АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лев Либолев

Деревьями напичкано окно

МОЛЧАНИЕ

 

Где не важно, в станице, в столице,

только палец к губам – ни гу-гу,

возле мусорной кучи пылится

христианская нежность к врагу.

Только к мёртвому, после оплачем

и своих, и чужих заодно.

И молчанием этим оплачен

долгий спуск на вселенское дно.

Огородами, товарняками,

всё молчим – не попасть бы впросак…

Как в дыму, в человеческом гаме,

наедает бока вагонзак.

И уже ни иконок, ни шконок,

только кровь да Ипатьевский дом…

Только поле, зарубленный конник,

только белое на золотом.

Всё молчком в блиндаже в полнаката,

утопая и в танке горя…

И уже забываются как-то

и друзья, и родня в лагерях.

Пара профилей, крестик нательный,

христианство печатью на лбу.

Соловки да петровская Стрельна,

вера в бога, и вера в судьбу.

Чем ты маешься, Родина, что там?

Как, полегче без нас? Тяжелей?

Ты жалела врагов по нечётным,

нас по чётным теперь пожалей.

Молчаливых в станице, в столице,

расхрабрившихся до шепотка,

узнающих историю в лицах

на истёртых твоих пятаках.

 

 

БЕС

 

Мне скучно, бес – у классика прочту.

Мне скучно тоже – мартовская скука.

Наверное, за скучную мечту

живьём аборигены съели Кука,

как пел Высоцкий, вовсе не шутя –

о скуке знал совсем не понаслышке.

Опасная изнанка бытия –

дела, что вырождаются в делишки.

Обломовщина, тенор с хрипотцой,

слияния с поверхностью дивана.

Высоцкий, Наутилус или Цой,

и мартовская скучная нирвана.

Мой бес, ведь я не Фауст во плоти,

мой месяц, я совсем не иллюзорен.

Вплети в моё сознание, вплети

манящий аромат кофейных зёрен.

А скуку прочь, не то меня съедят,

как в песне – Кука, дни-аборигены.

Курю и пью, плевать, что это яд,

но очень вкусный, просто офигенный.

Диван, хандра, унылый дождь с небес,

и месяц март – пора переживаний.

Я снова говорю – мне скучно, бес,

как Фауст, возлежащий на диване.

 

 

КУБИК ЛЬДА

 

Запрись в дому. Сиди и наблюдай,

как тает лёд в бокале. Кубик льда

разбавит этот вечер до недели.

И можно водку пить не выходя.

Да, можно не пьянея пить, хотя

такие вечера поднадоели.

Когда, не помышляя ни о ком,

довольствуешься мягким уголком

и, выключив мобильный, комп и телек,

мечтаешь о плечах и о руках.

A кто зайдёт – включаешь дурака,

но есть в запасе парочка идеек

о том, как бросить эту ерунду.

Твердить себе – себя не подведу,

не лучшее из множества занятий.

Ты целую неделю подшофе,

отныне чай – ромашка и шалфей,

лекарства непригодные для знати.

Сидение ночами у окна,

отказ от глупой мысли – как она?

Она в порядке, в том-то всё и дело.

А у тебя неделя, как в аду,

гляди в стекла узорную слюду,

пока не до конца заиндевело.

Там лампы источают жёлтый свет,

там в белой суете моих сует

тишайший снег отряхивают с веток

акации, каштаны, тополя.

И я, всё просадивший до рубля,

сижу и льщу себе то так, то этак.

Я трезвый, словно ангел во плоти,

ещё бы пару крыльев – и лети,

а как она – того мне знать не надо…

Наверно, лёд в бокале виноват,

что улица уводит прямо в ад,

а грешному грешно скучать по аду.

 

 

ПРОГРЕСС

 

Сонный город, похожий на Рим,

разомлевший, как цезарь на троне,

ты поведай мне, что мы творим,

я не понял, ведь я посторонний

в этом уличном шествии тог

и лавровых венцов и сандалий.

Легионы подводят итог

потому, что рубить подустали

несогласных с любимым вождём,

что на площади, что в казематах…

Ну, скажи мне, чего же мы ждём –

женской ласки, солдатского мата?

Видишь, мост уравнял берега,

гладиаторы вновь на аренах,

Старый друг убивает врага,

старый враг умирает смиренно.

Всё, как в Риме, но мы не смогли б

развлекаться в забавах кровавых.

Кровь смывается с каменных глыб

под привычное цезарю – Аве!

Нет, не Рим, но похож, хоть убей,

те же кожа и медные бляхи.

У торговцев глаза голубей,

чем у тех, кто живут по Галахе.

И штандарт с византийским орлом

обещает свободу и право…

А на город идёт напролом

одичалых соседей орава.

Вроде, Рим, осознавший прогресс,

раздающий авансы солдатам.

И Христос, если б снова воскрес,

пять минут бы прожил нераспятым.

 

 

ХАЙ-ТЕК

 

Теперь и я не буду о плохом,

но ей, влюблённой в Пушкина и Блока,

легко промолвить – янки гоухом –

вот так влияет телеподоплёка

на чьи-то неокрепшие умы –

мадам, я вас продам за фунт изюма.

Пусть это в баксах кругленькая сумма,

но мы смогём, на то они и мы.

Чтоб вашу кровь считали голубой,

вы столько лет оставили в архивах,

где книжный червь стонал, тряся губой,

от вашего напора и наива.

Теперь вам все великие родня,

Европа – враг, Америка – тем боле,

не в силах опуститься до меня,

болтать со мной о пиве и футболе,

вы прячетесь в пыли библиотек,

читая там Есенина и Фета

и наскоро накладывая вето

на «измы» и какой-то там хай-тек.

Итак – всё по старинке, метод проб,

ошибок и отказа от теорий.

На практике – нездешний гардероб,

айфон, компьютер, выезды на море –

испанская Ривьера и Тюркай,

из дюти фри – гостинцы всем домашним.

А мы, встречая вас, руками машем,

от нашего весёлого мирка –

привет, смолянка, что там за бугром?

Какие нынче новости в Париже?

У нас бузят вожди, побей их гром,

и лысый наш, и этот ихний рыжий.

Газетный бум и телеболтовня –

сплошные шоу, баттлы и дебаты.

Кто друг, кто враг, и где там брат на брата –

понять нельзя, поэтому меняй

свой взгляд на вещи – мы теперь на ты.

Мы наш, мы новый, классика не в моде.

И Питер полон мрачной темноты,

а мы в столицу входим без эмоций,

историю ломая и круша.

Ты с нами, нет? Ну, дай скорее руку.

Другую мы пустили бы по кругу,

но ты, дворянка, слишком хороша.

Мундир из кожи, краповый лампас

и маузер для дамы волоокой…

Чтоб даже бог от этих глаз не спас,

бездонных и с нездешней поволокой.

 

 

***

 

Деревьями напичкано окно,

шумит листва, окрашенная хной,

похожая на космы старой девы.

Под вечер кофе с куревом в цене,

родительское фото на стене

мучительным вопросом – где вы, где вы,

хорошие мои, a как же я?

А в телеке шипит ворожея,

предсказывая будущее людям.

Соскучился по старым временам,

в которых было так прекрасно нам,

но мы там никогда уже не будем.

Ну что за бред – программа передач,

о будущем в который раз судачь –

его не переменишь – аксиома.

Напротив шум и красная листва

и дом углом. Хоть в шесть утра вставай –

там будет только этот угол дома.

Вон жесть карниза в сонных голубях,

жена и муж, друг друга не любя,

готовятся доесть невкусный ужин.

Уже темнеет, скука и тоска

противнее последнего куска,

хотя и он им, в общем-то, не нужен.

Конец сеанса… Пульт не отыскал

и не переключается канал –

одно и то же – листьев цвет бордовый.

Окно в окно – цена не высока,

и там, и тут висят на косяках

давнишние счастливые подковы.

От дома остаётся силуэт,

родителям на фото много лет,

по нам двоим скамья скучает в сквере.

Там, тратя всё, накопленное впрок,

гуляет под дождём промокший бог,

в которого по-прежнему не верю.

Темно… В окне маячат фонари,

вот зеркало… Так хоть и не смотри.

Порадовав себя горячим чаем,

на пальцы обожженные подуй,

благословляя эту темноту,

в которой мы по юности скучаем.

 

 

***

 

Горбушка от зайчика съедена, хлеб нарезной,

домой принесённый, зияет прокушенным боком.

Мне кажется – зайчик всегда наблюдает за мной,

скрываясь в моём подсознании, тёмном, глубоком,

как будто в норе – он её обустроил тогда,

когда и под стол, и пешком, и любые капризы…

А сколько мне было… Не помню совсем. Ерунда,

не важно. Не помню. Но с возрастом я не мирился,

хотел повзрослеть поскорее, мальчишка, глупыш.

И в булочной, высыпав горсть медяков запотелых,

я чувствовал гордость. Её не заметишь – проспишь

взросление тощего и неокрепшего тела.

А признаком роста являлся ощипанный край –

моя привилегия, хлебная прерогатива,

законное право – и это совсем не игра –

горбушка моя – но мальчишка смешной и строптивый

не вырос во мне, остаётся ещё, затаясь

в моём подсознании, там же, где зайчик ушастый.

И я ощущаю с обоими тайную связь,

себе говоря – ты по булочным больше не шастай,

степенно входи, покупай золотистый батон –

и сразу домой, не кусая и не отрывая

одну из поджаристых, нежно хрустящих сторон.

А всё не выходит. Привычка моя родовая,

оттуда, из детства, поэтому жить веселей,

и сердце моё до сих пор не находит покоя.

С прокушенным боком буханка лежит на столе –

горбушка от зайчика… Господи, счастье какое.

 

 

САВАН

 

В себе копаясь, что я стою,

в других – а им зачем оно…

Непросто выразить простое,

не всякому разрешено,

словами души будоража,

по слогу сложное разъять.

Подняться на вершину кряжа,

потом с неё сойти опять.

Гулять в степи, бескрайней, голой,

в копытном топоте земли

узнать нашествие монгола,

ногами рушить ковыли.

Дойти до моря, искупаться,

увидеть яблоневый сад,

где звук сопилки закарпатской

и птицы в воздухе висят.

Так просто всё, так ясно, Боже,

по-человечески легко.

Посмотришь – и прольётся позже

стиха парное молоко.

И говор чистый, песни, сказы,

луга, леса и озерца…

И понимаемое сразу

прими и впредь не отрицай.

Прими, как воду, хлеб, как благо.

Скажи – я здесь, я есть, я твой…

И в эту землю тихо лягу

под прелый саван листовой.

 

 

 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера