АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Борис Берлин

Моя собственная вечность

повесть


 


РАЙСКИЕ ЯБЛОЧКИ


 


– Ну, давай попробуем ещё раз. Скажи, что ты знаешь о райских яблочках?


– Я точно не знаю. Но мне кажется, у них обязательно ямочки на щеках.


– Хм… А – грех? Что тебе известно о грехе?


Она поворачивает ко мне свою солнечную головку, и я забываю, о чём спрашивал. Поразительно. Оказывается, есть что-то, способное меня поразить. Хотя, конечно – безделица, прихоть…


– Грех, это когда – щекотно.


– Щекотно… Господи, это почему же?


– Не знаю. Я мало что знаю точно. Но, мне кажется, если грех – то обязательно щекотно.


– Ты, наверное, спутала грех и смех?


– Может быть. Я всё ещё плутаю и путаю. Тогда скажи ты – что такое грех?


Я задумываюсь. Я не знаю, как объяснить ей – светлой, что такое – грех.


– Понимаешь… Ты чуть-чуть права. Может быть и щекотно и смешно – вначале. Но потом… Если слишком долго щекотать, да и смеяться тоже – обязательно придут слёзы. Грех – это слёзы после… Вот как.


– Ага. Но я так люблю щекотаться, что потом могу и поплакать.


И она отворачивается от меня – ей уже неинтересно. Отворачивается и засыпает. А я сижу рядом – хмурый и скучный Бог, не умеющий объяснить, что же такое – грех. Она любит щекотаться… Надо же, она – любит. Завтра непременно спрошу, что такое – любовь, уж тут-то я…


Она спит, а я смотрю на неё. Я смотрю на неё так… Хотя, конечно, я же говорю – безделица, пустяк, прихоть. Впрочем, ведь именно для этого она и была задумана. И я – улыбаюсь. Потому, что завтра будет новый день и новые слова. И я уж постараюсь объяснить ей, что такое – любовь. Или – она мне. Такое тоже возможно, да…


 


ХОРОШО ПОТОМ


 


Я спрашиваю себя до сих пор – зачем я её придумал – тогда – в первый раз? И все ответы мне подходят. Но самый любимый ответ – игрушка. Она просто моя игрушка. Страсть к игрушкам – самая сильная страсть, единственная страсть, доступная и ребёнку и Богу. В ту секунду, когда ребёнок забрасывает свои любимые игрушки – первые игрушки – под пыльный шкаф, он перестаёт быть Богом. Он найдёт другие – бесспорно. Но потеряет божественное в себе – необратимо. Моя единственная страсть всегда у меня под рукой. Но как удержать её и остаться – Богом?


– Скажи, а здесь есть ещё такие, как я?


– Таких, как ты – нет. Просто нет. По определению.


– Уф-ф-ф… Какой ты… Бубукалка.


– Кто? Я – кто?


– Бубукалка.


– Что-то я не припомню такого слова.


– А я сама его придумала. Только что.


– Нет, ты не можешь ничего придумывать. Ты можешь только повторять то, что я в тебя вложил. И вкладываю. И буду вкладывать ещё очень-очень долго.


– Но я… Когда я тебя слушаю… Когда ты со мной говоришь… Когда мы учим слова и смыслы… Одновременно я слышу, как бормочет ветер. Как тренькают птицы. Как шелестят бабочки. Всё это проникает в меня против моей воли. И я становлюсь, ну-у-у-у… разноцветней, что ли, чем ты меня видишь. Мне кажется даже, что я могла бы тебя – удивить…


– Это – невозможно. Бога невозможно удивить. Аксиома.


– Аксиом не существует.


– Вот как? А вечность? Может быть, ты и в вечность не веришь?


– Вечность – она внутри. Это единственное, что существует на самом деле. Всё остальное – раскраски.


– Какие ещё раскраски?


– Неважно, потом объясню.


– Ты – мне. Объяснишь…


– Ну, да. Сначала ты, а потом – я. Просто, мне иногда не хватает слов. А цвикает у меня внутри гораздо сильнее, чем у тебя. Вот про это я и объясню. Но потом.


– Цвикает?


– Ну, да. Или ёкает. Я не знаю, как правильно сказать то, что иногда возникает у меня внутри – когда я вижу цветок или бабочку, или твою улыбку, например. Представь себе – во мне, где-то очень глубоко, делается сначала ярко-ярко, потом звонко-переливчато, а потом так хорошо – что глаза щиплет. Но одного-единственного слова для всего этого я найти не могу. И ещё, я знаю абсолютно точно, что ты такого никогда не испытывал. Но это ничего, это не страшно, я тебя научу.


– Зачем?


– Так ведь хорошо потом! Только не спорь, пожалуйста – я очень хочу тебя научить.


– Научить меня ёкать?


– Ага. Или цвикать. Но это потом, потом. А теперь, давай заниматься. О чём мы сегодня будем разговаривать? И, кстати, ты для всего вокруг и для всего внутри придумал названия. А я? Как называюсь я?


– Сегодня мы будем говорить о любви. А имя… имя ты можешь придумать себе сама.


– Прямо сейчас?


– Да.


– Тогда…Тогда… Называй меня – Ева.


– Почему Ева?


– Не знаю, так мне захотелось.


– Но ты же знаешь – у всего сущего есть смысл. Слова, которыми мы называем разные ветви сущего – они неслучайны, более того, они – священны, ибо несут в себе самую суть вещей. Сочетания гласных и согласных, если они правильно подобраны, будят внутри тебя музыку. И ты…


– И я… танцую… Ой, прости, – и она закусывает пухлую губку, и лицо у неё почти виноватое.


Я строго смотрю на неё. Так строго, как только могу. Только вот в чём дело – я совсем не могу на неё строго смотреть.


– Ой, прости. Ну, правда, прости. Я больше не буду тебя перебивать. Я знаю, что нельзя. И потом, я понятия не имею, что это такое – танцевать.


– Так вот… – повторяю я после паузы – чтобы наказать. – Это будит в тебе музыку, и ты понимаешь – сначала себя, а потом уже и мир вокруг. А имя, которое ты себе придумала – Ева, оно мне нравится… Но какой в нём смысл, суть, музыка?


– Ну, неужели ты не слышишь? Повторяй за мной. – Она подходит почти вплотную и кладёт руки мне на плечи. И смотрит в глаза.


Я каменею.


Её лицо близко, так близко, что я вижу смешинки в её зелёных глазах. Мне смутно и ненадёжно, прежде всего, оттого, что я понимаю – нечто неуловимое проходит мимо меня. Или сквозь. Что-то, чему я ещё не придумал названия. И не хочу придумывать. Может быть, она мне объяснит – Ева. Потом.


Наверное, поэтому – я улыбаюсь.


– Повторяй за мной: Е-е-е-е, – поёт она, улыбаясь. Губы сначала разъезжаются, а потом вишнево округляются и, раскрываясь, выталкивают глубокое грудное, – ввв-а-а-а-а…


– Теперь ты понял?


Она торжествует, подпрыгивает и вдруг прижимается ко мне – на секунду. Мне-то – ничего, совсем ничего – в самом деле, а её щеки сначала розовеют, а потом начинают полыхать маками.


И я рад. Пусть только за неё, но – рад. Надо же, какая она у меня получилась. Радостная – да. Ева.


Пусть будет – Ева. И она – моя.


 


ТАК ЧТО ТАМ – ПРО ЛЮБОВЬ


 


Потом она говорит мне будничным голосом:


– Ну и что там – про любовь?


Я говорю – долго.


Я умею быть убедительным.


Я знаю силу своего голоса.


И в ответ на это на всё, Ева – никуда не денешься, буду звать её так – Ева, пожимает плечами и заявляет:


– Всё то, что ты сказал, в точности похоже на моё цвиканье-ёканье. И зачем так долго объяснять, когда вот – смотри…


Снова она слишком близко подходит ко мне, так близко, что видна крохотная родинка под левой грудью. Почему-то, именно вид этой родинки, меня особенно умиляет. Я вспоминаю, как только Ева появилась на свет, мне тут же стало понятно, что я создал – совершенство. Это было – вдохновение, потому-то она и получилась живой, не такой, как всё, что я создал до неё – раньше.


Но совершенство так хрупко… И я сказал себе – пусть будет крохотная помарка на белом листе бумаги, так, на всякий случай – и тут же появилась эта самая родинка. Но… Вот, странное дело – с ней Ева стала ещё прекрасней. Н-да… Это была её первая победа надо мной – через секунду после рождения.


А потом – она заговорила.


Не сама, конечно, не сама, это я вкладывал в неё слова – те, которые начал слышать с недавнего времени. С недавнего времени – глядя на неё.


Так закончилось безмолвие, и пришла – музыка.


И ещё эта фраза, звучащая всегда по-разному: «Вначале было слово».


Через Еву зазвучала вечность. И я знаю, что это лишь начало.


Вот и сейчас, она подошла слишком близко ко мне, чтобы объяснить, что такое – любовь.


Когда её губы коснулись моих, я – удивился и всё. Хотя…


– Ну, теперь ты понял?


Она отодвигается, отстраняется на мгновение от моих губ, смотрит на меня сначала радостно, а потом грустно.


– Неужели ты ничего не почувствовал? Вот здесь…


Ева кладёт правую руку себе на живот – в самом низу её живота перламутровая лодочка-ладошка.


– И вот здесь, – она проводит пальчиком вокруг соска. – И ещё…Что со мной? У меня в голове… Я слышу так много… Всё поет. И слова и ветер, и бабочки. Неужели только от одного поцелуя? А если – повторить?


Я беру её за руку и усаживаю рядом с собой.


– Ева, успокойся, девочка…


Она кивает – послушная.


Мы сидим рядом – прекрасные, голые, счастливые. Я слышу, как бьётся её сердце на расстоянии ладони. Гляжу в изумрудно-зелёные глаза.


И понимаю, что, наконец-то, создал свою собственную вечность, которая пробует создавать – меня…


 


ПРО СЕДЬМОЕ ЧУВСТВО


 


– Давай поговорим о чём-нибудь странном. О необычном. Я так люблю необычное. Расскажи мне что-нибудь, а?


– Спрашивай.


– Ну вот, например… Расскажи мне про моё тело.


– А что тут рассказывать? Единственная действительно важная его часть – это мозг. Недаром я создал его в форме ореха. Орехи, между прочим, обладают удивительными свойствами.


– Нет, про мозг я не хочу. И про орехи – тоже.


– Так… А про что ты хочешь?


– У меня – и внутри, и снаружи, есть много всего такого, что мне ужасно нравится и доставляет огромное удовольствие – она даже зажмуривается – и спасибо тебе, что ты создал меня именно такой.


– Хм…


– Ну, да. Только одно странно. Вернее – два. Два глаза. Иногда мне кажется, что это просто отверстия, направленные вовнутрь. Чтобы ты смотрел и знал, что происходит в моём ореховом мозгу. А иногда я думаю, что в глазах уже уместилось – всё. То есть, абсолютно всё. И я видела это – раньше. Надо только набраться терпения и рассмотреть. Или вспомнить.


– Про глаза – это легко. Есть шесть органов чувств. Вернее – пять, но самих чувств – шесть…


И я рассказываю про органы чувств, надеюсь, не слишком занудно, потому что Ева серьёзна, сидит, подперев кулачком румяную щёку, когда же речь доходит до шестого чувства – до тайного знания – слушает, открыв рот.


И вдруг заявляет:


– Но ты забыл про седьмое чувство.


– Я не забыл. Его просто нет…


– Есть. Ещё как есть.


– И что же это такое:


– Сейчас покажу – смотри.


Она подбирает с земли прут, обламывает его и изо всей силы вонзает обломанный конец в свою розовую ладонь.


Я бросаюсь к ней, выдёргиваю чёртов прут, вытираю кровь, а она всё течет и течет, я приникаю к ранке губами и сосу солоноватую влагу.


…Кровь, наконец, остановлена. Ева, притихшая, сидит у меня на коленях, прижимает к ране лист подорожника и испуганно молчит.


Я говорю:


– Ты как-то спрашивала, что такое – грех? Вот тебе пример: это грех – причинять себе боль. Грех – портить красоту. Это грех вдвойне, ещё и оттого, что не ты эту красоту создала.


Она поднимает лицо и смотрит кротко-кротко.


– Прости, я только хотела показать тебе седьмое чувство.


– Да? Тогда – объясни, я ничего такого не заметил…


– Ага, – она усаживается поудобнее, уже меня не боится. Да она никогда меня не боялась – это последняя промелькнувшая здравая мысль, а после – её сбивчивый рассказ, её смешки, её всхлипы. И её тяжесть на моих коленях. И мне показалось…


– Ты так на меня смотришь, будто и вправду согласен со всем, что я тебе тут наговорила. – И она хохочет, откидывая голову назад и снова перед моими глазами её грудь, и крохотная родинка… с чего же всё это началось? Когда она спросила про глаза? Раньше?


А Ева теребит меня и требует возражений.


Ну что же…


– Хорошо. Только слезь с колен и сядь рядом.


– Но – почему? Мне так хорошо.


Она видит что-то в моих глазах, что-то, в чём я сам не отдаю себе отчёта. Она запоминает это и довольно улыбается, про себя, тихо-тихо, прежде чем усесться, как и приказано, рядом.


– Итак – седьмое чувство. Ты утверждаешь…


Дальше я молчу, потому, что ничего не помню.


Ева вздыхает.


– Значит, я была права, когда мне показалось, что ты не слушаешь. Ну, как же так? Ладно, повторяю в последний раз:


– Седьмое чувство – это самое главное чувство, как талант. Это умение чувствовать за другого, вместо него – понимаешь? И чем больше другой тебе принадлежит, чем он дороже тебе, тем сильнее и ярче твои ощущения. Когда эта бестолковая деревяшка проткнула мне руку, я не почувствовала ничего. Потому, что в тот момент сильно думала о тебе. Я поняла, что тебе, в самом деле, больно, оттого, что ты видишь и это ощущение заслонило мою собственную боль.


Когда ты выдернул острый конец из моей плоти, я тоже ничего не чувствовала, кроме того, что ты готов выпить мою боль – вот, как выпил сочащуюся кровь. И мне стало необыкновенно хорошо. Ты смог испытать что-то моё. Ты взял мою боль – себе. Ты обладаешь способностью к седьмому чувству. Именно поэтому мне с тобой так…


– Как?


– …Защищённо.


– Выдумщица. Я не знаю боли. Я не знаю страха. И сейчас очень жалею, что наделил тебя способностью чувствовать всё это. Все эти импульсы, синапсы, нервные окончания… Хотел, как интересней, как лучше. Впрочем, никогда не поздно изменить…


– Нет, миленький, нет, пожалуйста – нет.


– Как странно ты меня называешь. Как странно – всё…


 


АДАМ


 


А потом мне пришлось создать Адама.


Я почувствовал, что моя любимая игрушка – заскучала. А мне очень хотелось её побаловать.


– Хочешь, поговорим?


– Нет.


– А что ты хочешь?


– Ничего. У меня всё есть.


Она сидит у моих ног – в цветах – и смотрит на меня снизу вверх.


– Но ты ни разу не засмеялась сегодня.


– И правда. Но я не знаю – почему.


– Тебе скучно. Иди, прогуляйся.


– Я не хочу. Я хочу только с тобой.


– Но я занят.


– Пусть. Я буду здесь, рядом, вдруг – понадоблюсь. Тогда тебе надо будет только протянуть руку и взять.


– Взять…


– Ну, я имею в виду, что мне просто хорошо рядом с тобой и всё.


– А если я… раздвоюсь?


– Что значит «раздвоюсь»?


– Представь, вот если бы у тебя всё время был ещё один – я? Свободный и занятный. Пока другой – занятой и скучный – думает и ворчит…


– Но так не бывает.


– Бывает – всё. Надо только…


Так появился Адам.


 


В то утро мы пришли к Еве вдвоём – он и я. Она кинулась сначала ко мне, потом – к нему, снова ко мне. Растерялась. Погасла.


А мы с ним улыбались одинаковыми улыбками и молчали. Я – потому что хотел понаблюдать, Адам – ему пока просто нечего было сказать…


Ева заплакала.


– Послушай, он – это я, – объясняю я. – Абсолютное, полное внешнее сходство. Спящий, пока что, ореховый мозг. Плюс – чувствительные нервные окончания. Конечно, не такие чувствительные, как у тебя, но… Ты сможешь научить его цвикать и ёкать. Научить мудрости и боли, нежности и отваге.


Его зовут Адам. Вслушайся в его имя. Он открыт, доверчив и нуждается в тебе. Ты сделаешь из него свою вторую половину.


Я ухожу, оставляя их вдвоём. И вдруг, неожиданно для самого себя, оборачиваюсь и:


– Но обещай не покидать меня, слышишь?


 


…Было весьма поучительно наблюдать за превращением адама – в Адама. За тем, что может сделать с мужчиной один благосклонный женский взгляд. А женский голос… Ну и все остальные органы чувств…


Ещё интересней были превращения Евы. Ну да, я подглядывал. Я узнавал Еву – другой. В конце концов, она всего лишь – моя игрушка. Моя любимая игрушка…


Мы встречались каждый вечер, как обычная семья. Адам сначала молчал, потом стал потихоньку втягиваться в разговор, но с ним было неинтересно. Главное – он смотрел на Еву с обожанием, а её глаза сияли от счастья.


Наверное, я был за неё рад.


 


А ПОТОМ – СВЕТ


 


Всё, что было потом – известная всем история. История, перевернувшая мир.


И, конечно, райские яблоки здесь ни при чём.


Просто, один раз Ева пришла ко мне и сказала:


– Я придумала новое слово.


– Здравствуй, птенчик. Какое слово – расскажи мне.


– Не будь так ласков со мной – мне больно.


– Прости.


– А слово простое – «уста»


– И что такое – уста?


– Уста – это губы, рот, то, что можно целовать.


– Как же ты его придумала?


– Очень просто, гляди. Есть слово «устал» – так? Когда ты устал, из тебя будто вся жизнь вышла. Ты падаешь в траву, смотришь на звёзды и просишь – дайте мне радости.


– Радости? Может быть, правильнее – силы?


– Нет, именно радости, ведь это от неё появляется сила, а не наоборот. Это всё равно, что от Евы появился Адам, понимаешь?


– Понимаю, так. Ну, а дальше?


– Ну вот… И тогда… Просто, вместо того, чтобы валяться в траве и просить радости, я придумала – другое.


– И что же это за другое?


– Это… Это… сначала надо найти, подойти к тому, кого ты любишь… или… надеешься, что любишь. Подойти близко, очень-очень близко. Найти его губы и прижаться к ним своими губами, чтобы пожаловаться друг другу – я так УСТАЛ без тебя.


Передать свою тоску – из уст в уста – чтобы получился долгий-долгий поцелуй.


И тогда…


Тогда радость начнет заполнять тебя – медленно и всё время, пока не переполнит и не перельётся через край, из устья – в устье. А потом… Потом – свет.


– А потом – свет… – повторяю я. И понимаю, что потерял её…


 


ДРУГОЕ ВОЛШЕБСТВО


 


Я попытался объяснить ей, что есть и другое волшебство.


Что уста, устья и свет, они – везде, если есть то, чему так трудно придумать название.


– Помнишь, ты спросила, что это такое – «танцевать»?


– Да. Это слово… Мы никогда о нём не говорили.


– Потому, что про танец невозможно говорить. Его нужно…


– Что?


– Его нужно – жить. Иди сюда.


… – Представь себе – жарко. Жар у тебя в крови. Вокруг бёдер у тебя – розовые лепестки, а во рту – обжигающий кусочек льда… А теперь скажи – ты слышишь? Ты слышишь – это?


– Я… слышу. Странная музыка, неровная. Нервная. Зовёт и отталкивает – одновременно. Что это?


– Это – танец. Назовём его… Назовём его – танго. Вслушайся в это слово: Та-а-а-н-го-о-о.


– Когда ты его произносишь, то будто скручиваешь меня в жгут, туго-туго. Прижимаешь к себе так сильно, что я перестаю дышать. А потом – отталкиваешь…


– Правильно, так и есть. Так и будет. Всегда.


Я беру её руку в свою. Другая опускается ей на талию. Чуть-чуть, самую капельку – ниже.


Остальное делает музыка. Мы лишь двигаемся ей в такт. Она льётся отовсюду, она накрывает нас волной – из уст в уста, из устья в устье. А – потом…


Ева сидит у меня на коленях, и дыхание её делается спокойней и тише. Она успокаивается, кладёт голову мне на плечо.


– Какое блаженство. Почему раньше ты никогда..? Я должна сейчас же научить Адама!


– Ева, ты… Тебе хорошо с ним?


– Конечно. Я же его люблю.


И – убегает.


 


А ЧТО ТАКОЕ – НАДЕЖДА


 


Я не хочу о том, как она ушла.


Хочу о том, как она – есть.


Потому что… Вот, представьте себе – живёт у вас птица. Долго живёт. Тренькает себе. Иногда, целые музыкальные фразы выводит, головку свою набок склоняет. Глазом круглым – любопытничает. А вы ей каждое утро в кормушку – зерна, воды в блюдце. И так вам хорошо вдвоём… Что когда настаёт пора открыть клетку, внутри будто что-то взрывается и вы никогда уже – не прежний.


Я открыл клетку.


Ева ушла и увела за собой Адама.


И наступило – потом.


Логос, выращенный мной, давал семена, и вскоре сыновей и дочерей Евы было трудно сосчитать.


Фатум и есть фатум, но и я… словом, кое-что могу. Защищал – её и детей. И каждый раз, судьба её была прекрасной. Пусть иногда трагичной, но прекрасной – всегда.


Она жила и умирала, и рождалась вновь. Я же всегда был рядом, конечно, а как же иначе?


Ведь она не просто – была.


Она и сейчас есть – горюет и хохочет. И всегда помнит обо мне.


Рассказывает своим детям о Боге, пытается сделать этот мир лучше.


А когда становится совсем невмоготу – смотрит на небо и…


Вы так часто произносите это слово – надежда. Я-то не знаю, что это такое. Но если вам интересно – спросите у неё – у Евы. Она – сумеет объяснить.


Потому что…


 


ПОБЕЖДАЮТ СЧАСТЛИВЫЕ


 


О том, что у Адама появилась другая женщина, Эва узнала раньше него самого. Звериное чутьё. То, которым одна женщина может почуять другую. Через мужчину. Не видя, не зная, безо всяких, в общем-то, оснований.


А вот… Чуть более мягкий взгляд. Туфли, начищенные до невероятного блеска. Зарядка – не пять минут размахивания вялыми руками, а минут сорок – до остервенения.


В то утро, когда Эва увидела, что живот Адама стал таким же безукоризненно рельефным, как и в день их свадьбы, пятнадцать лет назад, она поняла, что пора действовать. И – совершенно нетрадиционными методами.


Неожиданности она обожала всегда. Преодолевая их, она становилась поразительной и неотразимой – какой любила себя больше всего. Ещё Эва любила получать удовольствие, даже тогда, когда любая другая хватается за голову и начинает делать одну глупость за другой.


 


– С добрым утром, милый…


– Привет, дорогая. Как спала? (В глаза не смотрит, голос прохладный).


– М-м-м… Прекрасно. – Эва подходит и обнимает мужа сзади. Она красива. Ещё чуть расслаблена. Ещё пахнет – постелью… Но ведь и таким изменяют тоже – ничего не поделаешь.


Впрочем – ничего не поделаешь – это не про неё – не про Эву…


– Мне снился такой сон…


– Вот как…


– Мне снился сон – про тебя…


– Да? И что? Что там было?


– Ты был такой… Такой…


– Какой?


Ложечка в чашке замедляет движение. Мужчина любит, когда про него – так…


– Ты просто сводил меня с ума. И ещё… Ты был… с женщиной.


Наверное, кофе попал не в то горло.


– Кх-м… С какой ещё женщиной?


Это уже почти признание. И Эва отдаётся своей интуиции, уже не раздумывая.


– Я её очень хорошо запомнила… Она – хороша. Молодая. Тонкая. Короткие тёмные волосы, глаза в пол-лица. Не невинна, но многого не умела. И я её… учила. Кто ещё знает, как надо, чтобы ты – улетел…


– Так ты была там… Хм… С нами… Вот как… Ну и сны у тебя, знаешь ли… – он задумывается, пару секунд хмурится и, наконец, улыбается – уже ей!


Потом целует её – её – с чувством, первая победа – вот она! И уходит на работу.


 


…Если не предаваться отчаянию, можно сэкономить чертовски много времени – это она поняла уже давно, но на работу сегодня придётся опоздать. Между прочим, работа – любимая и очень даже важная часть её жизни. Она, вообще, ужасная собственница и за всем своим – семьёй, работой и небольшим, но таким уютным и надёжным домом, смотрит, как волчица за потомством. Подойдёшь – загрызёт.


Но сегодня – придётся опоздать…


Нет, она не отправится в салон красоты или по магазинам – это ни к чему. Эва и без того ухожена и стильно одета. Стильно – значит, в своём, выбранном ею и присущем ей стиле. Она замечательно это умеет, ведь стиль – это главное всегда и сегодня тоже. А кроме того, надо просто сломать обычный ход вещей, выйти за пределы повседневности, заново почувствовать вкус жизни, её ток. Ощутить – счастье.


Ведь, если хочешь победить, у тебя должны быть необыкновенно счастливые глаза…


 


Утро ещё не кончилось. Эва заказывает чашечку кофе в знакомом кафе на набережной, вдыхает влажный, пахнущий скорой осенью, ветер, сидит, глядя по сторонам и ни на чём не останавливая взгляд. Она чуть улыбается – вовнутрь – сама себе и ждёт. Предчувствия не обманывали её ни разу. Она знает, что всё предопределено – это живёт в ней с детства, а может, ещё с прошлой жизни, даже не одной – сколько их там было…


Ветер забирается к ней в рукав, и это возвращает её к реальности. И – ничего, ничего, ничего. Не может быть, ведь зачем-то она сюда пришла. Эва пожимает плечами, и в этот момент из медленно проезжающего мимо автомобиля до неё доносятся звуки милонги. Почему-то именно это слово, почти незнакомое, было первым, пришедшим ей в голову – милонга. Она не успела даже удивиться. На заднем стекле надпись: «Латиноамериканские танцы – танго, милонга» и номер телефона. Что же, для того и существуют салфетки, чтобы записывать номера телефонов, не так ли? А ручка у неё всегда с собой. Ну, или тюбик губной помады…


Через несколько минут она набирает номер, и как-то слишком легко назначается время, да и адрес – здесь, поблизости, почти рядом. Сегодня, во второй половине дня – в четыре часа.


Танго – милонга…


 


МУЗЫКА


 


Это оказалось довольно большим светлым залом с паркетным полом и зеркальной стеной. Ещё там была небольшая гардеробная и крохотный буфет – чай, кофе, улыбки…


Под самым потолком, по периметру – большие фотографии танцующих пар, совершенно ей незнакомых. На паркете несколько пар в круг, в центре – мужчина и худенькая женщина с сильными ногами.


Эва вошла и все повернули к ней головы.


– Вы – Эва? – спросила женщина.


– Да. Я звонила. Я хотела бы здесь… учиться.


– Учиться? И чему бы вы хотели научиться? – мужчина делает несколько шагов и подходит близко, совсем близко.


– Всему. Танцевать…


Он совсем, ну совсем не в её вкусе, но, боже мой, как он на неё смотрит… Как он смеет так на неё смотреть. Так… по-хозяйски…


Потом её левая рука оказывается на его шее, правая, уже замирает в ожидании его руки, а его лицо вот оно – рядом. И она почему-то не в силах поднять глаза… Наконец – ну, сколько же можно ждать – он обнимает её за талию, нет, чуть-чуть, самую капельку ниже, отпускает и тут же обнимает снова. И медленно делает первый шаг… Она покоряется – так – впервые в жизни, сама того не желая, да её и не спрашивают, её – ведут, и какая разница – куда. Потому, что она чувствует – всем бутоном своего тела – его желание, его власть, его силу. Музыка наполняет её. Тан-го…


 


…Танец кончился. Когда она сумела поднять глаза и взглянуть ему в лицо… Музыки – не было. Она не затихла, нет, её просто не было. Они танцевали – в тишине. Женщина в центре смотрела на неё и улыбалась.


– Главное вы уже умеете – говорит он уже издалека. – То, чему не научишь. То, чему нельзя научиться.


– Вы имеете в виду?..


– Конечно – любить. Но не только. Это не главное.


– Тогда – что же?


– Уметь быть любимой. Уметь – принадлежать. И, зная цену всему на свете, не думать о ней. Слышать музыку, которая – внутри. Вы – любимы, Эва. Более того, вы были любимы очень много раз. Всегда. Вы должны помнить.


– Да, я помню. – шепчет она едва слышно. – Я помню…


– И любили – тоже.


Она кивает.


Если бы ещё знать, что это слово обозначает, если бы уметь, как он…


Она слышит его голос. Она слышит его отовсюду. Кажется, он был и раньше, он был всегда, всегда, всегда – вечно.


И музыка не затихла, нет. Она звучит, ведь она вечна – тоже.


Тан-го…


 


ПОЗДНИЕ ВСТРЕЧИ


 


Когда дом даёт трещину – объяснения не нужны. Не до них. Надо быстро подставить плечо, чтобы не рухнула крыша и не погребла под собой то, что ещё, может быть, можно спасти – если можно. А объяснения… С ними можно и подождать.


Плечи у Эвы красивые – круглые, гладкие, чуть смуглые. До сих пор всё держалось на них. Но сегодня… Сегодня она опоздала к ужину. Опоздала первый раз за всю их совместную жизнь. Обычно ведь она его ждёт. Стол накрыт, она сидит, свернувшись в кресле, читает, иногда слушает музыку или просто смотрит в окно и напевает. Но вот – сегодня…


Эва ещё не успела вытащить ключи, дверь распахнулась.


– Где ты была? Почему так долго? Я жду, не знаю уже, что думать…


А что, собственно, волноваться? Ну задержалась, опоздала его когда-то любимая жена, так ведь и он – почти каждый вечер… Нет, спит он со своей… со своей девочкой раз, ну два в неделю, не чаще, но ведь и просто посидеть полчаса в кафе или погулять после работы в парке, у пруда. Она так любит смотреть на лебедей… Потом, правда, эти путаные объяснения, которые, в сущности, никому и не…


– Прости, я забыла предупредить. Слишком увлеклась…


– Чем? Чем увлеклась? Я же волнуюсь… Ну, где ты была?


– Танцевала. Я была на уроке.


– Каком уроке? Не понимаю…


– Я записалась в школу танцев. Здесь, недалеко. Танго и милонга. Сегодня был первый раз.


– Ты серьёзно? Но с какой стати? Я не помню, чтобы…


– Милый мой, вот именно! Я тоже не помнила, а потом – поняла, что всё это уже было, понимаешь? И не просто было, а – со мной…


– Но ведь можно было позвонить…


– Наверное. Наверное, да, можно. Но я – не позвонила… Прости, а?


– Хм… Как будто у меня есть выбор.


– Ты мой хороший. Выбор есть всегда, кроме тех случаев, когда его – нет. Пойдём в дом…


 


– …И чему тебя там научили?


– Слышать музыку…


– Ты имеешь ввиду ритм, шаги, да?


– Нет, не совсем… Вернее, совсем нет. Её – не было. Музыки не было, понимаешь? Но я её слышала – внутри. И – танцевала под неё. В полной тишине…


– Любопытно… А ещё?


– Ещё? – она смотрит на него потемневшими вдруг глазами и подходит вплотную, почти касаясь. Ещё видеть, не поднимая глаз… – Эва опускает глаза и левой рукой обнимает Адама за шею – точно, как…


– Ещё…


– Ещё мне сказали, что я умею главное. То, чему нельзя научить.


– И это?..


– Принадлежать. Я умею – принадлежать. Принадлежать… и не думать о цене… – её слова делаются подвижными и перетекают в танец, в движение, начинают звучать её живот и бедра, ладони, выбившийся, упавший на лоб, локон. – Слышишь, слышишь?


Сам того не замечая, он уже ведёт её и какая разница – куда?


Ведь на расстоянии опущенных ресниц уже непонятно – о ком мечтают глаза…


 


… – Ты был особенный, не такой, как всегда. Как будто – не со мной.


– Что за ерунда… Какой – не такой?


– Жёсткий, даже грубый. Но мне… понравилось, – усмехнувшись, она легко целует Адама в губы, накидывает свою шёлковую блузку и босиком отправляется в кухню.


– Салат и курица-гриль – подойдёт?


– Ещё как! Ужасно хочу есть. И чего-нибудь выпить, ладно? По-моему, в холодильнике есть бутылка белого вина, да?


– Ну, не к мясу же… Давай лучше потом, с сыром?


– На десерт?


– Нет, милый – она оглядывается на него, улыбаясь. – На десерт у тебя снова – я…


Эва продолжает улыбаться своим мыслям – не ему. В первый раз – не ему.


И у неё – необыкновенно счастливые глаза…


 


ТРУДНО РАССКАЗЫВАТЬ ПРО СЧАСТЬЕ


 


Уроки танцев два раза в неделю. И два раза в неделю я с ней танцую, я держу её в руках…


О счастье рассказывать трудно. Но когда я подошёл к Еве впервые, там, в танцевальном зале и – повёл…


Мне показалось – ей нужна защита.


Или я сам себя в этом убедил, потому что…


Кто знает?


Кроме меня – никто.


И причём тут время, если я помню её всю. А больше всего – ту маленькую родинку под левой грудью…


Только вот, что с этим делать? И надо ли?


Я ловлю себя на том, что всё больше и больше становлюсь похожим на людей. Иногда мне кажется, что когда-то раньше – я был одним из них.


Выходит, и на самом деле – по образу и подобию. Точно…


Ведь, если бы не это, разве я смог бы приблизиться к ней настолько?


Сейчас…


 


– Здравствуй, Ева.


– Ну вот. А разве, мы уже перешли на «ты»?


– Давно. Так давно, что тебе и не снилось. На самом деле, мы были на «ты» всегда, с самого начала. Попробуй вспомнить.


– Не знаю… Может быть… Может быть, ты мне как раз снился? И поэтому твоё лицо кажется мне таким знакомым?


– Вот видишь. Я же говорю – с самого начала…


– Да, может быть… Да.


– Ну что, начнём?


Почему она всегда краснеет от этого «начнём»?


Я кладу руку ей на талию, чуть ниже. Ева обнимает меня и опускает глаза. Она дышит мне в шею, она дышит так, словно долго бежала и запыхалась. Жарко…


– Успокойся, Ева, успокойся. Мы ведь ещё даже не начали.


– Вот и я думаю, а что же будет, когда начнём?


Я убираю руку и тут же обнимаю её снова. Ева – моя капелька, мой ребёнок, моя душа.


Душа одного отдельно взятого Бога…


Я – веду её…


Танго – странный танец… Кто-то считает, что он родился в Испании, кто-то, что в Африке, под бой там-тамов.


Чушь…


Это было просто – последнее средство.


Удержать её – мою девочку, мою любимую и единственную игрушку, которую так и не удалось забросить под шкаф…


Удержать – не удалось тоже.


Но сейчас я веду её. И какая разница – куда…


 


– Я боюсь…


– Чего?


– Не чего, а кого.


– Ну… И что же во мне такого… страшного?


– В тебе – ничего. Но рядом с тобой я начинаю бояться себя.


– Это не страх. Ты просто вспоминаешь…


– Что?


– Всё, что было тогда, в самом начале. Гирлянду из розовых лепестков вокруг твоих бёдер, родинку…


– Какую родинку?


– Совсем-совсем крохотную. Под левой грудью.


– Боже мой… Откуда ты знаешь?


– Просто потому, что я знаю всё. Ведь ты танцуешь со мной, а в танце нет секретов.


– А я думала – секреты есть всегда…


– Во всём – кроме. В танго один секрет на двоих.


– Тогда – расскажи…


– Разве ты ещё не поняла? Я был уверен…


– Пожалуйста, я прошу. Я хочу – услышать.


– Да, я понимаю… Но это очень просто. Мужчина говорит: «Я люблю тебя. Ты была, есть и будешь – моей. Я хочу тебя – всегда. Ты принадлежишь мне. Ты – моя женщина.


– Ну, а женщина? Я?


– У неё может быть только один ответ – на всё: «Да, да, да. Я – твоя женщина. Я принадлежу тебе – до конца. Владей…».


– Теперь я знаю. Я поняла.


– Ты поняла – что?


– Почему мне страшно. Оказывается, страх – это всего лишь изнанка страсти.


– Ты всегда путала слова. Путала, путалась и путала меня.


– Путала – тебя? Так, значит, мы…


– Не спрашивай. Ты принадлежишь мне. Ты – моя женщина. Просто моя женщина…


– Да, да, да…


 


БОГОТВОРИТЬ – ЭТО ПРОСТО


 


Родил – люби, иначе – зачем?


Мало счастье создать, надо всё время, всегда творить его – после. Бого-творить.


Когда Ева появилась, вылупилась из моих рук, я уже знал, уже понял, что сотворил нечто, действительно божественное, а ещё, что всё самое главное – впереди.


Я лепил и творил её каждый крохотный миг, каждую секунду и как же упоительно это было. Учить её словам и смыслам, смеху и слезам – всему.


Но если творить означает – любить, то…


Надо же… А я вот всегда думал, что не умею.


 



– Как хорошо. Ты, всё-таки – пришёл.


– Но ведь ты меня позвала, разве нет? Ты сказала, что это срочно. Как же я мог…


– Это на самом деле срочно, очень. Хоть мы с тобой виделись только вчера и через несколько дней увидимся снова… И вообще, у тебя своя жизнь, о которой я не знаю ничего. Возможно, я помешала. Но я не могла ждать.


– Ну вот, я здесь. Так что же случилось?


– Я просто, наконец, поняла себя. Это было очень долго и – вот…


– Долго – это неважно. Главное, всё-таки – поняла.


– Да. Благодаря тебе. Это ты дал мне ключ, сделал меня такой.


– Хм, верно. А раньше?


– Нет никакого раньше. Всё, что раньше, было ожиданием тебя.


– И ты так спокойно об этом говоришь?


– Нет. Но когда я думаю о тебе… А я думаю о тебе – всё время. И во мне поёт ветер. Я не спокойна, нет. Я просто никогда не жалею о том, что сделала. Или о том, что сделано кем-то. Потому, что верю – ничто не случайно, во всём есть смысл, во всём. И он – прекрасен. Если хочешь, это моя религия.


– Немногие думают так же, как ты.


– Я знаю, но это неважно. Почему ты не предлагаешь мне выпить?


– А ты хочешь?


– Не знаю, наверное. Может быть. Брют.


– Но это ведь обычное недорогое уличное кафе. Откуда здесь брют? И потом, вечер ещё не наступил. Не рано?


– Ну, хорошо, как скажешь. Как скажешь – всё и всегда…


– Всё и всегда. Иногда это прекрасно…


– Разве – не всегда?


– Хм… Тавтология, забавно… Насколько я знаю, даже всегда не длится вечно. Всему рано или поздно приходит конец. Кроме одного-единственного случая.


– Значит, это тот самый случай. Мы – ты и я. Вместе.


– Попробуй меня убедить…


– Ты так говоришь, словно – не веришь.


– Видишь ли, Ева, в моём случае, это слово – «веришь» – звучит странно.


– Почему?


– Значит, ты до сих пор не вспомнила…


– Так подскажи, ну…


– С тех пор, как мы танцуем, я только этим и занимаюсь.


– Ты так говоришь, словно отталкиваешь меня…


– Нет. Это, как в танго, если и делаешь шаг назад, только чтобы через секунду прижаться ещё теснее.


– Но танец заканчивается, а я… Ты нужен мне и потом, после – всё время. Ты научил меня не думать о цене, так протяни руку. Тебе надо, всего лишь, протянуть руку и…


– Взять.


– Да…


– Ты… решительная.


– Только с тобой и для тебя. Ну…


– Ева, я…


– Я уже поняла… И, значит, всё остальное неважно… Не знаю, почему ты… Ты ведь хочешь меня не меньше, я не ошибаюсь, я ведь – женщина. Твоя женщина. Что-то тебе мешает… Впрочем, какая разница.


– Ты права. Во всём. Да.


– Тогда скажи мне – прощай. Если сможешь.


Она обнимает меня за шею и опускает глаза. И дышит так…


А мне не остаётся ничего, только прижать её ещё теснее. И когда её губы раскрываются, я уже не знаю, кто же я на самом деле. Пожалуй – в эту секунду…


– Надо же, моя маленькая Ева, моя собственная вечность, ты – вернулась…


 


ЛУЧШЕ – НЕТ НА СВЕТЕ


 


Когда приходит время выбирать, мужчина, чаще всего, оглядывается назад, а женщина, по крайней мере, такая, как Эва, щурится, глядя на солнце и хохочет. Просто – до слёз.


 


– Ну, почему каждый раз – допоздна? Эва, слышишь? Я к тебе обращаюсь, слышишь?


Она сидит на низкой банкетке в прихожей – только-только вошла – разметавшиеся волосы цвета меди, искусанные губы, взгляд – в себя.


Адам опускается на корточки и берет её за плечи.


– Эва! Я с тобой разговариваю…


– Адам, ты знаешь… – она смотрит на него очень ласково и тихо, и – молчит.


– Что? Ну, что?


– Сегодня… понимаешь, мне ужасно захотелось шампанского, мне захотелось – брюта, понимаешь? Вот – ужасно.


– Так ты что, выпила? Да?


– Нет. Нет, не получилось. Его не подают в дешёвых кафе, только в дорогих ресторанах… Но я… – и её взгляд снова уходит в себя, – Зато я танцевала. Это было… ещё лучше. Это было – божественно. И значит – пора выбирать. Почему-то, если божественно, всегда приходится выбирать. Иначе – никак…


 


…Из ванной – звук льющейся из душа воды, а Адам…


А он вдруг вспоминает свою… девочку, свою малышку, которую не видел уже целых две недели. Не то, чтобы – забыл, но… Он и Эву не видит, ну – почти. Днём она на работе, вечером – танцы эти, танго – милонга… Но о ней он всё время думает, то есть, она у него из головы не идёт, вот в чём дело. Он же видит, не знает, но видит. И не видит – тоже. То ли потому, что так – проще, то ли потому, что боится потерять. Значит, всё-таки – любит? Но, всё равно, выбирать придётся. Рано или поздно – придётся. Она права, иначе – никак. Боже ты мой…


Потом, позже, он, обняв её, засыпает, как ребёнок, услышавший перед сном сказку – спокойный и довольный, а Ева, по прежнему глядя в себя, всё шепчет и шепчет – неслышно:


– Это – божественно, божественно. Лучше этого – нет на свете. И значит – бессмысленно думать о цене. Иначе – никак…


 


НИКОГДА НЕ ПОЗДНО


 


Я не вижу её глаз, но знаю, что сейчас они жмурятся от удовольствия. Она лежит на животе, положив голову мне на грудь, и щекочет ресницами. И я – я! – ловлю себя на том, что как никогда остро, ощущаю – вечность.


А она – она смеётся.


– Ева, почему ты смеешься?


– От счастья. Люди обычно смеются от счастья, разве ты не знаешь?


– А счастье – отчего оно?


– От любви, от чего же ещё.


– Тогда – расскажи мне про любовь.


– Но ведь ты знаешь – всё. Почему же ты спрашиваешь?


– Чтобы увидеть её твоими глазами…


– Ну-у-у… Мы называем этим словом столько разных вещей. Привычку, страх потерять. К природе, к животным – тоже любовь…


– А то, что ты сейчас делаешь ресницами, это тоже – к животным?


Она смотрит на меня невинными глазами.


– Может быть, отчасти. По крайней мере, я очень надеюсь…


– Хм… Я хочу тебе сказать… Ты знаешь…


– Ты бубукалка.


Я даже привстаю.


– Как? Как ты сказала? Бубукалка?


– Да. По-моему, очень симпатично и тебе – идёт.


– Тогда… Скажи, а как отличить любовь настоящую от всех остальных?


– Очень просто. Настоящая – это любовь к тебе. Это ты…


– Но ты же меня совсем не знаешь.


– Почему? Я знаю твой ум, твоё тело, твою власть надо мной. И ещё – ты меня называешь Евой. Мне нравится.


– Ты по-прежнему ужасно легкомысленна…


– Это из-за тебя. И раньше и сейчас – всегда. У меня лёгкие мысли. Я и сама удивляюсь, как такое может быть.


– Может, девочка моя. Может быть – всё. Абсолютно всё.


– Это – правда?


– Конечно, как же может быть иначе?


– А если так, тогда… Скажи, ты можешь взять меня к себе?


– Нет.


– Почему? Нам же вместе так…


– Нет.


– Я буду исполнять любые твои желания…


– Нет.


– Я буду угадывать их раньше, чем ты сам осознаешь их…


– Нет.


– Но ведь мы так долго шли друг к другу, слишком долго. Невозможно оставить меня просто так – ты и сам понимаешь, правда? Ну, скажи, скажи – чего хочешь ты?


– Чтобы ты продолжала жить, как прежде. Со своей семьей, со своим мужем, в тепле и неге. Жила, умирала и снова – жила. Так же, как это было всегда, с начала времён.


– Тогда – какой же смысл?..


– Я хочу от тебя сына.


– Что? Что ты сказал?


– Ева, я хочу этого больше всего. Роди мне сына, как ты рожала всем остальным – всегда.


– Но – почему?


– Видишь ли, я знаю про тебя всё. Самой счастливой ты бывала всегда сразу после родов. И я хочу, чтобы ты испытала это счастье со мной. И чтобы оно оставалось с тобой – всегда.


– Нет. Теперь я говорю тебе – нет.


– Но – почему?


– Ты не знаешь людей. Быть твоим сыном – значит страдать. Они обязательно его погубят именно для того, чтобы обожествить – потом.


 


…Мы лежим в постели до первых лучей солнца. Я нежу её так, как умею только я.


Потому, что тысячелетия ожидания – до и вечность – после.


Та – которая свет. А ещё…


– Знаешь, что? Если, всё-таки, будет мальчик – назовём его…


 


СЫН БОЖИЙ


 


Ребёнок закричал. Не закричал даже, а ойкнул и открыл глаза.


– Ну, вот вам и мальчик – сказала акушерка. – Ишь, какой красавчик получился. Беленький – словно ангелок.


Она положила младенца матери на грудь и ободряюще кивнула. Потом повернулась к помощнице:


– Надо выйти, отцу сказать. Такой нервный папаша попался, из угла в угол ходит, остановиться не может. Волнуется. Так вы передайте, что и жена, и сын в полном порядке. Скоро увидит.


Малыш лежал у матери спокойно, видно присматривался. Та обняла его бережно, осторожно прижала к себе, измученно улыбнулась.


И умерла.


То есть, она не сразу умерла. Сначала была суматоха, кто-то закричал, что ей плохо, она не дышит. Младенца схватили быстрые, ловкие руки и положили в маленький домик на колесиках.


Прибежала команда оживителей.


Шок, адреналин, тромб.


Через двадцать минут суеты всё было кончено.


Позвали мужа. И кто сказал, что мужчины не плачут?


Адам заплакал.


Эву накрыли простыней и увезли.


И сын остался один на один с людьми…


 


 


 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера