АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерия Жарова

Литературное междуречье. «Волга», «Нева», «Урал» .


Волжское болото

Почему-то ежемесячный журнал «Волга» выходит шесть раз в год, а не двенадцать, как положено ежемесячному журналу. Тем лучше.
Раздел «Поэзия» в № 11–12 представлен подборкой Андрея Пермякова «Стихи для Лены Горшковой». На общем фоне – вполне читабельно.
К поэзии же можно отнести стихи собственно Елены Горшковой из раздела «Три стихотворения». Здесь – полотно эмоции, нацепленное на крючки деталей. И в целом получается удачно и искренно. А если при этом не лениться и не селить в соседскую комнату мышей из одного нежелания искать другую рифму к слову «кричишь», то будет еще лучше.
Условно отнесем к поэзии подборку словоплетений Михаила Матвеева. В ней много слов и превосходные рифмы ни о чем. Это как вязать крючком воздушный шарик. Получается невероятная красота, но по прямому назначению уже не используешь. Высший пилотаж – таким языком изложить еще и некую внятную суть. Но и так можно полюбоваться. Только первое стихотворение выбросить, а про НинСанну – подарить НинСанне и больше никому не показывать.
На этом знакомство с поэзией «Волги» № 11–12 заканчивается. Перейдем к текстам, которые, видимо из-за ошибки верстальщика, были занесены в поэтические разделы.
Подборки текстов Михаила Окуня и Василия Чепелева внешне похожи на стихи, потому что написаны в столбик. Это может ввести читателя в заблуждение. Разница между Окунем и Чепелевым в том, что Чепелев пишет потоком сознания и один раз использовал нецензурное слово, а Окунь более традиционно строит фразу и нецензурного слова не употребил. В остальном же – одинаково бессмысленное и банальное набивание клавиш. Надеюсь, к следующему выпуску редколлегия исправит досадную неточность и мы узнаем, как должен называться раздел журнала, куда помещают подобные тексты.
Неподалеку от Пермякова пристроились, прикинувшись поэтами, Виталий Зимаков и Фаина Гримберг.
Что тут можно сказать? Время написания таких текстов должно быть равно времени, потраченному на набор их в «Ворде». Потому что если автор над ними еще и думает, то это уже клиника. Зимакова не спасает даже тень Ван Гога. Это хорошо, что автор видел попсовые «Подсолнухи». Но зачем же их втыкать не к месту? Подсолнух, торчащий из некместа, гардероба никак не украсит. Ну, хоть люди посмеются.
Гримберг круче. Потому что у нее текст длиннее. Пока дойдешь до конца, забудешь, с чего началось. Говорят, автор написал несколько десятков романов…
Зачем-то весь текст записан в форме волны. Вот в детстве у меня была книжка «Алиса в стране чудес». Так там стих про мышку был в форме мышкина хвоста. Такой же волнистый и к концу сужающийся до одной буквы. Это я понимаю. А тут – нет никакой мышки в тексте. Вот у Елены Горшковой была в стихотворении ненужная мышь. Надо ее отдать Фаине Гринберг.
Теперь раздел «Три стихотворения». Действительно, там всего три стихотворения – это вышеупомянутые стихи Елены Горшковой. Рассмотрим остальные тексты.
Бессмысленный мрачняк от Евгения Сидорова. Вкратце: все плохо, живем в прострации. Нет, я тоже не фанат модного слова «позитив». Но почему человек, называющий себя поэтом, ищет вдохновения исключительно в дерьме? Потому и получаются не стихи, а черт знает что.
«Я тебе сука / Еще снесу череп». И что? То ли дело – выплеск одного моего знакомого непоэта: «Вставив ножик между глаз, я любимой отомщу!» Вот тут – изыск и страсть.
Да, почему вдруг дождь будет в карманах пальто?
Что, чем бредовее, тем образнее? От балды лепить подряд несочетаемые слова – таланта не надо. И когда из всей пунктуации только точки на месте матерных слов – это тоже поэзию не делает.
Идем дальше.
Илья Иослович. Ну, наверное, надо уважать за возраст. Точка.
Уроженца Махачкалы Халида Мамедова я бы, возможно, отнесла к поэзии. Но пока меня что-то останавливает (а вот редакцию «Волги» не остановило). Подгон всего «столбика» к одному случайно родившемуся, пусть даже удачному, образу очевиден и натянут. А последний текст о притеснении национальных меньшинств попахивает конъюнктурой и потому откровенно слаб. Такое случается, когда автор целенаправленно собирается написать на животрепещущую тему.
На этом заканчиваем обзор того, что написано в столбик, и переходим к написанному в строчку.
Проза «Волги» представлена окончанием романа «Стень» Сергея Шикеры и рассказом Оксаны Ефремовой «Забракованный патриот».
Очень, ну просто очень занудный и многословный рассказ. Болтовни на полтинник, а истории на грош. Сократить бы вдесятеро… Язык на первый взгляд живой, но продираться через него трудно. И чем дальше, тем труднее. Натужная, вымученная живость. Громоздко и вязко. Куча персонажей, прямо портретная галерея, и каждый портрет выпуклый, яркий, – отличные, казалось бы, портреты. Но беда в том, что филигранно выписанные на шесть абзацев уши профессора – совершенно не стреляют. Любой случайный прохожий предстает перед нами во всей красе, а главных героев не видно. Не нужно в малой прозе столько цветных персонажей. А для крупной прозы сюжетец слабоват. В итоге ни то ни се. Не рассказ и не повесть – текст.
В разделе с загадочным названием «Из культурного наследия» приводится отрывок из книги художника и реставратора Саратовского Радищевского музея Вячеслава Лопатина «Саратовская школа. Эволюция. Контекст. ХIХ–ХХI века». Все это на редкость нечитабельно. Впрочем, включенные в книгу воспоминания художницы Лидии Суворовой-Алферовой (1901–1982) ярки и эмоциональны, пунктиром по запомнившимся эпизодам. Правда, эти воспоминания разбросаны по тексту непредсказуемым образом, перемежаются обрывками цитат, выдержками из газет, – черт ногу сломит. Если кто сильно интересуется темой, придется изрядно потрудиться, чтобы разобрать, о чем речь и кто, собственно, говорит.
А дальше у нас литературная критика.
Игорь Савельев рассматривает книгу Айдара Хусаинова «Башкирский девственник» – ранняя проза. Рассматривает, как водится в традиции современной критики, исключительно в рамках сюжета. Пересказ некоторых эпизодов – это еще не критика. Попытки обратиться непосредственно к художественной составляющей ограничиваются у Савельева брошенным вскользь замечанием, что порой автор сбивается со стиля (при этом ни слова не сказано о том, с какого же стиля сбивается автор), да еще неточной и неуместной цитатой из Твена, которая, в общем-то, совсем о другом.
В конце рецензии Савельев сообщает, что романы Хусаинова новаторские и что в ранней прозе автора были видны поиски «абсолютно нового писательского голоса, которые потом, к сожалению, в его творчестве оказались почти свернуты». Вот об этом бы и хотелось почитать подробнее.
Рецензия Анны Голубковой на роман «Малая Глуша» Марии Галиной вообще не касается языка. Детально рассматриваются структура, сюжетные ходы и психология персонажей, вплоть до уподобления Галиной абстрактным «авторам русских классических романов».
Теперь две статьи о поэзии. Сергей Трунев коротенько докладывает о книге «Алтын» Феликса Чечика. Опять же, старательно обходя вопросы формы, Трунев сообщает мне, что раз я каталась в детстве не на «Зайчике», а на «Мишутке», то и читать стихи Чечика мне не надо.
Обзор «Невидимой линзы» Евгения Никитина предлагает Андрей Пермяков. Весь объем статьи занимают цитаты, за которыми следуют краткие комментарии Пермякова. Комментарии как комментарии, но это тоже не критика, а рекомендация. Впрочем, Пермякову и не обязательно быть критиком, так как он поэт.
Дальше Олег Рогов дает отзыв на «Сумерки Сайгона», а Виктор Селезнев очень здорово рассказывает о сборнике работ Евгения Калмановского, представляя как яркий и полный портрет самого исследователя, так и плюсы и минусы издания.
Завершает выпуск Иван Козлов с обзором трех фильмов: «Разомкнутые объятья» Альмадовара, «Бесславные ублюдки» Тарантино, «Джонни Д.» Майкла Манна. Нормальное мнение нормального зрителя. Если кто эти фильмы еще не смотрел, теперь точно не станет. За что Ивану Козлову и спасибо.

Мета-Нева
В поэтическом разделе «Невы» – экспрессивно-позитивный Дударев с большим количеством восклицательных знаков и изрядным запасом жизнелюбия. Его полезно почитать после Сидорова из «Волги», чтобы не повеситься. За ним – очень неровный Андрей Романов с Блоком и Петербургом и чередованием удачного с ужасным. Ужасное получается, когда надо изложить в рифму не эфемерную эмоцию или образ, а конкретное действие конкретного объекта.
Опечатки напрягают, но пока не сильно.
А вот Алексея Ахматова в редакции явно не любят. Не знаю, может, в печатной версии все нормально, но кто ж ее, печатную, читает-то… В первом стихотворении подборки кусок строки из одного места впихнули в другое. Нечеловеческим усилием читатель догадывается, как оно должно быть.
Стихотворение про диван вообще бесподобное. Специально для дураков – если кто с первого раза не понял, оно сразу по второму кругу идет.
Проза... Сначала нам предлагают «питерский метароман в двух частях» Ирины Черновой-Дяткиной. Называется «Пришлец».
Чернова-Дяткина – художница, следовательно, роман о художниках.
Вообще литература более всего страдает от приходящих в нее специалистов из других областей. Редкому пианисту приходит в голову нарисовать картину о своей работе и своем творчестве. Или писателю – сочинить фугу. Или тому же художнику – снять про это кино. Пишут же все. Художники, пианисты, автомеханики, менеджеры, рублевские жены, милиционеры, моряки и студенты. Пишут, разумеется, о том, что знают, то есть о своей же профессиональной/социальной среде и о человеке посреди, прошу прощения за тавтологию, этой среды.
Лучше бы они все об этом рисовали. Посмотрела бы я, как взвыли бы художники и посетители галерей!
Само собой, все логично на первый взгляд. Чтобы пианисту нарисовать о пианистах, он должен уметь провести линию. Писателю для фуги надо хотя бы приблизительно знать ноты. А буквы знают все. И ошибочно думают, что умение набирать буквы на клавиатуре и есть умение писать.
Тут надо оговориться, что исключения, конечно, есть. И певцы рисуют, и художники поют. Но это происходит тогда, когда пианист или художник имеет некоторую тягу к «не своему» виду деятельности. А подавляющее большинство пишущих художников (художники для примера, это все и к другим цехам относится) просто желает рассказать миру о том, что такое быть художником. Никакой любви к искусству слова они не испытывают. Они вообще не считают его искусством. Вот живопись – да. А письмо – лишь способ рассказать, как прекрасна живопись. Не надо долго думать, чтобы понять, что из этого выйдет. Писали бы мемуары или эссеистику. Это интересно. Но нет же… И очень редко случается так, что в процессе письма проявляется настоящий талант. Чаще мы получаем все же вот таких «Пришлецов».
В метаромане зачем-то митьки именуются «витьками», а скульптор Шемякин – скульптором Чурилиным. Но это полбеды – вот солнце и вовсе называется «сгустком белоогненной пульсирующей плазмы». Такими «сгустками» и написан весь роман, иногда со включениями какого-то первобытно-былинного стиля.
В завязке герой (художник) выливает пиво из кулька на бронзовую голову шемякинского… простите, чурилинского памятника Петру в день открытия монумента. Далее идет описание художниковой неприкаянной жизни, где он бухает, творит, ищет, мыслит, галлюцинирует и, наконец, умирает (вернее, уходит просветленным, по-японски), оставив в зияющих расплавленных сферах петербургской метасубстанции свою метакартину. Ну, или как-то так. В чем заключается «мета-», неясно.
Ну и здесь же парочка безвкусных и банальных новелл от Веры Чайковской. Вера Чайковская, правда, не художник, но искусствовед. Поэтому новеллы – о том, как пошлое земное гадит небесному. Тоже про высокодуховных художников и тонкое искусство, которое, естественно, убивается «массовой жвачкой для быдла» и удушается «жестоким миром потребления» – или как там еще говорят… Типа про вечные ценности.
Написано нормально, то есть никак, без убогих изысков и чрезмерных ляпов. Конечно, «все художники дружно согласились, бурно обсуждая…» – реально некрасиво звучит. А вот фраза «Колян рассказывал о садоводческой деятельность Лохматого» – это хорошо, даешь национальную литературу в массы! Редакторам зачет. Про мелкие опечатки уже молчу.
В разделе «История современности» статья Елены Травиной «Ностальгия по настоящему», посвященная мифу о Западе в сознании советского человека. Сопоставление жизни в СССР и на Западе поначалу подкрепляется пояснениями и рассуждениями автора, затем же начинается просто перечисление того, что было «там» и «здесь», в какие годы и с какими подписями выходили пластинки битлов, и т. д. Финал и вовсе неожиданный – «а потом наступила перестройка – и все». Читатель слегка обескуражен. Но перейдем к «критике и эссеистике»…
Питерское издательство «Лимбус Пресс» готовит «альтернативный учебник» по литературе для старшеклассников, в котором известные современные писатели напишут об известных писателях прошлого. Судя по нескольким эссе, уже опубликованным в «толстых» журналах, проект «Лимбус Пресс» обещает быть довольно интересным. Статья Валерия Попова «Без Толстого нельзя» явно написана для лимбусовского учебника (жалко, что «Нева» соответствующим образом не представляет читателю эти главы, как это делается в «Знамени»). Увы, по сравнению с замечательными эссе Гандлевского о Бабеле (9-й номер «Знамени») и Крусанова – о Замятине (9-й номер «Невы»), текст Попова – неприкрытая халтура. Писано наскоро, лишь бы отбыть номер. Компиляция, сдобренная дешевым авторским пафосом. Львиная доля объема занята кратким пересказом «Войны и мира», будто бы старшеклассники и так не читают «Войну и мир» в кратком изложении.
Рядом же со статьей Попова – статья о Попове. Панегирик к юбилею от Александра Мелихова. Панегирик как панегирик, что о нем говорить? В особенности после того, как начитаешься про Толстого. Досадно, что писатель, давно сделавший себе имя, именем не дорожит, а его использует. Правильно – «что позволено Юпитеру, не позволено быку». Попов, как видно из панегирика, Юпитер, и писать ему теперь можно по типу «и так сойдет».
Зато Юрий Колкер в статье «Тарарабумбия» четко, весело и непринужденно повозил Чехова мордой по столу. И главное – по делу. Несмотря на то, что Чехов здесь предстает безвольным неудачником в вопросах взаимоотношений полов и вообще вопросах жизни, как-то все равно он симпатичен. А главное – виден, понятен и близок читателю. Человек виден. Это вам не паломники у могилки Льва Николаевича.
Далее Владимир Кавторин собрался рассказать о «новой петербургской прозе», но рассказал только про две книжки, из которых ясно, что новая петербургская проза крайне психологична.
Перечень пролетарских литературных кружков начала советского периода представил Аркадий Бартов, почему-то назвав «заметками». Заметок, собственно, никаких нет. Но в качестве справочника сойдет. Кому-нибудь да пригодится.
Глава из книги воспоминаний Нины Королевой называется «Такая странная дружба…» и рассказывает о Викторе Конецком. Я не знаю, как надо постараться, чтобы о таком интересном человеке написать так скучно. Байки не смешны, воспоминания не задушевны. Название тоже непонятно – что странного было в этой дружбе, я так и не увидела. Странно другое. Например, такой пафос: «И все же я рискну рассказать о Викторе Викторовиче Конецком». Что, у нас теперь за это батогами бьют, что ли? Автор поясняет, что якобы про советских моряков-писателей сегодня никому не нужно. А ничего, что Конецкий в наши дни издается и переиздается вовсю, и не только издается, но и продается вполне успешно?
Очевидно, Конецкий упомянут лишь затем, чтобы Нина Королева смогла продемонстрировать свои стихи того периода и свою же богатую литературную жизнь. Собственно, Конецкого там и нет, а есть Королева на фоне Конецкого.
Другое дело – статья Михаила Холмогорова о Паустовском, вернее об одном, самом тяжелом, периоде в его жизни и творчестве. Здесь мы действительно видим интерес к теме и работу исследователя. И действительно, многое становится понятнее о личности писателя и о его произведениях.
Завершает номер традиционный набор аннотаций к нескольким книгам из ассортимента одного известного книжного магазина. Ну, это неинтересно.

«Урал» – тонем вместе с Чапаем
Стихи Максима Калинина с одушевлением неодушевленного, изящной картинкой и позапрошловековой лексикой хороши, но дозировано. Лучше вообще по одному стихотворению в месяц читать. Иначе постоянные «зель», «синь» и т. д. начинают приедаться. Однако радует, что кто-то еще осмеливается писать короткой строкой.
Что касается подборки Елены Холодовой, я бы сказала, что стихи слабы, будь автор постарше. Для 18 лет – другого и ждать не стоит. Конечно, это проба форм, изобразительных методов, когда хочется воткнуть в стихотворение все сразу. Нет еще умения фильтровать. Тем, конечно, тоже нет пока.
Подборка Алексея Кузина легкомысленна, легкословна. Утяжелить бы смыслом. А может, и не надо. Зачем?..
Потом там еще есть «Профессиональные танцы» Филимонова. Первое, про кочегара, танцующего с машинистом, – это круто. Хочу на это посмотреть. Остальные персонажи явно не умеют танцевать.
А Владимир Блинов вообще пишет про каких-то бабочек и бомжей с буферами. Вторично и неинтересно. Но тоже почему-то называется стихами.
Один момент порадовал только – прямо в первом же тексте: «Да, будет ветер над землей, / Метель – в полнеба, / Но я – с тобой, а ты – со мной, / И где б я ни был…».
Вот тут-то автор и прокололся. Очевидно, что вначале было «где б я НЕ был», а потом грамотный друг (или редактор, хотя я в них не верю) подсказал автору некоторые правила русского языка. Поэт тут же исправил «НЕ» на «НИ», а вот рифмы, да еще и подходящей по смыслу, не нашел… «А, – думает, – пусть как есть, будто так и задумано». А может, и задумано. Но смысл задумки неясен.
В общем, поэтический раздел «Урала» не столь вопиющ, как в «Волге», но и открытий чудных не принес.
В прозе нас ожидает первая часть романа Марии Чепуриной «На самом деле». К середине становится ясно, что перед нами пародия на Брауна и Левенбрюка. Роман про историков читабельнее, чем роман из «Невы» про художников. Он хотя бы написан на русском языке, а не на «художественном». Впрочем, есть у них и кое-что общее. Это включение в сюжет известных и узнаваемых личностей с заменой имен-фамилий на созвучные. Там был скульптор Чурилин, тут псевдоисторик Филиппенко. Популярность такого хода настораживает.
Тамара Ветрова представляет фантастическую повесть «Кепка». Вопреки ожиданиям, это не про Ленина. А может, и про Ленина, я не знаю, потому что это вообще читать невозможно. Если после длиннющего описания или размышления (без всякого экшена) пятнадцатый абзац начинается словами: «Феликс усмехнулся. Конечно, когда в 3056 году членистоголовые миксеры составляли Вселенский Договор…» – можно дальше не читать. Да, при этом четырнадцатый абзац начинается с «Феликсу стало грустно». Бездарный набор слов с претензией на стиль. Автор думал, что «стиль» – это когда пишут не так, как обычно говорят нормальные люди.
Идем дальше в надежде на просвет. Увы, тут же вляпываемся в Наталью Рубанову с рассказом и новеллой. Это вообще полный аут. Непечатная чернуха с галлюцинациями.
Поспешим закрыть извращенную псевдоинтеллектуальную мертвечину Рубановой и перейдем к Егору Молданову. К окончанию повести «Трудный возраст» про подростков в детском доме. Все бы ничего, но диалоги местами слабы и неестественны. А поскольку диалогов много, это немного напрягает.
На сложные темы – война, детский дом, неизлечимые болезни, сексуальное рабство – надо очень осторожно писать. Надо суметь удержаться на грани между слезодавиловом и фарсом. Есть вещи, априори пробуждающие сострадание. И часто есть риск ими злоупотребить. Мастерство писателя в том, чтобы заставить сострадать здоровому, обеспеченному и удачливому. Потому что пожалеть сироту заставит и банальный сюжет новостей. Разумеется, это не значит, что стоит вообще избегать этих тем. Они есть, никуда не денутся, и писать о них нужно. Но… Но соблюдать грань.
Персонажи Молданова схематичны, предсказуемы как их действия, так и развитие сюжета. Все это уже было. Главный герой инвалид, девочка, одетая мальчиком, но с тонкой душой, злой директор детдома, добрый учитель, и так далее.
Тем не менее после Рубановой и Ветровой «Трудный возраст» – несомненная удача редакции.
Зато дальше идут рассказы Чуманова – в них увязнуть можно, пока до сути докопаешься. Часто такую словесную мишуру пытаются выдать за ироничный стиль. Длиннющие, заковыристо выстроенные предложения, где вместо одного слова – десять, а вместо местоимений – существительные.
«И вдруг во весь голос тесть затянул свою коронную песню “Не ругайте меня, дорогие...”, которую дальше первой строчки Петрову не довелось услышать ни разу, потому что песня эта, единственная в репертуаре, считалась в семье признаком последней степени опьянения исполнителя, в силу чего, едва ее заслышав, жена, либо кто-то из дочерей, либо все трое разом бросались сломя голову к отцу, словно он вытворял нечто непотребное, и всеми возможными способами немедленно прекращали пение».
Добило, конечно, вот это «в силу чего». Ну нельзя уже так писать, это уже не смешно со времен Лоренса Стерна. Да еще и бесконечные «как ни крути», «что тут говорить», «если кто не знает» и прочие «между прочим».
С другой стороны, у такой манеры письма есть один несомненный плюс. Плюс заключается в легкой нагонке нужного объема.
На этой радостной ноте художественная часть журнала «Урал» подходит к концу. Дальше – немного страшилок про сталинский режим, немного про писателя Мамина-Сибиряка, несколько рецензий. Мне понравилась рецензия Селяниной на книгу Даниила Гурьянова «Запах легкого загара». Из нее мы узнаем, что Гурьянов подкидывает в костер дрова, вырезает буквы из газеты и еще, кажется, ткет ковры. Еще мы узнаем, что, оказывается, употреблять выражение «коллега по работе» – уже не моветон, даже среди критиков. На этом фоне даже слово «тащущий» можно простить.
Единственное, на что стоит обратить внимание в разделе «Критика», – статья Каси Поповой «Лагарс, Рансийяк и успехи вирусологии». Неплохая статья, хоть и «немножко чуть-чуть слишком» в плане экспрессивности. Про французскую драматургию, которую наконец допустили до русской сцены. Дельно и со смыслом.
В конце журнала Вася Ширяев рассказывает про то, что он думает о своих взаимоотношениях с приятелем Мишей Бойко. Вася берет какую-нибудь цитату из своего приятеля Миши и как-нибудь про нее смешно и остроумно шутит. Соответствие действительности в данном случае непринципиально. Цель Васи – показать нам свое необыкновенное остроумие. Осталось понять, какое отношение все это имеет к критике.
В общем, побултыхавшись в мутных водах современной питерской и провинциальной литературы, обсыхаем до 12-х номеров.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера