.


<…> лежат окурки на траве,


 


идет прохожий по периметру,


не замечая – выше – нас.


Ты обернулась зримой римлянкой,


мне счастье – я живу сейчас.


 


Но даже в этом есть свой минимум.


Сложи сама себя в столбце.


Ни на Дворцовой, ни на Минина,


а лучше где-нибудь в конце.


 


 


* * *


Вот человек строкой цепляется за корку жизни, юность, двор.


Покуда титры не кончаются, он режет красный помидор.


И так вкусна его яичница! Но выйдешь в солнечный квартал,


где в хлебном Клавдия Ильинична, а человек уже пропал.


Ни седина, ни данность возраста, сплошной монтаж. Одна деталь:


вот он лежит на дне автобуса, и тот его увозит вдаль.


Верха деревьев пересвечены. Воздушных линий перебор


опять молчит. По праву вечности не происходит ничего.



* * *


От Покровской до Монмартра,


где живут твои друзья


/пару снимков – и обратно/,


не добраться мне. Нельзя.


 


Слегонца прокрутим Бреля.


Клик – представлю сам себе –


слепок раннего апреля:


прочерк, звездочка, пробел.


 


Вновь таксистка Женевьева


отвезет на Одеон.


Там был Паунд. И с припева


загрустит аккордеон.


 


Есть мгновение простое,


неприметное. Прочти.


В ресторане сядут двое,


что невидимы почти.


 


Огоньки горят как флоксы,


просит трубку господин.


Он, наверное, с Покровской –


и, должно быть, не один.


 


Покутят, пройдут сквозь двери,


разойдутся по домам.


Вглубь глазниц врастает время.


Опускается зима.

 


29.VIII.18


 


Он заводил свой рижский «Айдес»,


сам на «квадраты» вел друзей.


Им говорил: «Опохмеляйтесь!»


И был для них как Моисей.


Из крепких рук картофель падал,


когда в квартире шли звонки.


Но каждый знал – он где-то рядом;


он раньше был. И есть-таки.


 


От скороходовских ботинок


коробка желтая была,


коробка полная пластинок.


Слепая преданность битлам


несла его, безумца Ржевки,


в свободных дней круговорот,


где музыканты, их коллеги,


играли «Girl» и «Поворот».


 


Теперь ни адреса, ни строчки.


Для нас любая скрыта весть.


<нрзб> лишь ряд отточий –


и тишина нездешних мест


перетекает в данность света,


сухой ледок, живой металл.


«Карету времени! Карету!», —

он повторил. И вдруг отстал.

К списку номеров журнала «ГРАФИТ» | К содержанию номера