АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Светлана Хвостенко

Стихотворения из цикла «Зеркала»





*  *  *
Предвкушение первого снега.
Предвкушение новых следов.
Предвкушение легкого бега
по открытым пространствам ладов.
Притяженье Венеры и Марса.
Растяженье: себя – за края.
Как горячие ножики в масло,
входим в толщу земного житья.
Дорогая поэзия прозы:
мякоть персика – песне под стать!
Ох как весело пахнут морозы!
Ох как люто нам будет летать!
Где-то жаркие снежные волны
свежий ветер уже раскачал.
Ох, мой друг, хорошо нам и вольно
в красоте без концов и начал.


*  *  *
Ты чувствуешь, как прорастают слова –
как в почве прогретой трещат семена?
И ухает в чаще дремучей сова,
и думает грач ошалелый: «Весна».
Ты слышишь, как поит слова твои дождь
и кормит земля их незримо для глаз?
Ты видишь, как буйно – подобием рощ –
восходят посевы обрывочных фраз?
Ты слышишь? Ты видишь? Ты чуешь? Ты знал,
что все так и будет? Ты ведал, творя?
Цветочный горшочек словам твоим мал,
покуда в ветвях созревает заря.
Но зубы дракона посеял ты сам
в соседнем болоте, где вырастет взвод
лихих лесорубов – чтоб больше лесам
твой сон не смущать осушеньем болот.
И крепнет их рать – и грязна, и грозна.
Ты в праве своем: для чего этот лес?
…Взглянув на убитые сосны – не знать,
где сыщется сук, что удержит твой вес.
Природа в правах своих тоже права.
И есть в ней закон для поднявших топор.
Но падают новые в землю слова.
И в небо взмывает задуманных бор.


*  *  *
В мире – тесно для этой бездны,
в жизни – скучно таким: живучим.
Я скользну по твоим отвесным,
неприступным для смертных кручам.
Любопытствующим прохожим,
не доверившимся надежде...
Разве мало сдирали кожу
с окаянного духа – прежде?
Ну, вперед, мудрецы, судите –
строже смерти и жажды суше.
Если в проклятой Атлантиде
не спаслись уже наши души!
Я же тоже умею – ливнем
проливаться над полем жадным.
Я же тоже умею – дивным
языком выражаться складным.
Я же тоже любви хотела –
в эту бурю доплыть до суши!
Извивалось в пучине тело.
Не спасались от моря души.
...Никакого суда в помине:
только страшная ноша Воли.
Только в небе, пустом и синем –
легкокрылое эхо, что ли.


*  *  *
Я буду спокойна, как эти перины снегов,
как спящая почва под светлыми теми снегами.
Вокруг оглянись: мы же всех победили врагов.
Мы сами себе же страшнейшими были врагами.
Что может утешить такую безмерную тишь?
Я буду спокойна и в этой тягучей печали:
ты, что-то шепча, у меня за плечами стоишь –
но тысячи верст между тем у меня за плечами.
Я буду спокойна – так надо: и вся суета
замрет навсегда, заморожена зимней звездою.
Поземки сухой белоснежная реет фата,
и если так надо – останусь под этой фатою.
Какой на окне появился узор кружевной!
Спасибо за дар – я же знаю, чья это проказа:
кто ночью не спал, потому что стоял надо мной,
и кружево выдумал, инею выдав заказы.
Почти что как там, где мы были и будем равны
и льдинкам игольчатым, и огнедышащим лавам.
Свет-солнце мое, как задолго до новой весны
рождаешься ты, чтоб однажды наследовать славу!
И вновь мои тени скользят за тобою по льду –
потом, в ледоход, каскадерами спляшут на льдине...
Люблю. Не боюсь. Никогда никуда не уйду.
Целую твой сон. Посмотри – на стекле твоем иней.


*  *  *
Птичий клин уже облако взрезал –
до свидания, жизнь и тепло.
Все в природе спокойно и трезво,
как промытое смертью стекло.
Я люблю тебя долго и просто,
где и с кем бы ты ни был в пути –
как от ран отпадает короста,
а кресты продолжают нести.
Что за дело мне – чьи это песни
распевает сквозняк площадей?
Я люблю тебя, свет мой небесный,
отраженный в одном из людей.


*  *  *
Если голубя Духа упустишь –
так три тысячи лет не поймать.
«Не ходи на бесовскую пустошь», –
говорила мне старая мать.
Да пугала шайтаном и лешим,
да сулила глухую тоску –
дескать, в речке русалочка плещет,
дескать, филин сидит на суку,
дескать, в подполе водятся злыдни,
да и пращур к ослушникам строг, –
и давай-ка мы, дочка, полынью
обметем наш высокий порог.
Не убогим плевать против ветра –
не грешить бы ни духом, ни сном –
лучше лишнего вовсе не ведать,
чем поганым прослыть ведуном.
Только мне-то хотелось иного,
только в чем-то была я права,
потому что все снова и снова
век за веком тянулась молва
о какой-то разборчивой девке,
что не хочет и знать женихов;
то ли здесь, то ли будто бы где-то
все до третьих сидит петухов.
Знать, летает по небу на ступах,
возвращается, ишь, на заре,
и горазда заманивать любых,
да за это гореть на костре.

– Ничего... И нахлынет, и схлынет
половодье в назначенный срок...
Я сегодня сухою полынью
обметаю убогий порог.
Будет лето за долгой весною –
не суди урожай по весне!
А любимые... все-то со мною.
Все вернутся однажды ко мне.


*  *  *
Не поет нерожденное чудо
и не носит красивых бантов;
лишь летит в никуда ниоткуда
меж забытых могильных крестов.
Вот и прожита жизнь у порога,
как пустая бесплодная боль.
Нерожденная девочка строго
смотрит вниз, на земную юдоль.
Видно, знает, что нечего делать
ей на нашей унылой земле.
Видно, лучше без грешного тела
кувыркаться в сиреневой мгле.
Не издаст она радостный возглас,
возвестив о явленье своем.
Айяю, айяю, мои звезды,
колыбельную кошке споем.


*  *  *
Знаешь, очень странно: я – живая.
Это так смешно и хорошо.
Тут весна деревья одевает
в утонченный первозданный шелк.
Есть судьба, поставленная так-то,
а не этак, – странная судьба.
Годы, будто каторжные тракты:
то вокруг сугробы, то хлеба.
Я сама тут – облачко да листья.
Странно жить в беспамятной глуши.
Печь блины, и словом или кистью
доставать до краешка души.
И бросать тоскующие взоры
на любимый краешек стекла…
Знать, что все мы – только коридоры
в зеркалах, влюбленных в зеркала.


*  *  *
Кровью созревающею брызну –
перельется жизнь через края.
Только не оставь меня, отчизна,
истинная родина моя.
С третьими исчезнет петухами
призрак мой в предутренней тиши.
Вот тебе – последнее дыханье,
первое дыхание души.
Только не оставь меня напрасно
исходить дыханьем на земле.
Можно загореться и погаснуть
в стойбище, в столице и в селе,
посчитав, что вот она – отчизна:
где пустыни, горы и леса.
Кровью созревающею брызну
в голубую чашу – небеса.
Я – всего лишь ягода в давильне,
юный сок и старое вино,
голос твой, усталый и несильный,
по земле блуждающий давно.
Тень твоя, иссохшими губами
ищущая радости глоток.
Кровью темной льющаяся память.
Устье, находящее исток.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера