АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Семен Резник

Последний император

Эпоха   Распутина

1911–1916

 

Анна Александровна Вырубова, в интимном кругу – Ан-нушка, ближайшая подруга императрицы и главная посред-ница между ней и «старцем» Распутиным, после Февральско-го переворота была арестована, помещена в Петропавловскую крепость и многократно допрашивалась Чрезвычайной след-ственной комиссией Временного правительства по расследо-ванию преступлений царского режима. Аннушка отрицала какую-либо причастность — свою и старца — к политическим решениям. Она утверждала, что с царем и царицей Распутин виделся редко, говорил с ними о Боге, молитвах, врачевании; с ней самой он вел только душеспасительные беседы.

 В воспоминаниях, написанных потом в эмиграции, она держалась той же линии1. Через несколько лет после их пуб-ликации в советском альманахе «Минувшие дни» появился «Дневник» Вырубовой, который свидетельствовал об обрат-ном, но Аннушка заявила, что ничего общего с этим дневни-ком не имеет. Его подложность подтвердила научная экспер-тиза. Оказалось, что то была «шалость» писателя А. Н. Тол-стого и литературоведа и историка П. Е. Щеголева.

Однако, при всей сомнительности такого литературного приема, в поддельном «Дневнике» Вырубовой оказалось куда больше исторической правды, чем в ее подлинных мемуарах. В этом нет ничего мистического. В 1917 году Щеголев был секретарем Чрезвычайной следственной комиссии Времен-ного правительства, которая допрашивала Аннушку, а также десятки других весьма осведомленных лиц. Большевистский переворот пресек работу Комиссии, но она успела накопить обширный материал. Позднее Щеголев обработал и издал стенограммы допросов в семи объемистых томах — бесценный источник для всех, кто интересуется закатным периодом императорской России. Авторам «аннушкиного» Дневника было на что опереться.

Что же касается подлинных материалов о Распутине, то они больше похожи на мистификацию, чем подделка Толсто-го-Щеголева. Многие очевидцы, подчеркивавшие свою бли-зость к Распутину и оставившие сотни страниц «личных вос-поминаний», на поверку едва были с ним знакомы. Те же, кто хорошо знал «старца», либо намеренно замалчивали свои связи с ним, либо многократно их преувеличивали. Так, из-весный нам генерал П. Г. Курлов был возвращен в высший эшелон власти Распутиным2. Но он категорически отрицал, что пользовался протекцией старца. Товарищ обер-прокурора Святейшего синода князь Н. Д. Жевахов уверяет, что репута-цию распутинца заработал незаслуженно, так как всеми сила-ми боролся против «старца». Впрочем, по его мнению, старец вообще никакого значения не имел, так думают о нем «чест-ные люди», «как Бог велит, а не так, как приказывают думать жиды»3.

Но и материалы, исходящие от тех, кто не скрывал своей близости к Распутину, столь же сомнительны. В глазах неко-торых из них Распутин был святым, пророком, прорицателем, воплощенным божеством; для них он объект беспредельной любви и поклонения. Для других он был жуликом, извращен-цем, сексуальным маньяком — средоточием низости и порока. Особое место занимают почитатели Распутина, которые затем стали его врагами, такие, как неистовый иеромонах-расстрига Илиодор (Сергей Труфанов), одержимый «одной, но пламен-ной страстью» — уничтожить, стереть в порошок ненавистно-го Гришку! Мало кто опубликовал о нем столько разоблачи-тельных документов, но можно ли доверять сведениям, исходящим из такого пристрастного источника?!

Словом, самые, казалось бы, достоверные материалы о Рас-путине — это царство кривых зеркал. Найти в них адекватное отражение старца — дело почти безнадежное. Возможна ли золотая середина между крайними суждениями? Пока ее ник-то не нашел.

Доктор филологических наук Татьяна Миронова опублико-вала доклад, в котором заявлено, что существовало два Распу-тина: подлинный и фальшивый.

Подлинный Распутин был праведником, патриотом, сгуст-ком русской народной мудрости; он беспрестанно молился за Россию, ее самодержца, его семью, спасал от смерти больного наследника, радел об укреплении трона и о благе России. А дебоширил по ресторанам, устраивал хлыстовские оргии, из-гонял оптом и в розницу «блудного беса» из своих почи-тательниц— двойник Распутина. Двойник манипулировал министрами, губернаторами, церковными владыками. Двой-ник писал нарочито безграмотные записочки-приказы, обде-лывая все те грязные дела, которые приписывали Распутину.

«Ни один чиновник, получивший от просителя-мошенни-ка такую записку, не знал ни действительного почерка Распу-тина, ни его самого… И какая же буря негодования должна была взметнуться в душе высокопоставленного лица, полу-чившего невозможную по наглости просьбу мошенника, с по-добным сопроводительным письмом „от Гришки“. И эта буря негодования немедленно распространялась на Государя, чего и добивались еврейские аферисты»4. Вместе с праведным Игорием жертвами клеветы становились царь, царица, под-рывался престиж государства. «Для этого и была изобретена иудейская афера с появлением фальшивой личности — двой-ника Григория Распутина»5, – итожит Т. Миронова.

Разобравшись с жизнью старца Игория, она вступает в еди-ноборство с его смертью. До ее сенсационных открытий было известно, что Гришка Распутин был убит во дворце князя Юсупова, причем наиболее активную роль играли сам Феликс Юсупов, великий князь Дмитрий Павлович и член Государст-венной Думы В. М. Пуришкевич. Опубликованы дневник Пу-ришкевича и воспоминания Юсупова. Оба в подробностях описали убийство, нисколько не пытаясь умалить своего уча-стия в этом подвиге.

Однако Т. Миронова считает, что изданный посмертно дневник Пуришкевича был сочинен кем-то другим, а князь Юсупов писал воспоминания под диктовку тех же таинствен-ных лиц. «Не только жизнь Григория Ефимовича исказили, оклеветали, сфальсифицировали, но и смерть его мучениче-скую оболгали»6.

Что же было на самом деле? Уж не убили ли в юсуповском дворце двойника Распутина, тогда как праведник был спасен промыслом Божиим? Нет, говорит Т. Миронова, убит был подлинный Распутин, но в другом месте, другими лицами и другим способом. «Умышленно запутали историю страшной смерти, и все это делалось и продолжает делаться только для одного — сокрыть ритуальный характер убийства»7.

Новаторская идея!

В традиционной антисемитской мифологии еврейский за-говор и ритуальные убийства существовали параллельно, не пересекаясь; а тут убийство Распутина стало точкой пересече-ния параллельных — вклад в науку, достойный Лобачевского!

Не менее плодотворно и открытие распутинского двойни-ка.

Я вообще люблю двойников: с ними жить лучше и веселее. Не зря онигусто населяют вороньи слободки шуток и анек-дотов. Каких только двойников тут не встретишь — и Ленина, и Сталина, и Берии; есть забавный кинофильм о двойнике Наполеона. А вот анекдот из реальной российской жизни рас-сматриваемой эпохи. Когда был вынесен приговор Дмитрию Богрову, киевские черносотенцы захотели присутствовать при казни — чтобы убедиться в том, что Богрова не подменят его двойником. Просьба была уважена.

Чем больше двойников, тем объяснимей исторические за-гадки, парадоксы и несуразности! А уж для полного объясне-ния всего и вся надобен двойник (двойница) автора открытия. Не могла же доктор филологии выступить с такой распутин-щиной. Не иначе, как ее подменили с коварной целью подор-вать престиж патриотической филологии!

В книге А.И. Солженицына «Двести лет вместе» евреи де-лают ставку не на двойника Распутина, а на него самого — единого и неделимого. «Если раньше ходатайством за евреев занимался открыто барон Гинцбург, то вокруг Распутина этим стали прикрыто заниматься облепившие его проходимцы» (стр. 496). Подтверждение этому Александр Исаевич находит в книге Арона Симановича «Распутин и евреи»8, хотя считает ее «хвастливой» и содержащей «разный бытовой вздор и не-былые эпизоды» (стр. 496), в чем, безусловно, прав.

Опираясь на хвастливые воспоминания Симановича, име-нующего себя «секретарем» Распутина, Солженицын вводит в ближайшее окружение старца банкира Д. Л. Рубинштейна, промышленника И. П. Мануса и даже «выдающегося авантю-риста» И. Ф. Манасевича-Мануйлова9– одного из создателей антисемитской фальшивки века: «Протоколов сионских муд-рецов».

Крайности сходятся: если у А.И. Солженицына старец Рас-путин – величина отрицательная, и его «облепляют» евреи, то у Олега Платонова и Татьяны Мироновой старец Распутин – величина положительная, и евреи «облепляют» его врагов и даже делают его жертвой ритуального убийства.

 У Олега Платонова са­мый злостный и коварный из врагов Распутина — журна­лист В.Б. Дувидзон. Он даже становится «женихом» дочери «старца» Матрены, чтобы вернее клеветать и готовить покушение на ее отца (в ее собственных воспоми­на-ниях журналист Давидсон — только мимолетный уха­жер). Зато Солженицыным этот враг Распутина вообще не упоминается, и понятно почему. Его появление сильно бы подорвало концеп-цию: «Распутин – ставленник евреев». По той же причине за пределами повество­вания остается и такой «сек­ретарь» Рас-путина, как полковник Комиссаров — тот самый, который в 1905 году печатал погромные листовки в тайной типографии Департамента полиции (тогда он был еще ротмистром). Когда его конспиративная типография была раскрыта и ликвиди-рованна, ротмистра услали в провинцию, где он дослужился до полковничьего чина, после чего его вернули в столицу. Его прочили в начальники Охранного отделения, но так как ско-вырнуть с этого поста полковника Глобачева не удалось, то ему доверили присмотр за Распутиным. За старцем был уста-новлен двойной надсмотр:филеры Глобачева мерзли в подъ-езде, тогда как комиссаровцы располагались в самой квартире старца, а сам он близко сошелся со своим подопечным10.

Однако серьезные дела решались не на секретарском уров-не.

Куда более влиятельные силы использовали Распутина, чтобы подняться в высшие этажи власти, и затем там удержи- ваться. Они-то и облепляли старца, действуя заодно с ним и через него. О том, как именно это делалось, подробно изло-жил товарищ министра внутренних дел С. П. Белецкий, рас-сказавший в частности, о том, как он и его шеф А. Н. Хохлов съезжались с Распутиным у Аннушки Вырубовой. На этих полуконспиративных совещаниях и определялось, с чем стар-цу пожаловать к «маме» и «папе», какие советы давать по части назначений, перемещений, помилований, награжде-ний, многомиллионных подрядов и концессий. В числе осо-бых заслуг Белецкого, прежде занимавшего пост начальника департамента полиции, — использование секретных фондов для подкупа экспертов обвинения на процессе Бейлиса. Так что, как ни раскладывай этот пасьянс, а получается, что чер-носотенцы и погромщики «облепляли» старца куда гуще, чем евреи.

 

Эпоха Распутина началась не с появления старца при дво-ре, а значительно позже, когда он стал, так сказать, политиче-ской силой. Начало этого периода примерно приходится на последний год премьерства Столыпина, а завершается фев-ральским переворотом 1917 года. Распутина тогда уже не было в живых. Причина кризиса – не сам «старец», а одряхление всего государственного организма. Воля к самосохранению, остатки которой спасли царизм в 1905 году, теперь была на исходе. Если в этом организме еще проявлялись признаки жизнедеятельности, то не в виде нормального обмена веще-ств, а в виде судорожных конвульсий. Распутин не был причи-ной болезни, а лишь наиболее зримым ее проявлением.

 Поэтому и устранение Распутина ничего не изменило.

С другой стороны, даже в пору наивысшего влияния старца оно не было абсолютным. Прежде чем провернуть очередное дельце, Вырубова и Распутин тщательно расследовали обста-новку, готовили почву, но если чувствовали, что с каким-то вопросом лучше не возникать, то и не возникали. Так, с Распу- тиным сблизился С. Ю. Витте, надеявшийся через старца сно-ва занять ведущий пост в государстве. Распутину очень льсти-ла эта дружба, но, зная отрицательное отношение к Витте «мамы» и «папы», он так и не решился предложить им его кандидатуру.

Распутин был противником войны с Германией. Оправ-ляясь после ранения в далекой сибирской больнице, он слал «папе» и «маме» телеграммы, умоляя не затевать гибельной бойни. Его не послушались не только потому, что в тот мо-мент его не было в Петербурге. Это еще одна иллюстрация к тому, что Распутин, распутинщина были следствием, а не при-чиной гангрены, разлагавшей государственный организм. Трупные пятна проступали и в таких событиях, к которым ста-рец вообще не имел отношения. Наиболее значительное из них по своим последствиям – дело Бейлиса.

Непреклонное убеждение Солженицын состоит в том, что если бы не два роковых выстрела Богрова, то «это опозорение юстиции» при Столыпине «никогда бы не состоялось»11.

Но дело Бейлиса заварилось именно при Столыпине, и, конечно, при его ощутимом личном участии.

Напомню, что когда в Киеве был найден исколотый под ев-реев труп Андрюши Ющинского (март 1911), и молодежная организация «Двуглавый орел» повела ритуальную агитацию, то, после несмелых попыток урезонить черносотенцев, ми-нистр юстиции Щегловитов пошел у них на поводу.

Но с постановкой ритуального процесса заклинило.

Работники киевской прокуратуры не обнаруживали «ев-рейского следа» в убийстве Ющинского, а фабриковать улики им не позволяло слишком серьезное отношение к такой ерун-де, как законность и професиональная совесть. Тогда рассле-дование уголовного преступления было передано политиче-ской полиции: у нее никаких проблем с совестью не возника-ло. Министр юстиции не мог привлечь к делу Охранное отде-ление, ибо оно ему не подчинялось, так как входило в другое ведомство: министерство внутренних дел. Санкцию мог дать только Столыпин.

По характеристике Витте, «Щегловитов держался все вре-мя министром юстиции при Столыпине только потому, что был у него лакеем, и министр юстиции, глава русского право-судия, обратился в полицейского агента председателя Совета министров». Правда, в данном случае нелегко разобрать, кто у кого оказался лакеем.

Арестовывать Бейлиса явился отряд жандармов во главе с полковником Кулябко. Так дело об убийстве Ющинского было превращено в дело Бейлиса. Произошло это за несколько дней до роковых киевских торжеств, так как к приезду госу-даря надо было отрапортовать об успехе в расследовании ри-туального убийства.

Выслушав благую весть, царь размашисто перекрестился, чем вдохновил чины всех ведомств и рангов на дальнейшие подвиги. Было ли убийство ритуальным, или все-таки нет, — так вопрос больше не ставился. На «ритуал» теперь работала вся государственная машина империи, а не только охранка, юстиция и полиция12.

В. Н. Коковцов, не допустив еврейских погромов «в ответ» на выстрелы Богрова, восстановил против себя не только чер-ную сотню, но и сочувствующую ей часть правительства и дво-ра. Он понял, что продолжать эту линию опасно. Хотя дело Бейлиса сопровождало почти все его премьерство, в его двух-томных воспоминаниях оно не упомянуто. Это молчание вы-разительно! Если бы Коковцов предпринял хоть самую сла-бую попытку противостоять позорищу, если бы высказал хоть одно скептическое замечание по этому поводу в Совете мини-стров, или при докладе царю, или в разговоре с тем же Щегло-витовым, или с кем-то еще, он об этом бы написал!

Но Коковцов и без того с трудом удерживался на плаву. На роль главы императорского правительства он ни по силе ха-рактера, ни по уровню государственного мышления не вытя-гивал. К тому же, он возглавлял правительство, которое не он формировал. Министры не чувствовали себя ему обязанными, как раньше Столыпину.

Не облегчало положение премьера и то, что за ним остался пост министра финансов. Блюдя финансовую дисциплину, «честный бухгалтер» чаще должен был отказывать в прось-бах, чем их удовлетворять, множа своих врагов. Для борьбы с ними у него не было той власти, какую Столыпину давало совмещение постов премьера и министра внутренних дел, когда в его руках находилась тайная полиция, а, значит, и компромат на министров. Позднее, генерал Курлов говорил рвавшемуся к посту премьера А. Д. Протопопову: «Председа-тель Совета министров должен одновременно быть и мини-стром внутренних дел или иметь на этом месте своего друга, иначе положение председателя Совета министров будет непрочно»13. Курлов знал в этом толк!

Одним из наиболее ловких противников Коковцова был министр земледелия Кривошеин. Он считал, что министр фи-нансов поглощен бухгалтерской цифирью и не видит за ней леса большой политики. Он хотел подгрести под себя Крес-тьянский банк, а Коковцов категорически возражал, доказы-вая, что кредитная политика должна быть единой, иначе бу-дет подорвана вся финансовая система государства. Криво-шеин сумел внушить еще Столыпину, что прижимистость Ко-ковцова сдерживает проведение аграрной реформы. Столы-пин вел двойную игру: на словах соглашался с Коковцовым, а за его спиной готовил его падение. Интрига не удалась, пото-му что государь, не желая быть пешкой в руках «заслонявше-го» его Столыпина, взял сторону Коковцова.

Но Кривошеин остался в правительстве и продолжал инт-риговать.

Еще более опасным противником Коковцова был военный министр В.А. Сухомлинов. Шумливый и бестолковый красно-бай, Хлестаков в чине генерала и в ранге министра, он непо-льзовался авторитетом ни в армии, ни в обществе. Об уровне военного и политического мышления Сухомлинова (и самого царя) говорит эпизод, случившийся 10 ноября 1912 года. На-кануне вечером Сухомлинов позвонил Коковцову, министру иностранных дел Сазонову и министру транспорта Рухлову и сообщил, что они вызваны к государю, но о предмете предсто-явшего обсуждения отозвался незнанием. А наутро выясни-лось, что решено объявить мобилизацию в двух военных окру-гах (Киевском и Варшавском) — ввиду малочисленности пехо-ты, сосредоточенной вблизи границы с Австрией, причем, по словам государя, «военный министр предполагал распоря-диться еще вчера, но я предложил ему обождать один день»14.

Опешивший Коковцов стал объяснять, что объявление мо-билизации равносильно началу войны – не только с Австро-Венгрией, но и с Германией, так как две страны связаны воен-ным договором. Россия к войне не готова. Рассчитывать на со-юзную Францию нельзя, так как договор с ней обязывает пре-дупреждать союзника о таких акциях, или тот освобождается от своих обязательств.

Доводы премьера были столь элементарными, что все с ним согласились, включая Сухомлинова. Закрывая совеща-ние, государь любезно сказал премьеру: «Вы можете быть совсем довольны таким решением, а я им больше вашего». И Сухомлинову: «И вы должны быть очень благодарны Влади-миру Николаевичу, так как можете спокойно ехать заграни-цу»15.

 Дальше Коковцов продолжает: «Эти последние слова озадачили нас всех. Мы пошли завтракать наверх… и я спросил Сухомлинова, о каком его отъезде упомянул госу-дарь? Каково же было наше удивление, когда Сухомлинов самым спокойным тоном ответил нам: „Моя жена заграницей, на Ривьере, и я еду на несколько дней навестить ее“. На мое недоумение, каким же образом, предполагая мобилизацию, мог он решиться на отъезд, этот легкомысленнейший в мире господин, без всякого смущения и совершенно убежденно, от-ветил: „Что за беда, мобилизацию производит не лично воен-ный министр, и пока все распоряжения приводятся в испол-нение, я всегда успел бы вернуться вовремя. Я не предполагал отсутствовать более 2–3 недель“»16.

Армия теряла боеспособность, а тактика военного минист-ра сводилась к нападкам на «скаредного» министра финан-сов. Свои претензии Сухомлинов прямо Коковцову не пред-ъявлял, а приберегал их к личным докладам государю, так что премьер не мог их парировать. Когда же с опозданием ему становилось о них известно, он, почти со слезами на глазах и с цифрами в руках, объяснял, что никогда в кредитах военному министерству не отказывал, но те работы и заказы, на кото-рые отпускались деньги в прошлые годы, не проводятся. Сот-ни миллионов рублей остаются неосвоенными — при общем годовом бюджете в два с небольшим миллиарда это были астрономические суммы! Государь все это выслушивал и — продолжал конспирировать с Сухомлиновым против пре-мьера. А армия оставалась дезорганизованной, недовоору-женной и недоукомплектованной. Зато за Сухомлинова стоял «наш друг» — старец Распутин.

Дело Бейлиса принесло министру юстиции Щегловитову репутацию изолгавшегося негодяя и монстра, способного на любые, в том числе кровавые, провокации. В глазах всей стра-ны его имя было покрыто несмываемым позором. Зато из «высших сфер» на Щегловитова и всех других чинов, при-частных к позорищу, пролился благодатный дождь наград, чинов, высоких назначений. Дегенерировавшая власть выра-жала презрение к обществу! Чувствуя себя как никогда проч-но, Щегловитов возглавил группу противников Коковцова в Совете министров, намереваясь занять его место.

Вместе с более умеренными министрами Коковцов рассчи-тывал на поддержку Государственной Думы, но не тут-то бы-ло.

После столыпинского переворота 1907 года Дума стала по-слушной. Наибольшее число мест в ней принадлежало созда-нной «под Столыпина» и возглавляемой А. И. Гучковым пар-тии «Союз 17 октября» (правильнее ее было бы называть «Со-юзом против 17 октября»). В 1912 году срок полномочий Тре-тьей Думы истек, и состоялись выборы в Четвертую. Благо-даря столыпинской избирательной системе и секретным дене-жным вливаниям в избирательную кампанию, состав Думы изменился мало. Но настроение ведущих парламентских фра-кций было уже другим. Они активно выступали против «тем-ных сил», окружавших престол и губивших государство. Под «темными силами» понимали Распутина.

В чем же был секрет его влияния?

Став русской царицей, Александра Федоровна мечтала, как можно скорее, подарить мужу и своей новой стране наслед-ника престола. В этом она видела свой религиозный и патрио-тический долг. Но у нее рождались дочери. Страстное жела-ние родить мальчика привело даже к мнимой беременности. Организм Александры Федоровны перестроился так, что сна-чала ей самой, а потом и всем окружающим стало ясно: импе-ратрица в интересном положении! Когда все сроки прошли, а родовых схваток не наступало, стеснительная государыня со-гласилась допустить к себе врача. Он и установил, что ее на-бухшее чрево наполнено… пустотой! То было самовнушение огромной силы, полная победа духа над материей! Увы, не совсем полная… На такое способны только очень страстные, одержимые натуры. Одержимые тяжелой душевной болезнью — истерией.

Через десять лет после замужества императрица добилась того, к чему стремилась: родила сына! Радость августейших супругов была безмерной. Но затем на них обрушился удар невероятной силы. Наследственная болезнь царевича, гемо-филия, была почти равносильна смертному приговору. (Дефектный ген, передаваясь в роду предков Александры Фе-доровны по женской линии, проявлялся у мужчин).

Глубоко религиозная женщина, Александра Федоровна должна была бы увидеть в своем несчастье знак Божий. Воз-мездие за гордыню, за отказ покориться судьбе. «Ты хотела сына — вот тебе сын, обреченный на муки и раннюю смерть!»

Но не такой была ее вера в Бога, ее религиозность! Поко-риться? Нет, только не это. Ведь Господь Бог может все. ВСЕ! Надо достучаться, докричаться, домолиться до него. Надо найти к нему путь. К мольбам простых смертных Господь глух: грехи обесценивают их молитвы. Но есть праведники, Божьи люди, на них нисходит благодать. Их молитвы дости-гают престола Всевышнего; на их просьбы Он откликается. Молитвами праведника наследник будет спасен! Да и всю царскую семью, и Россию, он будет беречь от невзгод и не-счастий, как талисман. Надо только найти такого праведника, найти свой талисман!

И случилось так, что когда наследник, при очередном обо-стрении болезни, лежал, обессиленный от потери крови, и растерявшиеся врачи предсказывали самое худшее, «отец» Григорий возложил на него свои заскорузлые руки с гряз-ными ногтями и уверенно сказал, что мальчик будет жить.

И мальчик выжил!..

Квадратура круга была решена: царица обрела свой талис-ман.

 

В литературе о Распутине есть немало уверений, что он действительно обладал даром ясновидения, гипнотического внушения, пророчества. В эту мутную область я не вторгаюсь. Бесспорно одно: старец умел распознавать людей и находить правильный тон с теми, кто склонен был поддаваться его чарам. Императрицу он раскусил безошибочно. Понял, как она одинока, как тяжело себя чувствует в свете, с его услов-ностями, лицемерием, искательством, лестью, злословием. Хитрый и умный мужик надел на себя маску еще большего простака и грубияна, чем был на самом деле. Это был пра-вильный ход. Императрицу не шокировали его мужицкие ма-неры, нечесаные патлы, наглый взгляд, вульгарное «тыка-нье». Все, что было в нем отталкивающего, ее привлекало, так как свидетельствовало о его бесхитростной натуре, искренней преданности и — прямой связи с небесными силами. Она вну-шила себе (а внушить себе она могла все!), что его устами с ней говорят Бог и народ. Тот Бог, от которого исходила власть ее мужа и зависело исцеление ее сына; и тот народ, который безмерно обожал своего государя и свою государыню — в про-тивоположность «образованному классу», всегда недоволь-ному и чего-то требующему.

В родном селе Покровском (Тюменского уезда, Тобольской губернии) Гришку Распутина знали как бездельника, хулига-на и конокрада. От его дебошей стонало все село, сладу с ним не было и в семье: спьяну Гришка буянил, избивал родного отца. Попытки местного священника усовестить Гришку сде-лали их врагами. Но загулы у Гришки сменялись периодами набожности. Уже имея собственное хозяйство, семью, детей, он «бросил все» и пошел странствовать по монастырям и оби-телям. Он ходил в рубище, изнурял себя постами, носил вери-ги, в истовости религиозного бдения ему не было равных. Он не умел читать, но обладал цепкой памятью. В беседах с мона-хами и священниками, он усвоил немало отрывков из Свя-щенного писания. Понимал он их на свой манер. При народ-ной образности речи и туманности суждений его сентенции порой казались неожиданными, как бы внушенными свыше. Бесхитростные монахи и батюшки представляли его более вы-соким церковным иерархам; Гришка и им умел внушать дове-рие к себе и своему благочестию. Молва о Божьем страннике, «старце», ширилась и поднималась все выше.

Странствия по глухим местам привели Гришку в сектан-тский «корабль» «Божьих людей» (хлыстов). По их учению, Иисус не вознесся на небо, а обитает среди живущих, вселяясь в праведников-«христов». Гришке это понравилось, как и хлыстовские «радения». Они сопровождались хлестаньем собственного тела, трясением и плясками до полного изне-можения, а кульминацией становился «свальный грех», кото-рый у хлыстов считался не грехом, а Божьим очищением.

В Петербурге Распутин появился примерно в 1904 году, но молва опередила его, что помогло ему без труда войти в круг известных и почитаемых священнослужителей. Его отличили популярный религиозный деятель Иоанн Кронштадтский, епископ Гермоген, инспектор Петербургской Духовной ака-демии и личный духовник императрицы архимандрит Фео-фан.

От своего духовника императрица и услышала впервые о благочестивом «старце». Привели же его к ней «черногорки» — дочери черногорского князя Негоша Анастасия и Милица Николаевны, жены великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича. С Александрой Федоровной их сближало то, что все трое были иностранками и все трое увлекались ми-стикой. Черногорки активно искали блаженных и охотно по-ставляли их императрице.

После того, как Распутин «доказал» свое благотворное влияние на здоровье наследника, ему уже нетрудно было убе-дить Александру Федоровну, что от него зависит благополучие всей царской семьи и короны.

Общение с Распутиным стало для императрицы постоян-ной потребностью, но она не могла слишком часто принимать его во дворце, где каждое посещение фиксировалось и стано-вилось известным. Странная дружба мужика и царицы и без того вызывала толки и пересуды, доходившие до насмешек и даже скабрезных намеков. Потребовалось подыскать нечто вроде дома свиданий, где царица могла бы встречаться со старцем без огласки. Выбор пал на дом Аннушки Вырубовой, благо, она жила в Царском селе, поблизости от императорско-го дворца.

Аннушка была дочерью управляющего императорской канцелярией А. С. Танеева и, можно сказать, выросла во двор-це. В больших, широко распахнутых глазах пухленькой мило-видной девушки Александра Федоровна читала столько пре-данности и обожания, что не могла не проникнуться к ней взаимной симпатией. Как только она подросла, императрица сделала ее своей фрейлиной. Отношения между ними были самыми сердечными — до тех пор, пока государыня не стала замечать, как Аннушка вспыхивает всякий раз при появлении государя. Надо было срочно удалить потенциальную соперни-цу, но сделать это так, чтобы не обнаружить своей ревности и не нанести ей обиды. Для этого был один простой способ — выдать ее замуж: служба фрейлины этим автоматически прек-ращалась. Энергично взявшись за дело, императрица подыс-кала жениха — лейтенанта флота Вырубова.

Незадолго до свадьбы великая княгиня Милица Николаев-на пригласила невесту к себе — «на старца Распутина». Силь-ного впечатления он на нее не произвел, но, улучшив момент, она все-таки спросила, что ждет ее в замужестве. Тот ответил:

– Замуж ты выйдешь, но счастья не найдешь.

Старец как в воду глядел!

Лейтенант флота Вырубов оказался половым извращен-цем, садистом и импотентом. Какие фокусы выделывал он на брачном ложе с молодой супругой, можно только догадывать-ся. Единственное, на что он был неспособен, это лишить ее девственности. Аннушка много месяцев скрывала следы истя-заний, но, в конце концов, поведала о своем несчастье матери. Когда тайное стало явным, супруги разъехались, позднее раз-велись. Григорий Распутин приобрел еще одну — до гроба верную — поклонницу. А Александра Федоровна прониклась чувством вины к своей бывшей фрейлине: ведь это она, из собственных эгоистических побуждений,устроила скоропали-тельный брак, столь трагически неудачный!

Между двумя женщинами произошло объяснение. Они плакали, целовались, просили друг у друга прощения, кля-лись в вечной дружбе и преданности. Аннушка чистосердечно призналась в любви к государю, но дала слово, что никогда не позволит себе никакой нескромности, могущей осложнить от-ношения августейших супругов. Александра Федоровна ей поверила. Особенно же их сблизило общее преклонение перед старцем. А так как Аннушка умела держать язык за зубами, то в ее маленьком домике государыня могла бывать хоть каждый день, не возбуждая любопытства к тому, кто еще там бывает…

Однако слухи о близости простого мужика ко двору, его це-лительном воздействии на наследника, а со временем и на не-которые назначения — сперва по духовному, потом и по дру-гим ведомствам, — ширились. Вокруг Распутина сложился кружок почитателей и особенно почитательниц. Наиболее преданными старцу были неуравновешенные, легко внуша-емые девицы и женщины, пережившие какое-то личное горе и, видимо, страдавшие половой психопатией. Бывали и нор-мальные женщины: они приходили похлопотать за мужа, сы-на, брата, жениха, любовника. На шумных сборищах у Распу-тина не различали чинов и званий. Графини и генеральши были равны служанкам и уличным проституткам. Распутин шумно и бесцеремонно «любил» всех своих поклонниц: сма-чно их обцеловывал, грубовато обласкивал, хватал за «мягкие места». Он проповедовал «очищение через унижение». Его туманные проповеди вызывали восторг, но если какая-то из поклонниц восхищалась слишком бурно, Распутин ее грубо осаживал, осыпал оскорблениями, на что она, довольная, от-вечала еще большим восхищением. Самый распространен-ный способ «унижения» состоял в совместных хождениях в баню: дамы мылись вместе со старцем и мыли его. Лечь с Гри-шкой в постель для изгнания «блудного беса» считалось осо-бым отличием. Связей этих большинство не скрывало. Иные шли на них с согласия и даже по настоянию своих мужей: та-кова была плата за гришкины услуги. Если какая-то из нове-ньких посетительниц с непривычки отклоняла домогатель-ства, старец искренне обижался, но домогательств не прекра-щал. Сулил непременно исполнить просьбу, но не раньше, чем получит требуемый аванс.

Подачки и подношения — дорогими винами, яствами, бо-бровыми шубами, пачками ассигнаций были не в счет. Денег он не жалел, охотно раздавал небольшие суммы бедным про-сителям, остальные просаживал в дорогих ресторанах. Кутежи его были многолюдными, шумными, с музыкой, плясками, цыганским хором, битьем зеркал. Когда приходило время платить по счету, Григория Ефимовича обычно просили не беспокоиться: все уже было уплачено.

Отнюдь не праведная жизнь «старца», столь приближен-ного к коронованным особам, становилась предметом пере-судов в гостиных и клубах, в разных слоях общества. Только во дворце ничего «не знали». По указанию Столыпина, а за-тем и его преемников, за Гришкой велось полицейское наблю-дение, все его похождения фиксировались филерами и докла-дывались начальству. Но для государыни, а, под ее давлени-ем, и для государя все это была клевета на праведника, месть знати и интеллигенции за то, что царь напрямую общается с «человеком из народа».

Архимандрит Феофан, поняв, как сильно ошибся в «Божь-ем человеке», попытался открыть на него глаза царице. Но ед-ва он заговорил о Гришке, как услышал, что должен немед-ленно удалиться, иначе будет приказано его вывести. Затем его вообще удалили из Петербурга.

Черногорки тоже поняли, кого привели в свое время во дворец. Но стоило им заикнуться об этом перед Александрой Федоровной, как дружба кончилась навсегда.

Родная сестра императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, вдова убитого великого князя Сергея Александро-вича, после гибели мужа прославилась праведной жизнью и благотворительностью. Она тоже пыталась объяснить сестри-це, какое впечатление на общество производит пригретый ею старец. Отношения между сестрами прекратились.

Воспитательница великих княжон доложила, что Распутин заходит в спальни девушек в неурочный час, когда они уже лежат в постелях, и она, воспитательница, не может этого до-пустить. Она лишилась места.

Разочаровался в Гришке епископ Гермоген и — был удален из Священного синода. Его верный ученик иеромонах Или-одор — настоятель монастыря в Царицыне, где за короткий срок развил бурную деятельность и стал очень популярен, — поначалу особенно близко сошелся с праведным старцем. Распутин не раз приезжал в Царицын, Илиодор вместе с ним ездил в его родное село Покровское. Но чем ближе молодой монах наблюдал старца, тем сильнее его точил червь сомне-ния. Особенное смятение в его душу вносили «изгнания блуд-ного беса». Илиодор был молод, горяч, окружен богомолками, среди них попадались писаные красавицы. Дабы не впадать в греховные искушения, он старался на них не заглядываться; и то, что «святой старец» вытворял с женщинами на глазах у всех, его глубоко изумляло. На осторожные вопросы Григорий отвечал, что святостью своей добился полной свободы от «блуда»; и баб он тоже освобождает от блуда, потому они и льнут к нему. С особым смаком он рассказывал, как после сов-местного мытья в бане они ложатся вокруг него, одна прижи-мается к правому боку, другая к левому, третья обвивает пра-вую ногу, четвертая — левую, а он изгоняет «бесов». Две знат-ные дамы даже подрались, потому что ни одна не хотела усту-пить место у его правого бока!

От таких разговоров у иеромонаха туманилось в голове, возникали греховные видения. Стали закрадываться подо-зрения: уж не дурачит ли Гришка его и весь Божий свет?

Илиодор гнал от себя эти мысли как недостойные и грехов-ные, но они возвращались. Праведник он или дьявол? Коль скоро вопрос возник, доискаться ответа было нетрудно: неко-торые поклонницы старца исповедовались у Илиодора. Нес-колько наводящих вопросов, и ему стало ясно, какими при-косновениями старец изгонял из них «блудного беса».

Однако с разоблачениями Илиодор не спешил. Предстояла тяжелая борьба. Илиодор знал, как велика власть Гришки над самыми влиятельными особами. Вот как он описал сцену, при которой присутствовал:

«Распутин в это время прямо-таки танцевал около Выру-бовой; левой рукою он дергал свою бороду, а правой хватал за плечи, бил ладонью по бедрам, как бы желая успокоить игри-вую лошадь. Вырубова покорно стояла. Он ее целовал… Я грешно думал: „Фу, гадость! И как ее нежное, прекрасное лицо терпит эти противные жесткие щетки…“ А Вырубова терпела, и казалось, что находила даже некоторое удовольствие в этих старческих поцелуях. Наконец Вырубова сказала: „Ну, меня ждут во дворце; надо ехать, прощай, отец святой…“ Здесь со-вершилось нечто сказочное, и если бы другие говорили, то я бы не поверил, а то сам видел. Вырубова упала на землю, как простая кающаяся мужичка, дотронулась лбом обоих ступней Распутина, потом поднялась, трижды поцеловала „старца“ в губы и несколько раз его грязные руки»17.

Когда Вырубова ушла, Гришка, заметив ошеломление мо-наха, не без горделивой усмешки намекнул, что нечто подоб-ное происходит и с «царями». И это походило на правду.

Набрав достаточно, как ему казалось, компромата, Илио-дор сбросил маску и накинулся на Гришку со всей неистовос-тью своего темперамента. Не щадил он и церковных покро-вителей Распутина, в чем, возможно, была его основная ошиб-ка.

Его пытались урезонить, а когда это не удалось, последовал указ о высылке его из Царицына. В ответ Илиодор забаррика-дировался в своем монастыре вместе с тысячами преданных ему богомольцев и продолжал произносить громовые речи, а газеты разносили их по всей стране. Указ о высылке монаха был отменен. Его пригласили в Петербург, царь удостоил его аудиенцией.

«Николай, считающий, по словам самого же Распутина, „старца“ Христом, на приеме страшно нервничал, моргая сво-ими безжизненными, усталыми, туманными, слезящимися глазами, мотая отрывисто правой рукою и подергивая мус-кулами левой щеки, едва успел поцеловать мою руку, как за-говорил буквально следующее:

— Ты… вы ты не… трогай моих министров. Вам что Гри-горий Ефимович говорил… говорил. Да. Его нужно слушать. Он наш… отец и спаситель. Мы должны держаться за него… Да… Господь его послал… Он… тебе, вам, ведь говорил, что… жидов, жидов больше и революционеров надо ругать, а ми-нистров моих не трогай… На них и так нападают враги… жи-ды. Мы слушаемся отца Григория, а вы что же…»18

Когда разговоры о скандальных похождениях Гришки перекочевали в газеты, Николай потребовал от Столыпина прекратить вмешательство в «частную жизнь его семьи». Увы, карать газеты можно было за революционную пропаганду или за «оскорбление величества»; похождения Григория Распу-тина под эти категории не подпадали. На газеты оказывали неофициальное давление, но заставить их замолчать, можно было только одним путем — удалением Гришки от трона.

Столыпин вызвал к себе Распутина и, пригрозив полицей-скими мерами, велел ему немедленно уехать в Покровское. По свидетельству М. В. Родзянко, которому об этом говорил сам Столыпин, он действовал при «кажущемся безмолвном согласии государя»19.

Гришка испугался и подчинился. Но государыня пришла в ярость. Закатив сцену августейшему супругу, она отправила Вырубову за старцем, и та с торжеством вернула его.

Когда Распутин опять появился в Петербурге, Илиодор и епископ Гермоген, у которого тот остановился, зазвали его к себе. Тот пришел — насупленный, готовый к тяжелому разго-вору, со слабой надеждой на примирение. Они пытались вра-зумить и усовестить его; требовали, чтобы он перестал зло-употреблять доверием царя и царицы; объясняли, что своим присутствием при дворе, чем он к тому же не перестает похва-ляться, он наносит царю и всей России страшный вред. Завя-зался спор, посыпались оскорбления, и — два дюжих священ-нослужителя набросились на Гришку с ножом!

По одной версии, они хотели его убить, по другой — толь-ко кастрировать. Обливаясь кровью, рыча от боли и ярости, Гришка сумел вырваться из западни. Пощады с его стороны ждать не приходилось. Гермоген был лишен сана, сослан без суда и следствия в дальний монастырь. Илиодор скрылся, но был пойман и под конвоем препровожден в другой далекий монастырь, где содержался под стражей, как в тюрьме. Оттуда ему удалось бежать за границу. Он отрекся от монашества и стал публиковать скандальные разоблачения. Самой убийст-венной была публикация писем императрицы и ее дочерей к «отцу Григорию». Когда они еще дружили, Гришка показал Илиодору пачку таких писем, сполна насладился его изум-лением и подарил по одному письму от царицы и от каждой из великих княжон. Вот что говорилось в письме Александры Федоровны:

«Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда ду-шой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около ме-ня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои бла-женные плечи. О, как легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного, заснуть, заснуть, на веки на твоих плечах, в твоих объятьях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присут-ствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тя-жело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой воз-любленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего свя-того благословения и целую твои блаженные руки. Во веки любящая тебя. Мама»20.

Публикации Илиодора проникли в Россию, а о том, чтобы они как можно шире разошлись, позаботились многие, и больше всех — А. И. Гучков, лидер октябристов, то есть пар-тии власти, в Государственной Думе.

Столь откровенное письмо Александры Федоровны отнюдь не доказывало, что она была в интимных отношениях с Гриш-кой. Во дворце Распутин вел себя развязно, но известной чер-ты не переступал. Даже в отношениях с Аннушкой Вырубовой он держал дистанцию. Позднее, при Временном Правительст-ве, когда Вырубова оказалось под следствием, она говорила, что Распутин как мужчина был ей «неаппетитен». А когда ей не поверили, она потребовала медицинского освидетельство-вания, и оно подтвердило: главная-то распутинка — девствен-ница! Не приходится спорить с Коковцовым, когда он пишет, что письмо царицы к старцу было «проявлением ее мисти-ческого настроения». Но, по его же словам, оно «давало повод к самым возмутительным пересудам»21.

Как минимум, давало повод! Жена цезаря — и такое подозрение!

Ну, а сам цезарь? Что испытывал несчастный царь, когда ему пришлось познакомиться с излияниями его августейшей супруги к Григорию Ефимовичу, — даже если он не сомне-вался в том, что для нее этот мужик — только облако в шта-нах?

Но разгневался он не на свою истеричку-жену, не на стар-ца, сорившего такими письмами, даже не на Илиодора, опу-бликовавшего их в зарубежье, и не на Гучкова, почти открыто распространявшего гектографические копии этого письма в Государственной Думе и по всей России. Виноваты были чины администрации: они допустили, не доглядели, не пресекли

Виноватее всех, конечно, был главный страж порядка, ми-нистр внутренних дел А. А. Макаров. «Я застал его в очень уг-нетенном настроении, — вспоминал Коковцов. — Он только что получил очень резкую по тону записку от государя, поло-жительно требующую от него принятия „решительных мер к обузданию печати“ и запрещению газетам печатать что-либо о Распутине»22.

От Макарова требовали невозможного, как годом раньше от Столыпина, ибо никакого нарушения закона о печати в тех публикациях не было. Если Столыпин тогда отреагировал вы-сылкой Распутина из столицы, хотя бы кратковременной, то его преемники пошли другим путем.

Коковцов пишет, как Макаров, министр по делам печати и он сам уламывали редакторов и издателей газет. «Я восполь-зовался визитом ко мне М. А. Суворина и Мазаева из „Нового времени“ и старался развить перед ними ту точку зрения, что газетные статьи с постоянными упоминаниями имени Распу-тина и слишком прозрачными намеками только делают рек-ламу этому человеку, но, что всего хуже, — играют в руку всем революционным организациям, расшатывая в корне престиж власти монарха, который держится, главным образом, обая-нием окружающего его ореола, и с уничтожением последнего рухнет и самый принцип власти»23.

Но если не одна, то другая газета подхватывала очередной скандал, а остальные перепечатывали, комментировали, сма-ковали подробности.

Макаров был бессилен справиться с ситуацией. Тучи над ним сгущались. Желая показать свою расторопность и пре-данность государю, он организовал сверхсекретную разведы-вательно-финансовую операцию по изъятию оригиналов зло-получных писем императрицы и великих княжон. Хотя они широко разошлись в печати, их подлинность не была под-тверждена. Но они могли быть в любой момент опубликованы в фотокопиях, и тогда каждый, кому доводилось получать ка-кие-либо записки от императрицы, мог бы сличить почерк. А что, если их представят на графологическую экспертизу и за-тем опубликуют заключение независимых экспертов? Не до-пустить этого можно было только одним путем — завладеть письмами. Узнать, где они находятся, и затем выкрасть или выкупить их.

Задуманная операция блестяще удалась! Но, заполучив вожделенные письма, Макаров стал в тупик — что с ними делать: спрятать подальше или передать государю?

«Макаров дал мне прочитать все письма, — пишет Ко-ковцов. — Их было 6. Одно сравнительно длинное письмо от императрицы, совершенно точно воспроизведенное в рас-пространенной Гучковым копии; по одному письму от всех четырех великих княжон, вполне безобидного свойства, на-писанных, видимо, под влиянием напоминаний матери… и — одно письмо, или, вернее, листок чистой почтовой бумаги малого формата с тщательно выведенной буквою А, малень-ким наследником»24.

На просьбу дать совет, какой из двух вариантов избрать, Коковцов отверг оба. Он пояснил, что в первом случае Мака-ров даст повод к подозрению в каких-то неблаговидных на-мерениях; во втором — поставит в неприятное положение ца-ря, а в царице наживет врага. Коковцов посоветовал испро-сить аудиенцию у императрицы и передать письма ей — без свидетелей, из рук в руки.

Макаров согласился, но затем передумал. Ему было ясно, что государыня, скорее всего, уничтожит письма, ничего не скажет государю, и тот даже не узнает о высокоценной услуге своего министра! Макаров решил все же обрадовать подарком самого Николая.

«По собственному его Макарова рассказу, — завершает этот эпизод Коковцов, — государь побледнел, нервно вынул письма из конверта и, взглянувши на почерк императрицы, сказал: „да, это не поддельное письмо“, а затем открыл ящик своего стола и резким, совершенно непривычным ему жестом швырнул туда конверт. Мне не оставалось ничего другого, как сказать Макарову: «зачем же вы спрашивали моего совета, чтобы поступить как раз наоборот, теперь ваша отставка обес-печена“»25. Чтобы придти к такому заключению, не надо было обладать пророческим даром Распутина.

Между тем, скандал перешел с альковного уровня на цер-ковный.

Приват-доцент Московской духовной академии Новоселов, специалист по сектантству, собрал материалы, доказывавшие близость проповедей и поведения Распутина к хлыстовской ереси, и обвинил Священный синод и церковное руководство в потворстве сектантству.

Макаров приказал изъять брошюру Новоселова из про-дажи, но этим только подлил масло в огонь. Газета «Голос Москвы» поместила статью Новоселова, в которой тот повто-рил основные положения своей брошюры. На газету был на-ложен крупный штраф, а номер — конфискован.

«Эти репрессии имели, однако, обратное действие, — сви-детельствовал председатель Государственной Думы М. В. Род-зянко. — Брошюра Новоселова и номер газеты в уцелевших экземплярах стали покупаться за баснословные деньги, а в газетах всех направлений появились статьи о Распутине и о незаконной конфискации брошюры; печатались во всеобщее сведение письма его бывших жертв, прилагались фотографии, где он изображен в кругу своих последователей. И чем больше усердствовали цензура и полиция, тем больше писали и пла-тили штрафы»26.

Группа депутатов Думы во главе с Гучковым подала запрос о «незакономерных» действиях правительства. В текст запро-са была включена статья Новоселова в полном объеме, и она стала достоянием всей страны, ибо Запрос был официальным документом Думы, его напечатали чуть ли не все газеты в обе-их столицах и на местах.

«Верховная власть была поставлена лицом к лицу с необхо-димостью решить безотлагательно вопрос: быть или не быть Распутину, — писал М. В. Родзянко. — Всякому было ясно, что борьба распутинского кружка с Россией должна была разре-шиться победой или поражением той или другой стороны. Си-лы, однако, были неравные. На стороне Распутина стояла во-левая и властная императрица Александра Федоровна, имев-шая подавляющее влияние на своего августейшего супруга, и поддержанная придворной камарильей, хорошо знавшей, че-го она хочет. А в лагере противников царила нерешитель-ность, опасение энергичным вмешательством разгневить вер-хи и отсутствовало объединение, потому что не помнили глав-ного — блага России»27.

В борьбу за удаление Распутина были втянуты многочис-ленные родственники государя, двор императрицы-матери Марии Федоровны. Она приглашала к себе премьер-министра Коковцова, председателя Думы Родзянко и выслушивала ужа-сы о художествах «старца».

«Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя. Она искренне верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастье», — го-рько обливаясь слезами, говорила императрица-мать Ко-ковцову, и он назвал ее слова «пророческими»28.

Однако, если верить Родзянко, это он внушал ей: «Госу-дарыня, это вопрос династии. И мы, монархисты, больше не можем молчать»29.

 

И снова вопрос: «А что же царь?»

В его восковой душе и ватном мозгу, как всегда, проис-ходило перетягивание каната. Его разрывало на части, шата-ло из стороны в сторону. Все зависело от того, какая из ко-манд в данный конкретный момент тянет сильнее.

Волевая августейшая супруга требовала от безвольного ав-густейшего супруга ответить на запрос Думы ее роспуском. Но Коковцов пугал непредсказуемыми последствиями, а Родзян-ко, шумно демонстрировавший свою преданность престолу, просил принять для личного доклада, и государю было нелов-ко распустить Думу, даже не выслушав ее председателя.

Прием состоялся, и августейший супруг должен был битых два часа, тоскливо глядя в окно, выслушивать разъяснения о том, какую угрозу монарху и монархии представляет близость к трону «грязного хлыста».

Если верить Родзянко, то его доклад произвел столь силь-ное впечатление, что «государь почти не прикасался к еде за обедом, был задумчив и сосредоточен»30. А на следующий день распорядился: «Пусть он Родзянко из Синода возьмет все секретные дела по этому вопросу о сектантстве Распути-на, хорошенько все разберет и мне доложит. Но пусть об этом пока никто не будет знать»31.

Безмерно польщенный секретным поручением, Родзянко тотчас придал ему широкую огласку. Он привлек к делу Гуч-кова и ряд других лиц — из числа самых ярых разоблачителей Распутина. Александра Федоровна стала принимать контрме-ры. Она засылала к председателю Думы своих эмиссаров, пе-редававших ее повеление прекратить расследование и вернуть дело в Синод. Но тучный председатель Думы стоял, как скала, заявляя, что только сам государь может отменить свое пору-чение. Он подготовил новый доклад, «окончательно» уничто-жавший Распутина, но повторно государь его не принял — под предлогом готовящегося отъезда на лето в Ливадию. Причина же была в том, что волевая супруга усилила нажим, да и вооб-ще разговоры с напористым председателем Думы государю были тягостны. Впрочем, он тяготился разговорами о Распу-тине со всеми, кто не считал старца святым.

Стало ему тягостно и с Коковцовым после того, как тот вы-нужденно принял Распутина, а затем доложил, что старец произвел на него крайне негативное впечатление, напомнив «типичных представителей сибирского бродяжничества, с ко-торыми Коковцов встречался в начале своей службы в пе-ресыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых „не помнящих родства“, которые скрывают свое прошлое, запят-нанное целым рядом преступлений, и готовы буквально на все во имя достижения своих целей»32. Коковцов посоветовал Распутину (не приказал, как годом раньше Столыпин, а толь-ко посоветовал) уехать из Петербурга.

Тот и сам решил уехать на время. Он сознавал, что нахо-дится в эпицентре скандала; если об отъезде его попросит сам царь, то ему уже нельзя будет вернуться. Но царице он пре-поднес дело так, что премьер его заставляет уехать. Премьер попал к ней в немилость.

Как ни сторонился Коковцов всего, что касалось Распутина, долго выдержать такую линию было невозможно. Чем более высокий пост занимал чиновник, тем скорее он должен был определиться: либо он за Распутина и должен плясать под его дудку, либо он его враг. А значит, и враг царицы.

 

Удалив Макарова с поста министра внутренних дел, госу-дарь поставил на его место черниговского губернатора Н. А. Маклакова, который в своей губернии отличился только тем, что восстановил против себя земство. Зато он был «любим-цем» князя Мещерского, и тот делал ему карьеру. На ауди-енцию к государю Маклаков явился с бантом Союза русского народа в петлице, держался бодро, а представленный наслед-нику, изобразил влюбленную пантеру, чем очень развеселил мальчика. Вопрос о его назначении был решен. Никаких дан-ных к тому, чтобы возглавить важнейшее министерство, он не имел, на что Коковцов почтительно указал государю. Доба-вил, что ему будет трудно сработаться со ставленником князя Мещерского, с которым он расходится по всем основным во-просам. Но государь его успокоил:

– Вот вы увидите, какого послушного сотрудника я приго-товил вам в лице Маклакова.

Новый министр внутренних дел с каждой неделей входил все больше в фавор. К верноподданническим докладам он не-пременно приберегал забавные истории. Он умел их расска-зывать так, что сдержанный государь хохотал до слез. После доклада его непременно приглашали к завтраку, и он очень веселил великих княжон и государыню шутовскими выходка-ми. Само собой понятно, что он был другом Распутина и полу-чил высокий пост с его одобрения.

Он действительно стал послушным сотрудником, но не Ко-ковцова, а … Щегловитова. Он активно взялся за полицейское обеспечение всего того произвола, который позволял двигать в нужном направлении «ритуальное» дело Бейлиса, ради чего он творил беззакония с еще большим энтузиазмом, чем до не-го Макаров, а до Макарова – Столыпин. Почему же эта гран-диозная провокация провалилась?

Прежде всего, потому, что против средневекового мракобе-сия восстала общественность. В деле Бейлиса она увидела по-пытку ослепить народ племенной ненавистью и под разгул «патриотических» страстей похоронить остатки гражданских свобод, дарованных в 1905 году, но с тех пор постоянно уреза-емых. На защиту Бейлиса встала русская интеллигенция. Из писем и дневников видных деятелей той эпохи (Александра Блока, Александра Куприна, Зинаиды Гиппиус) известно, на-сколько сильным у некоторых из них было личное нерасполо-жение к евреям. Не ради инородцев они выступили против су-дилища над Бейлисом, а ради самой России. Как вспоминал П.Н. Милюков, «высшая точка общественного негодования была достигнута, когда вся неправда режима, все его насилие над личностью воплотилось в попытке сосредоточить на лице невинного еврея Бейлиса обвинение против всего народа в средневековом навете – употреблении христианской крови. Нервное волнение захватило самые глухие закоулки России, когда, в течение 35 дней сентябрь-октябрь 1913-го развора-чивалась в Киеве, при поощрении или прямом содействии властей, гнусная картина лжесвидетельства, подкупленной экспертизы, услужливых прокурорских усилий, чтобы выр-вать у специально подобранных малограмотных крестьян-присяжных обвинительный приговор. Помню тревожное ожидание этого приговора группой друзей и сотрудников, со-бравшихся вечером в редакции “Речи”. Помню и наше тор-жество, когда темные русские крестьяне вынесли Бейлису оп-равдательный приговор»33.

А как реагировал на дело Бейлиса старец Распутин? В ма-териалах о нем я не нашел указаний на то, чтобы он сказал хоть слово в пользу ритуального обвинения евреев или про-тив него. Похоже, что он и его окружение были настолько по-глощены улаживанием скандалов, вызываемых его похожде-ниями, что главное общественное событие, будоражившее страну больше двух лет, ими просто не было замечено. Пра-вда, есть указание на то, что когда, после оправдания Бейлиса, черносотенцы вознамерились воздвигнуть памятник Андрею Ющинскому с надписью «Убиенный от жидов», Распутин по-советовал царю этого не допустить, чтобыне возбуждать но-вый скандал. Однако личная непричастность старца к делу Бейлиса не отменяет того факта, что оно стало одним из са-мых ярких симптомов распутинщины. Оно показало, что сис-тема власти поражена гангреной и стремительно разлагается.

Казалось бы, инстинкт самосохранения должен был под-толкнуть кперемене курса, к тому, чтобы не изолировать власть от общества, а пойти на сближение с ним. Но для этого у власти должны были стоять люди, способные на смелые и разумные решения. Увы, таких не было, и само появление их становилось все менее вероятным. Власть лишь сильнее заку-сывала удила, приближая собственное падение.

«По делу Бейлиса, – итожил Милюков, – на печать были наложены 102 кары – в том числе шесть редакторов аресто-ваны. 120 профессиональных и культурно-просветительских обществ были закрыты или не легализованы. В Петербурге мне с Шингаревым запрещено было сделать доклад избира-телям о Четвертой Думе, а в Москве такое же собрание вновь избранных членов Думы к.д. Щепкина и Новикова было за-крыто полицией. Закрыто было полицией и юбилейное засе-дание в честь пятидесятилетия “Русских ведомостей”, и банкет по тому же поводу. Мне были запрещены лекции по балкан-скому вопросу в Екатеринодаре и Мариуполе. Это – только отдельные эпизоды из целого ряда подобных. Все это вместе напоминало предреволюционные настроения и полицейскую реакцию на них 1905 года»34.

Государственная машина была уже настолько разболтана, люди, толпящиеся у трона, настолько погрязли в распутин-щине, что ни довести до «победного» конца мракобесное дело Бейлиса, ни сделать надлежащие выводы из его провала, они не могли.

 

Отношения царского правительства с Думой продолжали осложняться. Дошло до того, что октябристы, то есть партия власти, перешли почти в прямую оппозицию. По свидетель-ству председателя Думы Родзянко, на съезде партии октяб-ристов «Гучков в блестящей речи обрисовал внешнее и вну-треннее положение политики России. Он говорил о том, что надо одуматься, что Россия накануне второй революции и что положение очень серьезное и правительство неправильной своей политикой ведет Россию к гибели»35.

В резолюции съезда давался следующий наказ депутатам Думы:

«Парламентской фракции Союза 17 октября как его органу, наиболее вооруженному средствами воздействия, надлежит взять на себя неуклонную борьбу с вредным и опасным на-правлением правительственной политики и с теми явлениями произвола и нарушения закона, от которых ныне так тяжко страдает русская жизнь. В парламентской фракции должны быть использованы в полной мере все законные способы пар-ламентской борьбы; как то: свобода трибуны, право запросов, отклонение законопроектов и отказ в кредитах»36.

Лидер кадетов Милюков подтверждал:

«Среди своих верных он Гучков чеканит новую эффект-ную формулу отказа от своей прежней деятельности: „Мы вы-нуждены отстаивать монархию против тех, кто является есте-ственными защитниками монархического начала, церковь — против церковной иерархии, армию — против ее вождей, ав-торитет правительственной власти — против носителей этой власти“. И он же диктует городскому съезду его заключитель-ную резолюцию об угрозе стране тяжкими потрясениями и гибельными последствиями от дальнейшего промедления в осуществлении реформ 17 октября»37.

Конечно, кадет Милюков всем этим не доволен: по его мнению, октябристы полевели недостаточно, их оппози-ционные настроения в Думе «быстро сходили на нет». Но ничто не демонстрирует так наглядно тот факт, что власть восстанавливала против себя даже те слои общества, которые еще недавно служили ее опорой.

Коронованный революционер, ведомый своей августейшей супругой, полностью порабощенной Распутиным, снова при-вел страну к краю пропасти. На этот раз отсрочить падение в нее могло только чудо. И оно произошло.

Началась мировая война.

 

15 (28) июня 1914 года в сербском городе Сараево был убит наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фер-динанд, а на следующий день в далеком сибирском селе По-кровское, — тяжело ранен приехавший на побывку в родное гнездо Григорий Распутин. Два террористических акта, раз-деленные расстоянием в половину земного шара, но почти со-впавшие по времени, оказались роковыми для дальнейших судеб России и мира.

Описывая обстоятельства покушения на Распутина, его дочь Матрена сообщает, что Григорию Ефимовичу принесли телеграмму от царицы с просьбой немедленно вернуться в Пе-тербург. Он пошел отбить ответную телеграмму, чтобы следом и выехать, но его остановила укутанная в платок нищенка. Пока он рылся в кармане, выуживая монету для подаяния, она выхватила из-под полы длинный острый нож и ударом снизу вверх пропорола ему живот.

Террористку звали Хиония Гусева. По версии Матрены Распутиной, она никогда прежде не встречала ее отца, личных мотивов у нее быть не могло. Она была подослана врагами Распутина, действовала совместно с журналистом Давидсо-ном, выслеживавшим передвижения старца от самого Петер-бурга38. Но книга Матрены — одна из самых «распутинских» во всем распутиноведении. Более правдоподобна другая вер-сия: Хиония — одна из многих жертв Распутина, которая дове-рилась его «святости», а после изгнания «блудного беса» по-шла по рукам, заразилась сифилисом и к моменту покушения уже была обезображена тяжелой болезнью. Основной мотив ее преступления — месть за свою загубленную жизнь. Третья версия, не отвергающая, а дополняющая вторую: сообщником Хионии был иеромонах Илиодор. Он не отрицал знакомства с нею, называл ее своей «духовной дочерью» и характеризовал как «девицу — умную, серьезную, целомудренную и трудо-любивую». По его словам, она была «начитана очень в свя-щенном писании, и на почве этой начитанности она кое-где немного заговаривалась»39. Воспламененная ненавистью к «ложному пророку», Хиония просила Илиодора благословить ее на кровавый подвиг. Он уверял, что благословения не дал, а, напротив, пытался удержать ее от греха человекоубийства40. Так ли это, вряд ли когда-нибудь будет выяснено.

Результатом покушения Гусевой стало то, что вернуться в Петербург по призыву царицы старец не смог. Более того, с быстротою молнии распространилась весть о его гибели, что вызвало бурю ликования в Думе и во всей стране. Весть оказалось преувеличенной.

Пока старец в Тюменской больнице выкарабкивался с того света, Европа сползала в пропасть войны. С больничной кой-ки он слал телеграммы, «умоляя государя не затевать войну, потому что с войной будет конец России и им самим царст-вующим особам и положат до последнего человека»41. Выру-бова лично передала одну из таких депеш царю. Тот принял телеграмму с глухим раздражением, а, по другой версии, даже разорвал на мелкие кусочки.

События на Балканах не раз уже приводили Россию на грань войны «за славянское дело», хотя мало кто понимал, в чем, собственно, оно состоит. Освобождаясь от владычества Турции, малые балканские народы тотчас вступали в борьбу друг с другом, а это открывало калитку в их задний двор для Австрии. Россия бряцала оружием, но к войне готова не была. В 1910 году роковое развитие событий предотвратил Столы-пин, в 1912-м — Коковцов. В 1914-м (премьером был «вынутый из нафталина» Горемыкин) отчаянную попытку остановить царя предпринял Витте. Давний сторонник континентального союза (Франции-Германии-России), он понимал, что война между ними может привести только к гибели. Но Витте был ненавистен слабому и лукавому самодержцу и повлиять на события не мог. Если у кого был шанс остановить его, то толь-ко у Распутина. Старец был убежден, что, будь он в тот момент в Петербурге, войны бы не допустил. Так это или нет, прове-рить невозможно. История не знает альтернативных вариан-тов, она сразу пишется набело.

Согласно доминирующему мнению, Первая мировая война открыла путь к революции. Такова основополагающая конце-пция советской историографии; из нее исходил и Солжени-цын, когда начинал раскрутку «Красного колеса» с августа 1914 года.

Между тем, внутреннее положение России было таково, что война отодвинула революционный взрыв, а не прибли-зила его. После позорного провала дела Бейлиса и распу-тинских скандалов власть находилась в глухой изоляции от страны и общества. Грозно нарастало забастовочное движе-ние, сопровождавшееся массовыми демонстрациями под красными флагами, с пением революционных песен. За пер-вые четыре месяца 1914 года, суммировала газета «Русские ведомости», в России бастовало 447 тысяч рабочих — против 95 тысяч за такой же период 1913 года, тоже далеко не спо-койного42.

Но наиболее важным признаком надвигающегося взрыва был не сам по себе рост рабочего движения, а солидарность с ним почти всех слоев общества. Даже съезд промышленников, словно для намеренного посрамления марксистской ортодок-сии, поддержал рабочее движение. В телеграмме на имя пре-мьера Горемыкина съезд указал, что забастовки вызваны при-чинами, которые лежат «вне сферы действия торговли и про-мышленности». «Власть борется с рабочим движением сред-ствами, которые промышленники не могут одобрить. Задача промышленности — ввести рабочее движение в должные рам-ки и смягчить его, а не обострять; между тем, правительство в своей борьбе с рабочими знает один лишь лозунг, держится одного лишь принципа: хватай!» — говорили делегаты съез-да43.

Правительство насаждает «повсеместный администра-тивный произвол», «создает недовольство и глубокое бро-жение в широких и спокойных слоях населения»44, — конста-тировала резолюция Государственной Думы, принятая боль-шинством в две трети голосов, то есть ее поддержали не толь-ко революционные партии, не только умеренная кадетская оппозиция, но и партия октябристов.

«Наше объединенное правительство лишено творческих сил и государственного понимания… На одно только у объ-единенного правительства хватает энергии и страсти — на борьбу с обществом, — мотивировал резолюцию умеренный депутат-прогрессист Ефремов45. — Земства и города всячески стесняются, школы и суд разрушаются. На права народного представительства Думы ведется систематический поход. Только в этом правительство объединено, только в этом, здесь оно действует последовательно… Антагонизм различных ве-домств во всем, что не касается борьбы с обществом, интриги сановников, своеволия местных властей, вмешательства союз-нических Союза русского народа организаций и прикрыва-ющихся религиозным мистицизмом развратных проходимцев Распутин, вмешивающихся в назначение высших должност-ных лиц и в управление государством, — все это служит яс-ным показателем разложения и анархии власти»46.

Обстановка грозно напоминала 1905 год, причем станови-лась все более накаленной. С начала июля на Путиловском за-воде начались волнения в знак солидарности с бастовавшими бакинскими нефтяниками, беспорядки перекинулись и на другие предприятия.

«4-го июля, с утра, в течение дня, прекратили работу ра-бочие фабрично-заводских предприятий и типографий, в чис-ле около 60 000 человек, причем большая часть из них, выйдя на улицу, пыталась петь революционные песни и по пути сле-дования снимать с работ небастующих еще рабочих, но чина-ми полиции демонстранты были немедленно рассеиваемы», — писала газета «Ранее утро»47.

В столкновениях с полицией было убито несколько чело-век; их похороны вылились в еще более грозные демонстра-ции. Когда против демонстрантов вызывали казаков, демон-странты не разбегались, а строили баррикады.

Забастовки протеста охватили многие предприятия Моск-вы, Харькова, Варшавы; в Риге бастовало 40 тысяч рабочих, восемь тысяч — на верфи в Николаеве. Волнения охватили крестьянство, остававшееся по преимуществу безземельным и малоземельным.

Но вот — объявлен манифест о войне, и, словно по волшеб-ству, революционные выступления превращаются в патриоти-ческие манифестации. Улицы запружены народом, но вместо красных флагов над толпами развеваются государственные, вместо революционных песен звучит «Боже, царя храни!»; с балконов и с возвышений раздаются пламенные речи, но не «долой самодержавие!», а в защиту «братьев-славян». Пред-седатель Думы Родзянко, смешавшись с толпой, с изумлением узнавал, что она состоит в основном из тех самых рабочих, ко-торые только что «ломали телеграфные столбы, переворачи-вали трамваи и строили баррикады»48. «Аграрные и всякие волнения в деревне сразу стихли в эти тревожные дни, и как велик был подъем национального чувства — красноречиво свидетельствуют цифры: к мобилизации явилось 90 % всех призываемых, явились без отказа и воевали впоследствии на славу. Настроение было далеко не революционное, а чисто патриотическое и воодушевленное»49.http://www.tinlib.ru/istorija/vmeste_ili_vroz_sudba_evreev_v_rossii_zametki_na_poljah_dilogii_a_i_solzhenicyna/p1.php - n_420#n_420

Лидер кадетов Милюков и вся его партия без колебаний выступили за войну. Более того, в поддержку войны высту-пили наиболее авторитетные лидеры революционной эми-грации – Плеханов, Кропоткин и другие. Бурцев вернулся в Россию, чтобы лично участвовать в борьбе с врагами отечест-ва, но был арестован и отправлен в ссылку. Ленин в Цюрихе заклеймил «социал-предателей», но большевистские лидеры в самой России, зная доминирующие настроения рабочих, растерянно мялись и не знали, каких лозунгов держаться…

Я далек от мысли, что война была развязана с сознатель-ным расчетом — остановить революционный подъем, как это безуспешно пытался сделать Плеве десятью годами раньше. Тут был не расчет, а инстинкт самосохранения власти, и он сработал безошибочно. Войну в Европе, в непосредственной близости от жизненных центров страны, население воспри-няло иначе, чем далекую японскую.

Непонятно было только одно — какова цель войны? Ми-люков, считавшийся специалистом по иностранной политике, и в особенности — по Балканам, пытался дать «общее пони-мание смысла войны, ее значения для России, ее связи с рус-скими интересами, на чем предстояло объединить русское общество». Он написал об этом сотни статей, которые «могли бы составить несколько томов», а добился только ироничного прозвища Милюков-Дарданелльский50. Вот ради чего русский мужик должен был покинуть родную хату, мерзнуть в транше-ях, кормить своим немытым телом тифозную вошь. Вот для чего предстояло ему погибнуть или остаться калекой, вот для чего надо было осиротить целое поколение детей, в конец ра-зорить и без того бедствовавшую русскую деревню, заморить голодом и холодом города, поставить на карту само существо-вание России! Ради Дарданелл!

Ввязавшись в небывалую по масштабам войну, страна не только не сумела определить своей национальной цели, но под мудрым руководством неунывающего военного министра Сухомлинова она оказалась ужасающе неподготовленной. Правда, по его оптимистическим подсчетам, армия была всем обеспечена сверх головы — на шесть месяцев! А поскольку война должна была закончиться раньше, то беспокоиться бы-ло не о чем.

Похоже, что так считал и великий князь Николай Никола-евич, назначенный главнокомандующим. Патронов войска не жалели, снарядов не берегли, чем и обеспечивались относи-тельные удачи первых месяцев. Правда, армия генерала Сам-сонова, уверенно двинутая в Восточную Пруссию, попала в окружение и погибла; зато австрияков русские войска вытес-нили из Галиции, вторглись в австрийскую часть Польши. По-тери были велики, но с этим командование не считалось: лю-дишек в России хватало. Вот боеприпасы и снаряжение быст-ро истощались, а пополнений почти не поступало.

Уже в ноябре 1914 года главнокомандующий вызвал в став-ку Родзянко и взмолился: «Я в безвыходном положении, ар-мия без сапог, помогите!»

Срочно требовалось четыре миллиона пар сапог. Много это или мало? Для казенных предприятий, на которые только и ориентировалось правительство, то было непосильное бремя, но не для частной промышленности. Всего-то и дела — со-брать съезд представителей общественных организаций, об-судить положение и распределить заказы по предприятиям в зависимости от их реальных возможностей. Но когда Родзян-ко обратился к министру внутренних дел Н. А. Маклакову за официальным разрешением на проведение съезда, тот отве-тил:

«Я не могу дать вам разрешение на созыв такого съезда; это будет нежелательной и всенародной демонстрацией в том направлении, что в снабжении армии существуют непорядки. Кроме того, я не хочу дать этого разрешения, так как, под ви-дом поставки сапог, вы начнете делать революцию»51.

Правительство оказалось неспособным обеспечивать фронт оружием, боеприпасами, продовольствием; но, как со-бака на сене, не позволяло мобилизовать на это дело общест-венные организации и частную промышленность.

«При поездке моей в Галицию на фронт, весной 1915 года, я был свидетелем, как иногда отбивались неприятельские ата-ки камнями, и даже было предположение вооружить войска топорами на длинных древках», — писал Родзянко52.

Фронт был прорван, началось беспорядочное отступление, враг вторгся на территорию России. Участились случаи, когда русские солдаты сдавались в плен – без боя, целыми ротами и батальонами, порой массовые сдачи принимали характер эпи-демии. Как констатировал еще в январе 1915 года командую-щий северо-западным фронтом генерал Н.В. Рузский, «к при-скорбию, случаи добровольной сдачи в плен среди нижних чинов были и бывают, причем не только партиями, как со-общаете Вы, но даже целыми ротами»53. Известный историк М.К. Лемке, чьи военные дневники составили том более 800 страниц, приводит немало примеров того, как командование пыталось бороться с этой эпидемией. Вот выразительный фрагмент приказа по IV армии от 4 июня 1915 г.:

«Приказываю также: всякому начальнику, усмотревшему сдачу наших войск, не ожидая никаких указаний, немедленно открывать по сдавшимся огонь из орудий, пулеметный и ру-жейный»54.

Но это – для внутреннего употребления. Для города и ми-ра требовались иные виновники поражений, найти их оказа-лось проще простого. Протопресвитер российской армии и флота отец Георгий Шавельский не без иронии писал:

«Если в постигших нас неудачах фронт обвинял Ставку и военного министра, Ставка — военного министра и фронт, во-енный министр валил все на великого князя, то все эти обви-нители, бывшие одновременно и обвиняемыми, указывали еще одного виновного, в осуждении которого они проявляли завидное единодушие: таким „виноватым“ были евреи»55.

«Завидное единодушие» трансформировалось в действия:

«В виду развившегося шпионажа со стороны евреев, не-мецких колонистов и разного рода пришельцев, главноко-мандующий армиями Юго-Западного фронта приказал…»: «Воспрещаю прибытие в крепостной район лиц иудейского вероисповедания, выселяемых по военным надобностям из Курляндской, Лифляндской и Ковенской губерний и вообще из района военных действий…» «На основании телеграммы Сувалкского губернатора предписываю немедленно выселять поголовно всех евреев, находящихся в Гмине…» «Главно-командующий приказал приостановить массовое выселение евреев из пунктов не районов военных действий значит, и из тыловых районов высылали. Евреям, выселенным из таких пунктов, главнокомандующим разрешено возвратиться в мес-то своего жительства под ответственность заложников, непра-вительственных раввинов и богатых влиятельных евреев». «Верховный главнокомандующий признает поголовное высе-ление евреев крайне затруднительным и вызывающим много нежелательных осложнений. Главнокомандующий допускает применение поголовного выселения только в исключитель-ных случаях и считает необходимым взять заложников из не-правительственных раввинов и богатых евреев с предупреж-дением, что в случае измены со стороны еврейского населе-ния заложники будут повешены»56.

Понятно, что при таком отношении командования, на местах не было недостатка в актах насилия и грабежа по от-ношению к беззащитному еврейскому населению. Вот свиде-тельство генерала М.Д. Бонч-Бруевича:

«Когда я подъехал к особнячку, около него, окруженные подвыпившими казаками, толпились испуганные евреи, ве-роятно хасиды, судя по бородатым лицам, люстриновым дол-гополым сюртукам и необычной формы “гамашами” поверх белых нитяных чулок. Было их человек двадцать.

– Кто это, спросил я, подозвав к себе казачьего урядника.

– Так что, вашскородие, шпиёны!..

– Как же они шпионили? – все еще ничего не понимая, заинтересовался я.

– Так что, вашскородь, провода они резали. От телефону, сказал казак. На ногах он стоял очень нетвердо, потное лицо его лоснилось.

– А ты видел, как они резали? – уже сердито спросил я.

Как ни мало я был в Галиции, до меня дошли уже рассказы о бесчинствах казаков в еврейских местечках и городишках. Под предлогом борьбы с вездесущими якобы шпионами каза-ки занялись самым беззастенчивым мародерством и, чтобы хоть как-то оправдать его, пригоняли в ближайший штаб на-смерть перепуганных евреев»57.

Колоритно свидетельство академика Даниила Заболот-ного, известного бактериолога и эпидемиолога, о его встрече с командующим юго-западного фронта генералом А. А. Бруси-ловым. Ученый посетовал на то, что для задуманных экспери-ментов ему нужны обезьяны, но их трудно доставать, на что генерал «серьезно спросил: „А жиды не годятся? Тут у меня жиды есть, шпионы, я их все равно повешу, берите жидов“». «И не дожидаясь моего ответа, — продолжал ученый, — по-слал офицера узнать: сколько имеется шпионов, обреченных на виселицу. Я стал доказывать его превосходительству, что для моих опытов люди не годятся, но он, не понимая меня, го-ворил, вытаращив глаза: „Но ведь люди все-таки умнее обезь-ян, ведь если вы впрыснули человеку яд, он вам скажет, что чувствует, а обезьяна не скажет“. Вернулся офицер и доложил, что среди арестованных по подозрению в шпионаже нет евре-ев, только цыгане и румыны. „И цыган не хотите? Нет?Жаль“»58.

Тысячи еврейских семей, с детьми и стариками, больными и беременными были изгнаны из своих домов и высланы во внутренние губернии, для чего даже пришлось отменить пре-словутую черту оседлости. Появление огромного числа бежен-цев — бездомных и нищих — сказывалось на условиях жизни местного населения, и без того нелегких, что вело к уже и по-нятному ожесточению против непрошеных гостей. Не эти об-стоятельства заставили власти прекратить массовые депорта-ции, а полная дезорганизация транспорта. Фронт страдал от этого куда больше, чем от мнимого еврейского шпионства.

 

Умный и ироничный протопресвитер Георгий Шавельский ядовито описывает, как припеваючи жила Ставка в то самое время, когда армия истекала кровью. Великий князь Николай Николаевич непременно почивал после обеда. Он пекся о сво-ем здоровье и никогда не разрешал шоферу вести автомобиль со скоростью больше 25 верст в час, дабы не приключилось какой неосторожности. И окружил он себя сворой лощеных адъютантов, от скуки гонявших голубей под его окнами. Под стать ему был другой Николай Николаевич – начальник гене-рального штабаЯнушкевич. Единственное его достоинство, отмеченное протопресвитером, состояло в том, что он созна-вал свою некомпетентность и в военно-стратегическую работу генерального штаба не вмешивался, переложив ее на подчи-ненного ему генерала Данилова. Собственный боевой пыл он тратил на создание дымовой завесы вокруг военных просче-тов и неудач, а когда скрывать их стало невозможно, — на по-иски виновных. Ими и были объявлены евреи.

Что касается ироничного протопресвитера, то он не видел резона осложнять свою сладкую жизнь в Ставке, открывая во-енные действия против двух Николаев Николаевичей? Да пропади они пропадом, эти евреи! Не хотят, чтобы их — всех чохом — обвиняли в трусости и шпионстве, так пусть не чис-топлюйствуют и принимают крещение!

Но если казенный духовник армии и флота умыл руки, то отношение подлинных духовных лидеров России к гонениям на малый народ было иным. Передо мной литературный сборник «Щит», 1915 года издания59. Материалы в нем распо-ложены в алфавитном порядке авторов — за исключением двух последних, добавленных, когда сборник уже печатался.

 Вот авторский коллектив, как он представлен в оглав-лении: Л. Андреев, К. Арсеньев, М. Арцыбашев, К. Бальмонт, М. Бернацкий, акад. В. Бехтерев, В. Брюсов, С. Булгаков, И. Бунин, З. Гиппиус, М. Горький, С. Гусев-Оренбургский, Л. Добронравов, Кн. Павел Долгоруков, Вяч. Иванов, А. Калмы-кова, проф. М. М. Ковалевский, проф. Кокошкин, Ф. Крюков, проф. И. Боду-эн-де-Куртене, Е. Кускова, П. Малянтович, Вл. Соловьев, П. Соловьев, Ф. Сологуб, Теффи, Тихобережский псевдоним профессора Бехтерева, под которым он публико-вал свои стихи, Гр. А. Н. Толстой, Гр. И. И. Толстой, Т. Щеп-кина-Купер-ник, А. Федоров, С. Елпатьевский, Вл. Короленко. Это цвет тогдашней русской культуры и литературы. Пафос всего сборника наиболее концентрировано выразил Максим Горький:

«Ненависть к еврею — явление звериное, зоологическое — с ним нужно деятельно бороться в интересах скорейшего рос-та социальных чувств, социальной культуры. Евреи — люди, такие же как все, и — как все люди, — евреи должны быть свободны… В интересах разума, справедливости, культуры — нельзя допускать, чтобы среди нас жили люди бесправные; мы не могли бы допустить этого, если бы среди нас было раз-вито чувство уважения к самим себе… Но не брезгуя и не воз-мущаясь, мы носим на совести нашей позорное пятно еврей-ского бесправия. В этом пятне — грязный яд клеветы, слезы и кровь бесчисленных погромов… И если мы не попытаемся те-перь же остановить рост этой слепой вражды, она отразится на культурном развитии нашей страны пагубно. Надо пом-нить, что русский народ слишком мало видел хорошего и по-тому очень охотно верит в дурное… Кроме народа, есть еще „чернь“ — нечто внесословное, внекультурное, объединенное темным чувством ненависти ко всему, что выше его понима-ния и что беззащитно… „Чернь“ и является главным образом выразительницею зоологических начал таких, как юдофобст-во». Так писал Максим Горький60.

В новой травле евреев общество безошибочно разглядело неуклюжую попытку властей свалить вину за военные пора-жения с больной головы на здоровую. Что касается реального шпионажа (странно, если бы его не было), то он проводился врагом очень умело. Единственным разоблаченным шпионом высокого уровня оказался полковник С.Н. Мясоедов.

Скоропалительный военный суд приговорил его к смерт-ной казни, и он сразу же был повешен: чуть ли не из зала суда отправлен на виселицу. А затем, говоря словами британского историка Г. М. Каткова, «провели облаву по всей России. Аре-стовали жену Мясоедова, арестовали состоявшее главным об-разом из евреев как же без них! правление пароходной ком-пании, членом которого был Мясоедов, арестовали множество лиц, имевших деловые или вовсе случайные контакты с Мясо-едовым… После первого суда всех приговоренных к смертной казни казнили, а остальных судили во второй раз. И выноси-ли новые приговоры — к смертной казни, к тюремному зак-лючению»61.

Однако и это кровопускание было устроено вовсе не для коренения шпионажа. «Ставке нужен был суд над изменни-ком, чтобы изменой объяснить неудачи на фронте, и особенно поражение Десятой армии. Когда пришло сообщение о казни Мясоедова, стало уже известно, что армии не хватает оружия и боеприпасов, это и была главная причина отступления ле-том 1915 года»62. То есть и Мясоедов, на поверку, оказался еще одним козлом отпущения.

За два года до войны жандармского офицера Мясоедова, оказывавшего особые услуги военному министру, публично обвинял в шпионаже А. И. Гучков. Сухомлинов вступился за своего протеже и спас его от суда; Мясоедов дрался с Гучко-вым на дуэли, – словом, скандал был громкий. Мясоедову пришлось уйти в отставку. Когда началась война, его призва-ли в ополчение, но он напомнил о себе Сухомлинову, и с его помощью был направлен на фронт. Попал в агентурную раз-ведку Десятой армии, вскоре потерпевшей сокрушительное поражение. Так что новые обвинения Мясоедова прямо били по Сухомлинову.

Перепуганный военный министр, вместо того, чтобы пот-ребовать тщательного расследования дела, трусливо сдал «„этого негодяя“, отплатившего ему черной неблагодарно-стью». Такого признания только и ждал Янушкевич, технично увязавший «шпионаж» Мясоедова «с резкими жалобами на нехватку оружия и боеприпасов, а тут уж ответчиком, в конце концов, был сам Сухомлинов»63.

Историк Г.М. Катков в книге «Февральская революция» замечает: «В этой игре в кошки-мышки Сухомлинов выглядит недостойно и жалко. Он даже не пытался оспаривать голос-ловные обвинения Янушкевича, которые, помимо болезнен-ной шпиономании, отдавали антисемитизмом и садизмом»64.

Если учесть, что книга Каткова написана с монархических позиций, то его характеристика высокопоставленных скорпи-онов, грызущих друг друга у подножья трона в годину тяже-лейшей войны, выглядит особенно выразительно.

Раздув дело Мясоедова, генерал Янушкевич вынудил царя удалить незадачливого военного министра. И тотчас же долж-ен был об этом пожалеть. Новый военный министр генерал А.А. Поливанов, назначенный вопреки его известной близо-сти к Гучкову, увидев, в каком катастрофическом состоянии находятся дела, заявил в Совете министров, что «отечество в опасности» и больше всех в этом виноват генерал Янушкевич. Его поддержали другие министры — у них накопилось немало своих претензий к ставке. Обретя в лице Поливанова реши-тельного лидера, они потребовали удаления Янушкевича, в противном случае грозили коллективной отставкой. Премьер Горемыкин пытался внушить коллегам, что в самодержавном государстве они только покорные исполнители воли государя и никаких условий ему ставить не могут. Он намекал, что их «бунт» может привести совсем не к тому результату, какого они добивались. То был намек на «фактор Распутина».

Но Поливанов и поддержавшие его министры то ли не по-няли этого намека, то ли не придали ему значения. И были повергнуты в состояние шока, когда им было объявлено, что государь решил удалить из Ставки не только начальника шта-ба, но и Верховного — с тем, чтобы самому стать во главе вой-ска.

Начался заключительный этап агонии российского само-державия.

 

С великим князем Николаем Николаевичем-младшим, по-домашнему Николашей, императора связывали особые отно-шения. Будучи наследником престола, Николай служил под командованием Николаши и… страшно его боялся.

(Впоследствии он ему в этом признался, чем ввел в боль-шое смущение). Высокий, стройный, с зычным голосом и уверенными жестами, Николаша был, что называется, воен-ной косточкой — таким, каким хотел, но не мог быть сам Николай. Никто не сидел так молодецки в седле. Никто не умел так властно заставлять офицеров ходить по струнке. Никто не умел быть таким простым, грубым и аристократич-ным в одно и то же время. Никто не выглядел таким уверен-ным и решительным. Ни зависти, ни ревнивого чувства к Николаше у робкого наследника, а потом императора, не воз-никало: он спокойно признавал превосходство своего бывше-го «отца-командира», молча восхищался им.

Великий князь Николаша, со своей стороны, боготворил своего августейшего племянника.Полубоготворил, если по-нимать буквально. Как верноподданный и как мистик (фа-мильная черта Романовых), он вполне серьезно говорил, что хотя государь император не Бог, но он и не просто человек, а нечто среднее — полубожественное. Никаких выдающихся качеств у государя он не находил, но боготворил его, так ска-зать, из принципа — как помазанника Божьего. Государю льстило такое отношение. Даже после того, как Николаша, играя револьвером, заставил его подписать ненавистный Манифест 17 октября, он затаил злобу не на него, а на Витте.

Желая лишний раз угодить августейшей чете, великий князь Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич, вместе с их женами-черногорками, первые представили их величествам «святого старца» — чудодейственного целителя и ясновидца. Долго они сами пьянели от его туманных проро-честв. Секрет этого мистического пьянения объяснил сам Гришка: «Ты одно изречешь слово, а они нарисуют себе це-лую картину»65.

Скандальные похождения Гришки, в конце концов, развея-ли мистический туман: Николаевичи увидели его подлинное лицо. Но когда они попытались по-семейному предостеречь их величества, то только обеспечили себе ненависть царицы. Однако расположение императора к великому князю Никола-ше и после этого оставалось не поколебленным — насколько это вообще было возможно при его колебательном характере. Назначив Николашу главнокомандующим, государь наделил его диктаторскими полномочиями над армией и над губерни-ями прифронтовой полосы. Поскольку фронт должен был взаимодействовать с тылом, и интересы фронта были приори-тетными, то власть Николаши (и начальника генерального штаба Янушкевича) распространялась на все отрасли управле-ния, связанные с нуждами армии.

Оправившись после раны, нанесенной Хионией Гусевой, Распутин вернулся в столицу, патриотически переименован-ную из Петербурга в Петроград, и быстро сориентировался в новой обстановке. Из миротворца он превратился в сторон-ника «войны до победного конца». Верховному главнокоман-дующему он телеграфировал, что хочет посетить фронт, что-бы благословить войска. Николаша ответил кратко и вырази-тельно: «Приезжай, повешу!» Стало ясно, что им двоим на Олимпе власти слишком тесно. Распутин и царица сделали из этого свои выводы.

Пока с фронтов поступали победные реляции, нечего было и думать о том, чтобы пошатнуть положение великого князя Николаши. Тем более, что пошатнулось положение самого Гришки. О новых похождениях «святого старца», выглядев-ших особенно вызывающими на фоне войны, опять стали тру-бить газеты. Григорий Ефимович и Аннушка Вырубова без труда объяснили «маме», что это очередные происки врагов, мстящих святому человеку за его близость к «царям». Но ког-да пришлось объясняться с «папой», Гришка признал грех, оправдываясь тем, что грехи наши тоже угодны Богу: не сог-решишь, так не покаешься. «Папа» так осерчал, что даже нак-ричал на «старца» и запретил ему появляться в Царском Селе.

Неизвестно, как долго длилась бы эта опала, если бы не крушение поезда, в котором Аннушка Вырубова ехала из Цар-ского Села в Петербург. С переломанными ногами и бедрами, с разбитой головой и поврежденными внутренностями, она долго пролежала под обломками вагона, замерзая и истекая кровью. В больницу ее доставили в тяжелом состоянии, ее рвало кровью, она металась в бреду и повторяла только одну фразу: «Отец Григорий, помолись за меня».

Узнав о случившемся, Гришка примчался в Царское Село (на автомобиле графини Витте, потому что выделенный ему от царя автомобиль был из-за немилости отнят), вошел в больничную палату, раздвинул столпившихся у постели уми-рающей. Тут были ее мать, отец, царь, царица, великие княж-ны — некоторые всхлипывали. Гришка взял больную за руку и громким повелительным голосом сказал:

«Аннушка, проснись, поглядь на меня!»

И она открыла свои воловьи глаза, улыбнулась и сказала: «Отец Григорий, это ты? Слава Богу!» После чего снова усну-ла, но уже спокойным младенческим сном.

– Поправится! — сказал Гришка. Шатаясь, он вышел из палаты и от изнеможения рухнул в обморок. Так гласит леген-да.

Аннушка выжила, хотя осталась калекой и не расставалась с костылями; а Распутин после этого еще больше усилил свою власть над царицей, а через нее — над царем. Никакой «клеве-ты» на старца во дворце не хотели слышать. Все приближен-ные к царской семье, включая высших чинов министерства двора, дворцового коменданта, фрейлин императрицы, пели осанну «отцу Григорию».

Летом 1915 года товарищ министра внутренних дел и шеф корпуса жандармов генерал В. Ф. Джунковский вынужден был доложить его величеству о результатах дознания в Моск-ве, в связи со скандалом в ресторане «Яр». Согласно донесе-нию полковника Мартынова, «поведение Распутина приняло совершенно безобразный характер какой-то половой психопа-тии: он будто бы обнажил свои половые органы и в таком ви-де продолжал вести разговоры с певичками, раздавая некото-рым из них собственноручные записки с надписями вроде: „люби бескорыстно“». Развеселившийся старец похвалялся: «Этот кафтан подарила мне сама „старуха“, она его и сшила»; «Эх, что бы сама сказала, если бы меня сейчас здесь увидел-а!».

Я привел часть документа, опубликованного в книге Олега Платонова «Жизнь за царя (Правда о Григории Распутине)»66. Автор впервые ввел в оборот большое число архивных мате-риалов, но предвзятым отношением к публикуемым докумен-там в значительной мере обесценил свой труд. Всякую инфор-мацию, не подтверждающую святость Распутина, он дезавуи-рует как клеветническую, а носителей этой информации клей-мит как врагов России, масонов, заговорщиков и просто него-дяев. Его праведный гнев не ведает пределов. Так, дабы не оставить камня на камне от разоблачающей старца книги монаха-расстриги Илиодора (Труфанова), О. Платонов делает его… «большевиком-чекистом». Его якобы привлек в ЧК «сам Дзержинский», лично дававший ему «самые „деликатные“ (а значит, самые грязные и кровавые) поручения»67.

На какого читателя рассчитан этот бред?

ВЧК была создана в советской России в декабре 1917 года, а Труфанов бежал из царской России в 1914, в Норвегию, отку-да перебрался в США, где Дзержинский никогда не бывал.

Зачем понадобилась автору эта распутинщина?

Олег Платонов издал горы «трудов», разоблачающих иудо-масонский заговор против христианской цивилизации, — во всем причудливом разнообразии вариантов этого «заговора». Все они изданы под рубрикой «Терновый венец России». На некоторых из этих творений я кратко останавливался в книге «Растление ненавистью»68.

Житие Распутина изготовлено по той же методе, что и дру-гие творения О. Платонова. Многочисленные выписки из опубликованных и неопубликованных источников, частоколы библиографических и архивных ссылок, объемистые прило-жения, в которых перепечатывается историко-литературный хлам столетней и двухсотлетней давности, призваны придать работе вид научной основательности. Таково обрамление, упаковка. А внутри — псевдо-патриотическая труха. Цель кни-ги о Распутине — вызвать ненависть к евреям, масонам и иным врагам российской цивилизации, а реальный результат — глумление над Россией. Чего стоит само название книги, ставящее Гришку Распутина (Распутина!!) в один ряд с леген-дарным героем Иваном Сусаниным!

Полицейское донесение об инциденте в московском ресто-ране «Яр» О. Платонов объявляет сфальсифицированным по заданию жандармского генерала Джунковского, который до-ложил о нем царю не потому, что был обязан по должности, а потому, что был масоном и имел цель — погубить Россию и ее праведника. Однако, согласно автору, принадлежность Джун-ковского к масонству (истинная или мнимая – для нас неваж-но) раскрылась уже после революции, так что царь о его злов-редных кознях знать не мог и относился к нему с доверием. Тем не менее, результатом доклада Джунковского о непотреб-стве Распутина стала… отставка Джунковского. Снова сработа-ла чудодейственная сила старца!

Великий князь Николаша был более твердым орешком, но когда победные реляции с фронта сменились известиями о беспорядочном отступлении, Распутин и Александра Федо-ровна поняли, что пробил час рассчитаться и с ним.

Государыня стала внушать августейшему супругу, что во фронтовых неудачах виноват Верховный. И все потому, что он — враг «нашего Друга» и друг «наших врагов». Это «подтвер-дилось» тем, что когда пала Варшава и германские войска подступили к городу Слониму, а вблизи, в Жировицком мона-стыре, томился на положении узника епископ Гермоген, то великий князь отправил его в Москву, да еще подчеркнул свое почтение к его сану, выделив для переезда два отдельных ва-гона. «Папе» этот эпизод был поднесен как заигрывание с оппозиционными кругами, осуждавшими опалу популярного епископа. А дальше пошли разговоры о нелояльности велико-го князя, о подготовке им дворцового переворота. Кем-то, в провокационных целях, были отпечатаны тысячи экземпл-яров портрета главнокомандующего с подписью «Николай III».

Имея под рукой многомиллионное войско, Верховный мог сковырнуть императора одним движением пальца! Требова-лось срочно лишить его такой возможности. Но кого поста-вить на его место? Любой генерал на посту главнокомандую-щего будет столь же опасен! Словом, «папа» позволил «маме» и ее (их!) духовному руководителю убедить себя, что у него нет иного выхода, как взвалить на свои плечи еще и эту ношу!

Когда решение государя — еще не объявленное стране, но уже бесповоротное — было сообщено на заседании Совета министров, оно вызвало бурю эмоций. Министры не ждали столь радикальной перемены. Они добивались удаления толь-ко начальника штаба Янушкевича, надеясь, что на месте за-носчивого и бездарного генерала появится такой, с которым можно работать, а великий князь Николаша в роли главноко-мандующего их устраивал.

Военный министр Поливанов назвал решение государя «непоправимым бедствием». С ним согласились другие министры, имевшие собственный голос. Благодаря тому, что царю пришлось вслед за Сухомлиновым отстранить еще не-скольких наиболее одиозных министров — Щегловитова, Маклакова, Саблера (обер-прокурора Синода), – в правитель-стве появились независимые голоса (увы, ненадолго!). Новые министры понимали, хотя об этом не говорилось прямо, что роковое решение государя вызвано влиянием «темных сил».

Премьер Горемыкин предупреждал, «что любая попытка переубедить государя будет безуспешной: „Сейчас же, когда на фронте почти катастрофа, его величество считает священ-ной обязанностью русского царя быть среди войск и с ними либо победить, либо погибнуть. При таких чисто мистических настроениях вы никакими доводами не уговорите государя отказаться от задуманного им шага. Повторяю, в данном решении не играют никакой роли ни интриги, ни чьи-нибудь Распутина! влияния“»69.

Но для министров не было секретом, что сам Горемыкин — креатура Распутина, и ни на что, кроме угодничания перед те-ми, кто выше и сильнее его, он не способен.

Некоторые министры на ближайших верноподданниче-ских докладах пытались воздействовать на самого царя, но наталкивались на упрямое молчание. Тогда они, по словам Каткова, «сделали нечто неслыханное: подписали коллектив-ное письмо, в котором еще раз умоляли государя не совер-шать этот ужасный шаг, угрожающий царю и династии»70.

«Отчаянные попытки министров» Катков считает непонят-ными, но они более, чем понятны. Великий князь Николай Николаевич, как кадровый военный высокого ранга, разби-рался в своем деле лучше, чем государь, так что принятие им-ператором верховного командования не сулило фронту ниче-го хорошего. Ответственность же за новые поражения ложи-лась непосредственно на государя, то есть каждая военная неудача становилась прямым ударом по престижу его власти, и без того крайне шаткой. А, главное, занимаясь фронтом, государь должен будет меньше внимания уделять тылу, а это вело к еще большему вмешательству царицы и ее «старца».

Сформировавшийся в Думе «Прогрессивный блок» согла-сился поддержать правительство, но поставил условие: оно должно состоять из лиц, «пользующихся доверием общества». Речь шла не о подотчетности правительства Думе, а только о том, чтобы к власти были призваны люди, известные стране и чем-то себя зарекомендовавшие.

Министры, готовые сотрудничать с Думой, стали намекать на необходимость смены премьера. «Правительство, опираю-щееся на доверие населения, — ведь это нормальный государ-ственный порядок», — говорил Поливанов. Горемыкин пред-лагал вместо перемен в Совете министров распустить Думу.

Государь дал согласие на образование «министерства дове-рия», но его решение тотчас было перерешено.

Как писал В.И. Гурко, Распутину Россия «обязана и тем, что осенью 1915 года государь изменил принятое им решение и, вместо призыва к власти лиц, пользовавшихся доверием общественности, уволил от должностей всех министров, для общественности приемлемых»71.

О каком «министерстве доверия» можно было говорить, если во главе пирамиды власти стоял уже не вечно колеблю-щийся государь, и не его железная леди, и даже не наш Друг Григорий Распутин, а его… гребешок!

Да, когда Совет министров в полном составе явился по вы-зову государя в Ставку, чтобы изложить перед ним свои раз-ногласия, государыня срочно настрочила ему письмо-инст-рукцию. Он должен перед встречей с министрами причесаться гребешком, подаренным «нашим Другом», отчего сойдет на него Божеская мудрость, твердость и благодать. Это он и сде-лал, чтобы потом доложить супруге: гребешок действительно выручил — встреча прошла благополучно; он всех примирил и дал указание, чтобы дальше работали дружно и не «бунто-вали». Это не помешало отправить затем в отставку мини-стров, которые «пользовались доверием».

Зачем министры и генералы, когда старец «имел ночное видение» о том, что нужно «начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо, а то германцы там твердо зася-дут на всю зиму, что будет стоить много крови».

Олег Платонов, цитирующий это письмо царицы, находит, что «многие военные советы Распутина… были, как правило, очень удачны». Ну, а по части гражданского управления его советы были просто бесценны! Как в условиях войны, разру-хи, бесконтрольного печатания бумажных денег (побоку золо-тое обеспечение рубля, введенное Витте и поддерживавшееся изо всех сил его антагонистом Коковцовым!), как в этих усло-виях сдержать инфляцию? Оказывается, нет ничего проще! «Наш друг думает, — наставляет царица царя, — что один из министров должен был бы призвать к себе нескольких глав-ных купцов и объяснить им, что преступно в такое тяжелое время повышать цены, и устыдить их»72.

Вот и решение вопроса, над которым лучшие экономисты мира бьются по сей день. Устыди «главных купцов», и все ста-нет на место! Потешайся после этого над кремлевским мечта-телем, который провидел будущее, в котором кухарка станет управлять государством. Такое светлое будущее уже было реализовано в прошлом! Государством управлял замечатель-ный кухар!

«Царствование Николая II превращалось таким путем в принципе в то самое, что утверждал еще в 1765 году фельд-маршал Миних: „Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, — говорил Миних, — что оно управ-ляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует“. Возвести это положение в догму суждено было Николаю II. Не на основании какой-либо системы или вперед намеченного плана и не в путях преследования твердо опре-деленных целей стремился он править великой империей, а как Бог ему в каждом отдельном случае „на душу положит“», с горькой издевкой писал В.И. Гурко73.

Судьбе, однако, угодно было дать российскому самодержа-вию еще один, теперь уже последний шанс. С осени 1915 года фронт стабилизировался. Это не имело отношения к приня-тию царем верховного командования, но было прямо связано с удалением Янушкевича. Вместе с великим князем он был отправлен на второстепенный Кавказский фронт, а начальни-ком штаба стал генерал М.В. Алексеев. Вот это назначение меняло дело: фактическое руководство войсками перешло в руки профессионала высокого класса.

Не менее важным было то, что, не пойдя на создание ми-нистерства доверия, царь вынужден был пойти на сотрудни-чество с общественностью. Было разрешено то, что раньше считалось крамолой. В работу по обеспечению фронта вклю-чилось земство, промышленные союзы, общественные орга-низации. Заработали военно-промышленные комитеты. К фронту двинулись эшелоны с винтовками, патронами, сна-рядами, продовольствием, обмундированием. Материальные ресурсы страны еще не были исчерпаны. Наступление врага было остановлено, а в летнюю кампанию 1916 года русским удалось перейти в контрнаступление на юго-западном фронте (Брусиловский прорыв).

Но административная часть руководства оказалась в руках распутинской клики, то есть нравственно неполноценных, разложившихся казнокрадов, рвавшихся к постам, званиям и жирному государственному пирогу. С невероятной быстротой происходили смены министров. Предлагая «папе» кандида-тов на высокие должности, «мама» признавала только один критерий: «любит нашего Друга». Ну, а кто его любит, и кто не любит, подсказывал сам Распутин. Хитрый мужик не всег-да действовал прямо. Через Вырубову и других своих ставлен-ников он внушал царице нужную мысль, а потом одобрял «ее» решение.

«Относительно преувеличения влияния Распутина ныне, после опубликования писем императрицы к государю, гово-рить не приходится, но нельзя согласиться и с тем, что глав-ный вред произошел от разоблачения той роли, которую играл при дворе этот зловещий, роковой человек, — писал В. И. Гурко. — Нет, вред им приносимый, был непосредствен-ный. Ведь ему Россия обязана тем, что правящий синклит в последний, распутинский период царствования становился все непригляднее и вызывал к себе, благодаря своей близости к этому человеку, и отвращение, и возмущение»74.

Чем больше в человеке было лакейского пресмыкательст-ва, готовности на любую низость и подлость, тем легче ему было втереться в доверие государыне, государю и святому старцу. Иные качества не играли никакой роли. Так, экзарх Грузии Питирим (П. В. Окнов) был поставлен митрополитом Петроградским и Ладожским, хотя перед назначением отк-рылось, что он — «человек сомнительной нравственности», то есть гомосексуалист, состоявший в связи со своим секретарем Осипенко. Ничего более постыдного, как священнослужитель, впавший в содомский грех, в те времена невозможно было во-образить, а тем более — для людей религиозных, чтивших Священное писание. Но Распутину был удобен Питирим. Питирим взял в столицу и своего секретаря Осипенко, кото-рый стал связующим звеном между ним и «старцем» (сам митрополит тщательно скрывал, что знается с Распутиным).

Концентрированным воплощением распутинщины стал тандем Хвостов-Белецкий. Старец провел их на посты мини-стра и товарища министра внутренних дел. А. Н. Хвостов из-давна стремился к «высшей власти», но путь к ней был тернист. В 1911 году, когда он был нижегородским губернато-ром, Распутин приезжал его «смотреть». После убийства Сто-лыпина царь хотел поставить его министром внутренних дел, но этому воспротивился Коковцов — он в тот момент был нуж-нее. Хвостов заключил, что его дело не выгорело из-за того, что он не очень почтительно принимал Распутина, ион ре-шил исправиться.

Чтобы быть поближе к старцу и вообще к верхам, Хвостов в 1912 году выставил свою кандидатуру в Четвертую Думу и, злоупотребляя положением губернатора, добился избрания. В Думе он занял место на самом правом депутатском фланге и был так активен, что стал лидером фракции правых. Во дво-рец он являлся с бантом Союза русского народа в петлице – это нравилось. Но, главное, он сумел заключить с Распутиным своего рода договор о взаимопомощи и взаимных услугах. Для еще большего укрепления своего положения он — с помощью того же Распутина — провел в свои заместители С. П. Белецко-го.

Белецкий сыграл особенно грязную роль за кулисами про-цесса Бейлиса. Он служил связующим звеном между властью и главарями черной сотни, через него шли секретные выпла-ты Маркову Второму и другим деятелям того же пошиба. Нес-мотря на это, Белецкий застрял на посту начальника Департа-мента полиции, а потом и вовсе был сослан в сенат. Его ахил-лесовой пятой была совестливая жена. Она не жаловала Рас-путина, заставляя и мужа держаться от него в стороне.

Но карьерные соображения перевесили, и Белецкий, по секрету от жены, стал обхаживать Распутина. Очень скоро это принесло вожделенные дивиденды.

О том, что представлял собой этот тандем, лучше всего рас-сказать словами О. Платонова, хотя его текст мне придется сопроводить ремарками.

«Хвостов и Белецкий — два классических афериста и про-ходимца, рожденных разложением высших слоев государст-венного аппарата, — пишет автор „Жизни за царя“. — Такие люди, как они, были не единичны в то время. В жизни их интересовала только карьера, а где и с кем ее делать, их не волновало. Держа нос по ветру, они могли представлять себя ярыми сторонниками и патриотами России и вместе с тем находиться в постоянном контакте с самыми темными анти-русскими силами: масонами, кадетами, большевиками».

Соглашаясь в основном с этой характеристикой, я должен поправить О. Платонова относительно «антирусских» сил. Главной такой силой в то время была Германия. Кадеты сто-яли на патриотических позициях «войны до победного кон-ца», в которой, между прочим, погиб сын Милюкова, добро-вольно пошедший на передовую по настоянию отца, тогда как призванный в армию сын Распутина отсиживался в тылу. В масоны О. Платонов записывает всех, кого хочет, а с больше-виками у Хвостова и Белецкого возникли «контакты» уже после Октября 1917-го. Они оказались в большевистском зас-тенке и оба были расстреляны.

«Хвостов был способен на любую подлость и низость, — продолжает автор Жития Распутина. — Он мог лебезить и пре-смыкаться перед людьми, от которых зависела его карьера, и вместе с тем вести против них самые гнусные интриги. Когда был обед по случаю назначения Хвостова министром внутрен-них дел (которым он был обязан Распутину), то Хвостов отка-зывался есть, пока Распутин его не благословит. Тогда тот его благословил, а Хвостов поцеловал ему руку».

«Назначая Хвостова и Белецкого руководить министерст-вом внутренних дел, царь и царица рассчитывали, что они по-ложат конец кампании лжи и клеветы против Распутина (Хвостов и Белецкий их в этом заверяли). Об этом государы-ня говорит в своем письме от 20 сентября 1915 года».

Так вот в чем царь и царица видели основную задачу мини-стерства внутренних дел: в ограждении старца от нападок! Кто же за кого отдал жизнь, старец за царя, или царь и царица поплатились собственной жизнью и жизнью своих детей — ес-ли не за Распутина, то из-за него!

Хвостов метил в премьеры, с тем, чтобы министром внут-ренних дел сделать Белецкого. Когда распутинская клика про-двинула Штюрмера, они решили отделаться от старца. Техни-чески это было просто: именно их филеры вели наблюдение за Распутиным и охраняли его. Но в этом состояла и главная трудность, ибо, в случае убийства старца, их обвинили бы, как минимум, в попустительстве и халатности. Белецкий понял, что играет с огнем, поэтому покушения роковым образом не удавались. А затем Белецкий донес на Хвостова. Старец и ца-рица вышвырнули обоих.

Но те, кто пришел им на смену, оказались не лучше. Может быть, они не были столь коварны по отношению к старцу, но их некомпетентность, алчность и бездарность были такими же.

Становилось ясно, что распутинщина — это не отдельные личности, в которых ясновидящий старец мог ошибиться, а система. Страна шла к катастрофе, это понимали все, кто только способен был что-либо понимать. Все — кроме царя и «облепившей» его распутинской клики во главе с царицей. Кто только и как только не пытался пересилить эту страшную силу!

В Ставку приезжает великий князь Николай Михайлович, рисует перед Николаем картину приближающегося краха, умоляет поговорить о том же с самыми доверенными людьми, оставляет памятную записку… Но — возмущенная реакция Александры Федоровны, и все остается без перемен.

Император проводит два дня в Киеве с императрицей-матерью. Она рыдает, обливается слезами, прося что-то сде-лать для спасения страны и династии. И снова Александра Федоровна реагирует с возмущением.

Государя осаждают со всех сторон с такими же предостере-жениями, но тщетно. Даже протопресвитер Шавельский, столь ценивший личное спокойствие и благополучие, решил-ся поговорить с государем начистоту. Воспоминания его хоро-шо передают атмосферу тех судьбоносных недель.

«Решаясь на беседу с государем, я сознавал, что делаю на-сколько ответственный, настолько же лично для себя опасный шаг. Но сознание необыкновенной остроты данного момента и массы соединенных с ним переживаний сделали меня со-вершенно бесчувственным и безразличным в отношении собственного благополучия….

— Ваше величество! — начал я, — Я четыре дня пробыл в Петрограде и за это время виделся со многими обществен-ными и государственными деятелями. Одни, узнав о моем приезде, сами ко мне поспешили, к другим я заезжал. Все это — честные, любящие вас и Родину люди.

— Верю! Иные к вам не поехали бы, — заметил государь.

— Так вот, все эти люди, — продолжал я, — обвиняют нас, приближенных ваших, называя нас подлыми и лживыми ра-бами, скрывающими от вас истину.

— Какие глупости! — воскликнул государь.

— Нет, это верно! — возразил я. — Не стану говорить о дру-гих, скажу о себе. В докладах о поездках по фронту и вообще в беседах с вами приятное я всегда вам докладывал, а о непри-ятном и печальном часто умалчивал. Дальше я не хочу навле-кать на себя справедливое обвинение, и, как бы вы не отнес-лись к моему докладу, я изложу вам голую правду. Знаете ли вы, ваше величество, что происходит в стране, в армии, в Ду-ме?… Там в отношении правительства нет теперь ни левых, ни правых партий, — все правые и левые объединились в одну птию, недовольную правительством, враждебную ему… Вы знаете, что в Думе открыто назвали председателя совета ми-нистров Штюрмера вором, изменником и выгнали его вон… Гроза надвигается… Если начнутся народные волнения — кто поможет вам подавить их? Армия? На армию не надейтесь! Я знаю ее настроение — она может не поддержать вас. Я не хо-тел этого говорить, но теперь скажу: в гвардии идут серьезные разговоры о государственном перевороте, даже о смене дина-стии… Пора, ваше величество, теперь страшная. Если разра-зится революционная буря, она может всё смести: и динас-тию, и, может быть, даже Россию. Если вы не жалеете России, пожалейте себя и свою семью. На вас и на вашу семью ведь прежде всего обрушится народный гнев. Страшно сказать: вас с семьей могут разорвать на клочки…

— Неужели вы думаете, что Россия для меня не дорога? — нервно спросил государь.

— Я не смею этого думать, — ответил я, — я знаю вашу лю-бовь к Родине, но осмеливаюсь сказать вам, что вы не оцени-ваете должным образом страшной обстановки, складываю-щейся около вас, которая может погубить и вас, и Родину. Пока от вас требуется немного: приставьте к делу людей чест-ных, серьезных, государственных, знающих нужды народные и готовых самоотверженно пойти на удовлетворение их!»75

Испугавшись собственной смелости, отец Георгий стал просить у государя прощения за то, что осмелился обеспоко-ить столь неприятным разговором. Он заверял, что руководст-вовался самыми лучшими побуждениями. Государь благода-рил и просил всегда так поступать. А вскоре Шавельскому пе-редали, что императрица, узнав о разговоре, возмутилась: «И ты его слушал!»; на что Николай отреагировал, как заводная кукла: «Еще рясу носит, а говорит мне такие дерзости».

Шавельский был не первым и не последним, кто подал го-сударю сигнал тревоги.

Приехал в Ставку по делам своего второстепенного фронта великий князь Николай Николаевич. Государь встретил его с прохладцей, но вполне корректно. Николаша не выдержал, заговорил о главном, а затем передал разговор Шавельскому:

«„Положение катастрофическое, — говорю я ему. — Мы все хотим помочь вам, но мы бессильны, если вы сами не поможе-те себе. Если вы не жалеете себя, пожалейте вот этого, что ле-жит тут“, — и я указал ему на соседнюю комнату, где лежал больной наследник. „Я только и живу для него“, — сказал го-сударь. — „Так пожалейте же его! Пока от вас требуется одно: чтобы вы были хозяином своего слова и чтобы вы сами пра-вили Россией“. Государь заплакал, обнял и поцеловал меня. Ничего не выйдет! — помолчав немного, с печалью сказал великий князь и безнадежно махнул рукой. — Все в ней, она всему причиной…». И еще раньше он твердил Шавельскому: «Дело не в Штюрмере, не в Протопопове и даже не в Распу-тине, а в ней, только в ней»76.

Чтобы устранить ее, надо было устранить его, а решиться на это было очень непросто. Политическая и государственная элита пребывала в состоянии психологической сшибки. Изме-на государю, присяге в условиях войны была равносильна измене своему долгу, родине, всему святому, что было в чело-веческой душе. С другой же стороны, государь сам изменял родине, долгу и самому себе! В этом состоянии сшибки родил-ась паллиативная идея — избавить страну не от никчемного го-сударя, а от его никчемности, от его злого гения-искусите-ля Гришки Распутина.

О том, кто и как привел в исполнение этот замысел, я гово-рить не буду, — об этом слишком хорошо известно. Скажу только, что как бы ни было отвратительно это злодеяние, все-таки оно совершилось из патриотических (без кавычек!) побу-ждений.

Но связанные с ликвидацией Гришки иллюзии быстро раз-веялись. Распутинщина оказалась шире, глубже, масштабнее Распутина, она его пережила, хотя и ненадолго. Место ясно-видца при дворе пытался занять полоумный Протопопов, сов-мещая роли старца и его ставленника; когда его полоумия не-доставало, государыня и ее верная подруга Аннушка черпали недостающее на могиле Распутина, где подолгу каждый день молились. Говоря словами В. И. Гурко, «для всех и каждого было совершенно очевидно, что продолжение избранного го-сударыней и навязанного ею государю способа управления неизбежно вело к революции и к крушению существующего строя»77.

Больше не оставалось сомнений: спасти страну и армию может только устранение самого коронованного революцио-нера.

ЧастьIII 

Распад  империи

 

 

И у преддверия могилы 
Вдохни в уста Твоих рабов
 
Нечеловеческие силы
 
Молиться кротко за врагов.

С.С. Бехтеев78

 

 

 


Заговор обреченных


Февраль 1917

 

В сумбурных, непоследовательных, многословных, напы-щенных воспоминаниях М. В. Родзянко запечатлен трагич-ный, бьющий по сердцу эпизод:

«После одного из докладов, помню, государь имел особен-но утомленный вид.

— Я утомил вас, ваше величество?

— Да, я не выспался сегодня — ходил на глухарей… Хорошо в лесу было.

Государь подошел к окну (была ранняя весна). Он стоял молча и глядел в окно. Я тоже стоял в почтительном отдале-нии. Потом государь повернулся ко мне:

— Почему это так, Михаил Владимирович. Был я в лесу сегодня… Тихо там и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…»79

Николай едва выносил Родзянко: считал его бестактным, назойливым, принимал его редко и только при крайней необ-ходимости, с трудом выслушивал его многословные, напы-щенные и всегда неприятные предостережения — тем более неприятные, что по сути-то они были верными! И, при всей своей замкнутости, вдруг обнажил перед совершенно чуждым ему человеком нечто самое сокровенное. Родзянко замечает: «кто так чувствует, не может быть лживым и черствым». К этому нельзя не добавить, что тот, кто так говорит, должен быть бесконечно одиноким, растерянным и несчастным.

22 февраля 1917 года государь император, по срочному вызову начальника генерального штаба М. В. Алексеева, от-правился из Царского Села в Ставку, располагавшуюся в Могилеве. Он не подозревал, что государем уже не вернется.

Алексеев сам только что вернулся в Могилев — после трех-месячного лечения в Крыму.

Зачем в Ставке так срочно понадобился царь, если все дела решались без него, а его присутствие в основном всех тяготи-ло?

Задавшись таким вопросом, исследователь февральских событий Г. М. Катков нашел вполне определенные свидетель-ства: «государь выехал по телеграфной просьбе генерала Алексеева, не зная, в чем именно заключается спешное дело, требующее его присутствия» (курсив мой – С.Р.)80. Более того, оказалось, что никаких срочных дел его в Ставке не ожи-дало. Катков, вполне логично, ставит этот факт в связь с пока-заниями Гучкова в Следственной комиссии Временного пра-вительства о намерении «захватить императорский поезд по дороге между Петроградом и Могилевым»81.

Был ли Алексеев в прямом сговоре с Гучковым? Не утверж-дая этого наверняка, Катков приводит данные о том, что на-чальник генерального штаба и председатель военно-промыш-ленного комитета имели не только официальные контакты, но вели секретную переписку.

О наличии заговора еще более ясно говорят контакты Председателя земского союза князя Г. Львова (будущего пер-вого премьер-министра Временного правительства), через городского голову Тифлиса А. И. Хатисова, с великим князем Николаем Николаевичем. Вернувшись на новый (1917-й) год из Москвы, Хатисов, от имени князя Львова, сообщил, что Николая II намечено свергнуть с престола, царицу отправить в монастырь или выслать за границу, а императором провоз-гласить его, великого князя Николашу, – но при условии, что он установит конституционную форму правления. Выслушав это, по-видимому, не очень его удивившее предложение, ве-ликий князь попросил время подумать. На следующий день, в присутствии генерала Янушкевича, он ответил отказом.

Объяснил это тем, что не уверен, поймет ли такой перево-рот «мужик» и поддержит ли армия.

Никаких прав на престол у Николая Николаевича не было, он это сознавал. Похоже, что он был чуть ли единственным во всей правящей элите, кто серьезно относился к юридической стороне вопроса о перемене власти. Хатисов уведомил князя Львова условной телеграммой: «Госпиталь открывать нель-зя»82.

По долгу воинской присяги и просто верноподданного, великий князь обязан был немедленно донести государю о сделанном ему предложении. Он этого не сделал, и, видимо, заговорщики имели основания этого не опасаться. Не донес и генерал Янушкевич, от которого великий князь не имел сек-ретов.

Необходимость устранить Николая для спасения страны от революции и от военного поражения к началу 1917 года стала убеждением почти всей правящей элиты. Насколько это убеж-дение было справедливо, отдельный вопрос, но оснований для него было достаточно.

Вот как описывал обстановку в стране председатель Госу-дарственной думы Родзянко:

«Совершенно ясно, что вся внутренняя политика, которой неуклонно держалось императорское правительство с начала войны, неизбежно и методично вела к революции, к смуте в умах граждан, к полной государственно-хозяйственной разру-хе.

Довольно припомнить министерскую чехарду.

С осени 1915 года по осень 1916 года было пять на самом деле шесть министров внутренних дел: князя Щербатова сменил А. Н. Хвостов, его сменил Макаров, Макарова А. А. Хвостов старший дядя А. Н. Хвостова и последнего Протопо-пов. На долю каждого из этих министров пришлось в сред-нем около двух с половиной месяцев управления На самом деле, меньше; Родзянко забыл, что три месяца пост министра внутренних дел занимал Штюрмер, совмещая его с постом премьера. Можно ли говорить при таком положении о серь-езной внутренней политике. За это же время было три воен-ных министра: Поливанов, Шуваев и Беляев. Министров зем-леделия сменилось четыре: Кривошеин, Наумов, граф Боб-ринский и Риттих. Правильная работа главных отраслей госу-дарственного хозяйства, связанного с войной, неуклонно пот-рясалась постоянными переменами. Очевидно, никакого тол-ка произойти от этого не могло; получался сумбур, противоре-чивые распоряжения, общая растерянность, не было твердой воли, упорства, решимости и одной определенной линии к победе.

Народ это наблюдал, видел и переживал, народная совесть смущалась, и в мыслях простых людей зарождалось такое ло-гическое построение: идет война, нашего брата, солдата, не жалеют, убивают нас тысячами, а кругом во всем беспорядок, благодаря неумению и нерадению министров и генералов, которые над нами распоряжаются и которых ставит царь»83.

 Конечно, это свидетельство пристрастное: Родзянко, как один из участников переворота, завершившегося катастро-фой, задним числом оправдывал свои действия.

Но вот взгляд с другой стороны. На допросе в Следствен-ной комиссии Временного правительства последний царский министр внутренних дел Протопопов показал:

«Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производи-тельность страны — на громадную убыль… пути сообщения — в полном расстройстве… Двоевластие (ставка и министерство) на железных дорогах привело к ужасающим беспорядкам… Наборы обезлюдели деревню, остановили землеобрабатываю-щую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы, пополнялось это пленными и наемным трудом персов и китайцев…. Общий урожай в России превышал пот-ребность войска и населения; между тем система запрета вы-возов — сложная, многоэтажная, — реквизиции, коими злоу-потребляли Вот откуда берет начало практика продразвер-сток времен военного коммунизма!, и расстройство вывоза создали местами голод, дороговизну товаров и общее недо-вольство… Многим казалось, что только деревня богата; но товара в деревню не шло, и деревня своего хлеба не выпуска-ла. Но и деревня без мужей, братьев, сыновей и даже подрост-ков тоже была несчастна. Города голодали, торговля была задавлена, постоянно под страхом реквизиций. Единствен-ного пути к установлению цен — конкуренции — не сущест-вовало… Таксы развили продажу „из-под полы“, получилось „мародерство“, не как коренная болезнь, а как проявление недостатка производства и товарообмена… Армия устала, недостатки всего принизили ее дух, а это не ведет к победе»… «Упорядочить дело было некому. Всюду было будто бы на-чальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но направляющей воли, плана, системы не было и не могло быть при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля над работой министров. Верховная власть… была в плену дурных влияний и дурных сил. Движения она не дава-ла. Совет министров имел обветшавших председателей, кото-рые не могли дать направления работам Совета… Работу захватили общественные организации, они стали „за власть“ вместо власти, но полного труда, облеченного законом в форму, они дать не могли»84.

О том, что творилось в армии, весьма осведомленный Родзянко, при всей своей приверженности к пышной патри-отической риторике, свидетельствовал:

«Я не хочу порочить нашу доблестную армию, а тем более доблестнейшее офицерство, которое кровью своею стяжало себе неувядаемую, бессмертную, всемирную славу, но спра-ведливость требует указать, что симптомы разложения армии были заметны и чувствовались уже на второй год войны. Так, например, в период 1915 и 1916 гг. в плену у неприятеля было уже около 2 миллионов солдат, а дезертиров с фронта насчи-тывалось к тому же времени около полутора миллионов чело-век. Значит, отсутствовало около 4 миллионов боеспособных людей, и цифры эти красноречиво указывают на известную степень деморализации армии.

По подсчету, сделанному одним из членов Государствен-ной Думы, получилось такого рода соотношение: число убит-ых из состава солдат выразится 15 %, но по отношению к офи-церству этот процент выразится цифрой 30 %, а раненых еще больше.

Процентное отношение пленных ко всему солдатскому сос-таву выражается цифрой около 20 %, между тем как по отно-шению к офицерам этот процентное обозначение выражается 3 %. Дезертиров офицеров не было вовсе…

Пополнения, посылаемые из запасных батальонов85, при-ходили на фронт с утечкой 25 % в среднем, и, к сожалению, было много случаев, когда эшелоны, следующие в поездах, останавливались в виду полного отсутствия состава эшелона, за исключением начальника его, прапорщиков и других офи-церов»86.

Родзянко продолжал: «Кроме этого, я должен с большим огорчением констатировать, что далеко не всегда распоряже-ния высшего командного состава были на высоте своего поло-жения. Так, например, было с блестяще подготовленной, бле-стяще начатой и имевшей в начале успех операцией прорыва на Стоходе. Когда, под командованием генерала Брусилова, совершен был глубокий прорыв, и наши войска в начале име-ли крупный успех, этой операцией не было достигнуто постав-ленных целей и, главным образом, потому, что распоряжения командного состава не всегда обеспечивали успешные дейст-вия доблестных наших частей.

Я был на месте этих боев и знаю, что в силу недостаточной артиллерийской подготовки и не выполненных своевременно других условий — я говорю это со слов специалистов и участ-ников боев, — например, гвардейский корпус, пополненный блестяще за время своего отдыха в тылу, потерял до 60 % сво-его состава вследствие неумелого командования, полного отсутствия воздушной разведки (на весь гвардейский корпус было, кажется, только четыре аэроплана) и других причин… Кампания могла и должна была быть окончена тогда же пол-ной победой, именно тогда, в этот период начавшегося наи-лучшего снабжения армии людскими пополнениями и пред-метами боевого снабжения: почетный и славный мир мог быть куплен ценой этих жертв и этого последнего напряже-ния народной энергии, а между тем этого-то достигнуто не было»87.

23 февраля, на следующий день после отъезда государя из Петрограда в Ставку по вызову генерала Алексеева (словно этого только и ждали), в столице начались волнения и забас-товки, которые нарастали с каждым днем. Тысячи, затем де-сятки и сотни тысяч демонстрантов требовали хлеба (в связи с перебоями в снабжении столицы мукой), а затем появились и политические лозунги: «Долой самодержавие!», «Земли и воли!» Интересно отметить, что ни большевики, ни меньше-вики, ни эсеры этих выступлений не организовывали и не воз-главляли. Напротив, они пытались их предотвратить, счи-тая преждевременными и чуть ли не спровоцированными властями для того, чтобы их разгромить.

Первые два дня в Ставке Николай не имел представления о грозном нарастании событий, так как получал успокоитель-ные послания и от Протопопова, и от начальника Петроград-ского военного округа генерала Хабалова, и от плохо осведом-ленной царицы. 26 февраля, когда до него, наконец, дошло, что события приняли угрожающий оборот, он дал Хабалову телеграмму:

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Авст-рией».

Приказ выполнен не был, сколько-нибудь серьезных попы-ток его выполнить тоже не было. Любопытная подробность: в столице стояли лютые морозы, и на ночь демонстранты расхо-дились по домам; но власти не использовали ночные затишья, чтобы установить контроль над стратегическими пунктами го-рода и подавить волнения.

Похоже, что беспорядки в столице, если не были напрямую спровоцированы властями, то молчаливо ими поощрялись. Они давали основание генералу Алексееву «на коленях» мо-лить государя о введении конституционной формы правле-ния. Такие же пожелания слали по телеграфу командующий Северным фронтом Рузский и командующий Юго-западным фронтом Брусилов. В самой Ставке Алексеева поддерживали все генералы. Не отвечая, по своему обыкновению, ни «да», ни «нет», государь только поощрял наращивание давления, хотя уступать не собирался. Он вызвал генерала Н. И. Ивано-ва, которого считал особо преданным престолу и себе лично, и приказал возглавить карательную экспедицию в столицу, сняв с фронта наиболее надежные части. «Прощаясь с императо-ром, генерал Иванов еще раз попробовал затронуть вопрос о конституционных уступках, но получил уклончивый ответ»88.

Результатом уклончивости государя стала уклончивость «преданного» генерала. Н.И. Иванов задержал свой отъезд из Ставки почти на сутки.Снятые с фронта кавалерийские пол-ки, поступившие в его распоряжение, до столицы не дошли. Объясняли это тем, что они выходили из подчинения и «бра-тались» с рабочими. С.П. Мельгунов, детально изучивший ход тех судьбоносных событий, информацию о том, что «войска, посланные на усмирение бунта, переходят на сторону револю-ции», назвал «ложной»89.

Николаю не терпелось вернуться в Царское Село, но необ-ходимость двинуть войска кратчайшим путем к Петрограду давала повод искусственно затягивать отправление двух им-ператорских поездов, а затем пустить их кружным путем: через Смоленск, Вязьму и Лихославль к Николаевской (мос-ковско-петроградской) железной дороге.

Поздно вечером, еще до отбытия царских поездов, в Ставку позвонил великий князь Михаил Александрович и предложил свою «помощь»: если государь соизволит отречься от престо-ла, то пусть не беспокоится, — он, Михаил, готов стать реген-том при несовершеннолетнем императоре Алексее. Кажется, до этой минуты никто еще не ставил перед Николаем вопроса об отречении! Он сухо поблагодарил брата за неуместную инициативу.

В пять часов утра 28 февраля два царских поезда отошли, наконец, от Могилева, а во второй половине дня маршрут их снова был изменен: от станции Бологое их направили на Псков, где, как было сказано, штаб Северо-Западного фронта – командующий генерал-адъютант Н.В. Рузский – возьмет их под свою защиту.

«Защита» обернулась неофициальным, но явным арестом императора.

Как записал в дневнике генерал-квартирмейстер Северно-го фронта Болдырев, «решается судьба России… Пскову и Руз-скому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль… Здесь, в Пскове, окутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что могло быть сделано вовремя…»90.

Капкан захлопнулся. Катков, так же тщательно изучивший материалы, как и Мельгунов, рисует драматическую картину:

«Переговоры между императором и Рузским затянулись до поздней ночи с 1 на 2 марта. Они несколько раз прерывались, в частности — мрачным обедом, во время которого, как обы-чно, политические темы не затрагивались. Во время переры-вов Рузский ждал в императорском поезде, беседуя с встрево-женными придворными. Их шокировала его точка зрения, в которой они видели вольнодумство, граничащее с изменой. Рузский не смог удержаться и сказал, что предостерегал от принятого политического курса, упомянув при этом, что во влиянии Распутина видит одну из главных причин всех бед. В какой-то момент его спросили, что же, по его мнению, надо теперь делать, и он, как будто, отвечал: „Сдаться на милость победителя“»91.

Но почему — как будто? Катков словно бы не уверен в том, что Рузский занял столь жесткую позицию. Однако Мельгунов подчеркивает, что этот ответ командующего фронтом зафик-сирован в дневниках и воспоминаниях всех свитских, которые оставили письменные свидетельства. Разночтения состоят только в том, что «каждый из них относит слова Рузского к разным моментам»92.

«„Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной Думой и давать те реформы, которые тре-бует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большее значение. Им управлялась Россия“… — с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский. После разгово-ра с Рузским мы стояли все потрясенные и как в воду опущен-ные. Последняя наша надежда, что ближайший к столице главнокомандующий Северным фронтом поддержит своего императора, очевидно, не осуществится», записал в дневнике один из свитских генералов, историограф Д. Н. Дубенский93.

Больше всех негодовал адмирал К. Д. Нилов. «Он, задыха-ясь, говорил, что этого предателя Рузского надо арестовать и убить… Только самые решительные меры по отношению к Рузскому, может быть, улучшили бы нашу участь», записал с его слов генерал Дубенский94. Однако протест Нилова ограни-чивался… замкнутым пространством его купе. В прошлом он был «любимцем» князя Мещерского, благодаря его протек-ции попал в свиту и был лакейски предан государю – ровно до тех пор, пока это было ему выгодно и безопасно. Из своего ку-пе он не выходил до окончания драмы.

Миллионная армия Северного фронта стояла в непосред-ственной близи от Петрограда. На фронте было зимнее за-тишье, и во всей стране — относительное спокойствие. То был не 1905 год, когда войско застряло на Дальнем Востоке, про-мышленность и транспорт были парализованы всеобщей за-бастовкой, а над необъятными просторами сельской России стелился дым от горевших помещичьих усадеб. Положение теперь было качественно иным: очаг смуты был локализован. Однако, вместо того, чтобы употребить силу для водворения порядка в столице, генерал Рузский, как он вспоминал впос-ледствии, продолжал «уговаривать» государя.

«Надо заметить, — уточняет Катков, — что слова Рузского о том, что он „уговаривал“ государя, могут ввести в заблужде-ние. На самом деле он просто не дал императору никакого выбора: план Алексеева-Родзянко он представил как единст-венную возможность»95.

Между тем, Алексеев из Ставки снова прислал «совет» ца-рю даровать конституционную форму правления и прилагал текст манифеста.

«Нет сомнения, что телеграмма Алексеева была решаю-щим моментом акции», пишет Катков, но в данном случае он торопит события. На самом деле, удалившись для подписания манифеста, Николай вернулся с другим текстом. В нем гово-рилось о назначении Родзянко премьером, но ключевых слов о «правительстве, ответственном перед Думой», не было. Рузский его решительно забраковал.

Еще два часа продолжалось выкручивание рук. А когда нужный текст был, наконец, подписан, Рузский, словно изде-ваясь над бессильным самодержцем (а, скорее, чтобы обезопа-сить себя), стал лицемерно выспрашивать, сделал ли тот вы-бор по собственной самодержавной воле и не пожалеет ли о нем? Нетрудно представить, как в этот момент Николай его презирал! По обыкновению сдержанный, он ответил с сарказ-мом: да, он принял решение по собственной воле, потому что два советника, генерал Рузский и генерал Алексеев, мало в чем между собою согласные, в этом вопросе оказались еди-нодушны.

«Был ли тут намек на сговор?» — спрашивает Катков96. Мне думается, что ответ однозначен.

Но завершился только первый акт драмы!

Второй понадобился потому, что теперь праздновал труса Родзянко. Став главою Временного комитета Государственной Думы, то есть «ответственного» правительства, чего он так напористо добивался, он убоялся ответственности.

В панических телеграммах Родзянко в Ставку теперь гово-рилось об арестах министров, убийстве офицеров, всеобщей ненависти к царю и династии. И о том, что только отречение государя от престола может успокоить страсти и спасти поло-жение.

О содержании долгого и крайне нервного разговора по телеграфу между Рузским и Родзянко государю не сообщили. Вместо этого оно было передано в Ставку. Оттуда телеграмма о необходимости отречения царя от престола была разослана командующим фронтов. И только после получения их ответов они были доложены Николаю. Приведу наиболее характер-ный из них — от великого князя Николаши:

«Я как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить ваше императорское величество спасти Россию и вашего наслед-ника, зная чувство святой любви вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие»97.

Можно лишь удивляться, откуда взялось столько елейного красноречия у необструганного вояки. Такие же лицемерные послания пришли от других командующих фронтов. Все были в сговоре! Его императорскому величеству коленопреклонен-но указывали на дверь.

«Всюду вокруг трусость, обман и измена», понял, наконец, Николай.

 

2 марта, к десяти часам вечера, член Государственного Совета Гучков и член Государственной Думы Шульгин, с большим трудом добравшиеся до Пскова, с места в карьер начали обработку царя. Они убеждали, что посылка войск в столицу бесполезна и может только вызвать гражданскую войну. Генерал Рузский добавил, что войск для направления в Петроград у него все равно нет.

Питерские посланцы готовились к долгой осаде и были поражены, когда царь, спокойным, почти отрешенным голо-сом, сказал, что еще в три часа дня принял решение отречься от престола в пользу цесаревича Алексея при регентстве вели-кого князя Михаила. Но теперь он желает внести в это реше-ние поправку. В случае воцарения Алексея, ему, Николаю, вряд ли позволят с ним видеться. Поэтому он решил отречься и за себя, и за сына, а престол передать Михаилу.

«Вы поймете чувства отца», — скорбно произнес государь.

Питерские эмиссары переглянулись. Они были приятно поражены тем, что царь так легко сдался, но удивлены неожи-данной комбинацией, которую он предложил. Они запросили небольшого перерыва, чтобы посовещаться.

«Вскоре я пошел к Гучкову и Шульгину, — расскажет позд-нее Рузский, — и спросил их, к какому они пришли решению. Шульгин ответил, что они решительно не знают, как посту-пить. На мой вопрос, как по основным законам: может ли царь отрекаться за сына, они оба не знали. Я им заметил, как это они едут по такому важному государственному вопросу и не захватили с собой ни тома основных законов, ни даже юри-ста. Основных законов, как видим, не оказалось ни в штабе фронта, ни в царских поездах — такое значение им придава-лось! Шульгин ответил, что они вовсе не ожидали такого ре-шения. Потолковав немного, Гучков решил, что формула государя приемлема, что теперь безразлично !, имел ли государь право отречься за сына или нет», а Шульгину, кото-рого Гучков назвал «специалистом по такого рода государст-венно-юридическим вопросам», вопрос: «Алексей или Миха-ил? перед основным фактом отречения казался частностью». «С этим они вернулись к государю»98.

В приведенном отрывке важно каждое слово. Невозможно более наглядно показать, как коронованный революционер, долго и упорно рубивший сук, на котором сидел, в последний момент подрубил под корень все дерево российской государ-ственности. И как помогли ему в этом «спасители монархии» — Гучков, Шульгин и Рузский. Оказывается, ни царь, ни его советники не имели понятия об основах государственной сис-темы, которую они «спасали»!

Гучков и Шульгин предложили государю привезенный с собой проект манифеста, в который теперь надо было внести «небольшую» поправку. Но Николай ответил, что проект ма-нифеста уже подготовлен. Когда он был исправлен и подпи-сан, государь вручил его Гучкову, тот зачитал вслух. «Пламен-ный» монархист Шульгин описал эту сцену напыщенным сло-гом, разукрашенным глубокомысленными многоточиями:

«Текст был написан теми удивительными словами, кото-рые теперь все знают. Каким жалким показался мне набросок, который мы привезли… Государь принес и его и положил его на стол… К тексту отречения нечего было прибавить… Во всем этом ужасе на мгновение пробился один светлый луч… Я вдруг почувствовал, что с этой минуты жизнь государя в безо-пасности… Половина шипов, вонзившихся в сердце его под-данных, вырвалась этим лоскутком бумаги… Так благородны были эти прощальные слова… И так почувствовалось, что он так же, как и мы, а, может быть, гораздо больше любит Рос-сию»99.

Приведя это «свидетельство очевидца», Мельгунов ядо-вито замечает, что «история несколько подшутила над мему-аристом, слишком нарочито и неумеренно выставлявшим свои монархические чувствования»100. Прощальное объясне-ние в любви к России было написано не самим Николаем. Его изготовил в Ставке камергер Н.А. Базили, отредактировали генерал-квартирмейстер А.С. Лукомский и сам Алексеев.

Государю принадлежало лишь поправка о том, что престол он передает не сыну Алексею, а брату Михаилу.

Итог свершившемуся перевороту подвел на следующий день великий князь Николаша. Из Тифлиса в Ставку пришла депеша:

«Ожидал манифест о передаче престола наследнику цеса-ревичу с регентством великого князя Михаила Александрови-ча. Что же касается сообщенного вами сегодня утром ман-ифеста о передаче престола великому князю Михаилу Алек-сандровичу, то он неминуемо вызовет резню»101.

Прогноз оказался точным, но для него не требовалось пророческого дара. Напомню, что монархия — это вид прав-ления, при котором существует, действует, свято охраняется вековой традицией и самой властью, по крайней мере, один закон, который выше воли монарха: это закон о престолонас-ледии. Он обеспечивает легитимность и преемственность вла-сти. Там, где этого нет, под ликом монархии прячется деспот-ия. Она держится не на законе, а только на силе; когда иссяка-ет сила самодержца, происходит переворот.

Николай II, постоянно нарушавший собственные законы, не посчитался и с законом о престолонаследии. Отрекшись за сына, на что он не имел права, передав престол брату, на что он тоже не имел права, он лишил императорскую власть ма-лейшего призрака легитимности. Милюков впоследствии даже допускал, что Николай намеренно совершил беззакон-ный акт: чтобы оставить за собой шанс позднее отказаться от него, но вряд ли он был способен на такой «макиавеллизм». Он просто не сознавал пределов своей власти.

Между тем, воцарение несовершеннолетнего Алексея разо-ружило бы противников режима (кроме самых непримири-мых, но не они задавали тон). А введение регентом Михаилом Александровичем конституционного правления могло бы и вовсе утихомирить страсти. Но то, что Михаил мог предло-жить стране в качестве законного регента, он не мог предло-жить в качестве беззаконного императора.

3 марта, В Петрограде, на Миллионной улице, в квартире князя Путятина, собрались ведущие деятели Государственной Думы и общественных организаций,представители ведущих политических партий. В их числе М.В. Родзянко, П.Н. Милю-ков, князь Г.Е. Львов, В.В. Шульгин, В.Д. Набоков, М.И. Тере-щенко и А.Ф. Керенский и многие другие. Вопрос, который поставил перед ними великий князь М.А. Романов, состоял в том, следует ли ему брать власть в качестве императора, или нет. Все присутствующие, кроме Милюкова и Гучкова, дали отрицательный ответ. Законного права на престол он не имел, а так как силы на его стороне тоже не было, то и он должен был отречься. 3 марта 1917 года, в шесть часов вечера, россий-ская империя перестала существовать. Не Ленин в Цюрихе, а Николай II в Пскове дал толчок к цепной реакции распада. Она скоро привела к «резне», жертвой которой стал он сам, его семья, великий князь Михаил Александрович, многие другие члены императорской фамилии.


От февраля к октябрю

После того, как Николай подписал отречение от престола, удерживать его в Пскове смысла не было.

Он поехал назад в Могилев, в Ставку Верховного командования, но, как частное лицо, он и там никому не был нужен. К своему семейству, он смог вернуться только 9 марта – под конвоем. Ибо Временное правительство, под давлением возникшего в те же дни Совета рабочих и солдатских депутатов, постановило: «Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село».

Что чувствовал, что переживал в эти дни многострадальный Иов? Непосильная ноша, лежавшая на его плечах больше двадцати лет, наконец-то, сброшена. Думаю, он был бы счастлив, если бы о нем просто забыли.

Увы, бывший царь был слишком заметной фигурой. Вок-руг царскосельского дворца бушевали страсти. Временное правительство должно было выставить вооруженную стражу – то ли чтобы охранять царя от самосуда толпы, то ли чтобы ох-ранять революционную Россию от происковконтрреволюции.

А.И. Солженицын в книге «Двести лет вместе» писал: «В марте 1917-го Гендельман и Стеклов на Совещании Советов требовали более сурового заключения императорской семьи и дополнительного ареста всех великих князей — так уверенно чувствовали себя у власти» (т. II, стр. 60, курсив мой. — С.Р.).

Однако, по свидетельству П.Н. Милюкова, в марте 1917 года, на совещании недавно возникших Советов рабочих и солдатских депутатов, большевик Стеклов говорил о неучас-тии его партии во власти, а эсер Гендельман выразился еще категоричнее: «Нельзя брать на себя власть ни целиком, ни частично»102.

Почему нельзя? А потому, что социалисты разных мастей, зашоренные теоретическими абстракциями, считали, что в полуфеодальной России могла произойти только буржуазная революция, открывавшая путь для развития капитализма. Соответственно и власть в ней должна принадлежать буржуа-зии. Вот через сотню-полсотни лет, когда капитализм достиг-нет зрелости и выпестует своего могильщика, то есть пролета-риат, — вот тогда возникнут условия для социализма! А до тех пор социалистам участвовать во власти — это таскать кашта-ны из огня для буржуазии. Ох, как изощрялся А.Ф. Керенский, то ли трудовик, то ли эсер, убеждая Совет рабочих депутатов не отлучать его от социализма за то, что он согласился войти в «буржуазное» Временное правительство!

Когда Ленин, в апреле, прибыл в Россию и провозгласил курс на захват власти Советами, с ним не согласилась даже большевистская «Правда»: «Схема т. Ленина представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит из признания буржуазно-демократической революции законченной и рас-считана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую»103.

Ленина такая реакция «товарищей» не обескуражила, но и он от лозунга «Вся власть Советам!» должен был отказался, ибо в Советах доминировали «не те» социалисты: эсеры, меньшевики и прочие соглашатели. С его точки зрения, они были большими врагами рабочего класса, чем буржуазные партии. С теми всё было ясно, а этих надо было — разобла-чать. Таскать каштаны из огня для социал-предателей он не собирался. По его мнению, «рабочие и крестьяне во сто раз революционнее нашей партии». На них он и решил опереть-ся, зная, что его партия пойдет за ним, никуда не денется.

«Буржуазное» Временное Правительство намеревалось продолжать войну до победного конца. Решение коренных вопросов государственного устройства и прав собственности откладывалось до созыва Учредительного Собрания. С этим в основном соглашались и соглашатели. А бурлившие массы рабочих и солдат хотели мира и земли, и немедленно. Этого они требовали от своих представителей в Советах, но согла-шатели (ох, как ненавидел их Ленин!) стремились успокоить, утихомирить стихию, объяснить горячим головам, что надо подождать, ещё не время. Через два месяца после переворота П.Н. Милюков был свидетелем сцены, которую описал скупо, но выразительно: лидера партии эсеров Чернова «застигли на крыльце, и какой-то рослый рабочий исступленно кричал ему, поднося кулак к лицу: „Принимай, сукин сын, власть, коли дают“»104. Чернов понюхал кулак, но выстоял. Власти не принял.

Положение в стране с каждым днем все более осложня-лось. Нарастала анархия. Позднее, уже в эмиграции, возражая тем, кто «объяснял» все беды, свалившиеся на Россию, «ев-рейским заговором», один из ведущих кадетов, поборник народной свободы, но не анархии, Ф.И. Родичев напоминал:

«С первых дней революции 17-го года в Петрограде нача-лась проповедь разложения русской армии, её дисциплины — её начали не евреи, а совет рабочих депутатов, сделавшийся советом и солдатских депутатов. Совет, издавший приказ № 1 о неподчинении солдат офицерам, возглавлялся не евреем, а русским чистейшей крови Соколовым, не ведавшим, что тво-рит, и грузином Чхеидзе, очень хорошо знавшим, что делает»105.

Присутствие рядом царской семьи усугубляло общую нес-табильность. Ненависть улицы к августейшему узнику кипела, а на охрану дворца нельзя было положиться. Требования «бо-лее строгого» заключения царской семьи звучали со всех сто-рон: одни опасались того, что царь сбежит и возглавит контр-революцию, другие – того, что толпа ворвется во дворец и рас-терзает его. Угроза «революционной расправы с Николаем Кровавым» была, конечно, более реальной.

Временное правительство торопилось сплавить августей-шее семейство заграницу. Лихорадочно прощупывались раз-ные варианты, но…

Испания отнеслась к судьбе свергнутого царя с сочувстви-ем, но гостеприимства не предлагала. Короли Дании и Греции вообще никак не прореагировали, хотя датский король Хрис-тиан I был двоюродным братом Николая. Только британский король Георг и его правительство согласились приютить Ни-колая II, о чем их посол Джордж Бьюкенен известил мини-стра иностранных дел П.Н. Милюкова. Казалось бы, щекотли-вый вопрос был решен. Но никаких активных действий Бри-тания не предпринимала, а на вторичный запрос пришел ответ от премьера Ллойд Джорджа: «Британское правительст-во не может принять царскую семью во время войны». Тем временем против высылки бывшего царя заграницу восстал Петроградский Совет: «…решено объявить немедленно Вре-менному правительству о непреклонной воле Исполнительно-го Комитета не допустить отъезда в Англию Николая Рома-нова и арестовать его. Местом водворения Николая Романова решено назначить Трубецкой бастион Петровской крепости, сменив для этой цели командный состав последней. Арест Николая Романова решено произвести во что бы то ни стало, хотя был это грозило разрывом отношений с Временным пра-вительством»106.

После этого о высылке царской семьи заграницу можно было забыть, и А.Ф. Керенский приложил немало изощрен-ных усилий, чтобы отправить ее подальше от бурлящей сто-лицы.

На пути следования в небольшой и сравнительно тихий уральский город Тобольск и в самом Тобольске августейших узников стерег сильный отряд из трехсот бойцов под руковод-ством комиссара В.С. Панкратова, эсера, бывшего каторжани-на, которому Керенский доверял. И тот с честью исполнял трудную миссию.

Пало Временное правительство, прекратилась выдача жа-лования Панкратову и его бойцам; советская власть, совершив «победное шествие», утвердилась на Урале и в Сибири; отряд-ы красногвардейцев — самостийные и присылаемые из «сто-лицы красного Урала» Екатеринбурга — не раз пытались зах-ватить Николая и расправиться с ним; но триста поблескивав-ших штыков Панкратова охлаждали их пыл.

 

…С возвращением Ленина в Россию в апреле 1917 года большевики быстро набирали очки, но организованное ими вооруженное выступление против Временного правительства в июле месяце провалилось. Ленин и Зиновьев, дискреди-тированные вскрывшимися связями с германским генштабом, прятались в Разливе. Те, кто не верил в такие страшные обви-нения, недоумевали: почему Ленин скрылся вместо того, что-бы в суде разоблачить клеветнические измышления классо-вого врага. Общественное мнение отшатнулось от больше-виков. Большевистские лидеры, которые не стали скрываться, включая только что примкнувшего к ним Троцкого, аресто-ваны, сидят в «Крестах». Опасность большевистского перево-рота, столь реальная еще месяц-полтора назад, отступила.

При всей шаткости Временного правительства появилась реальная возможность дотянуть до Учредительного Собрания и благополучно передать ему власть.

Но тут произошло то, что вошло в историю под названием «Корниловский мятеж», или «корниловщина». В трактовке А.И. Солженицына это выглядело так:

«Конец августа, „корниловские дни“. Россия зримо гибнет, проигрывает войну. Армия развращена, тыл разложен. Гене-рал Корнилов, перед тем ловко обманутый Керенским (не об-манувший, а обманутый! — С.Р.), в простоте взывает, почти воет от боли: „Русские люди! Великая родина наша умирает. Близок час её кончины… Все, у кого бьётся в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, — в храмы, молите Господа Бога об явлении величайшего чуда спасения родимой земли“. — Идеолог Февраля, один из ведущих членов Исполнительного Комитета Гиммер-Суханов тут хихикает: „Неловко, неумно, безыдейно, политически и литературно неграмотно… такая низкопробная подделка под суздальщину!“» (т. II, стр. 62).

Но генерал Корнилов не только молитвами готовил «чудо спасения». Всё еще существовавшую, кое-как державшую гер-манский фронт армию он решил направить на Петроград, да-бы смести Временное Правительство, — конечно, вместе с Советами, — а себя объявить диктатором. Такова сердцевина его Воззвания. Солженицын при цитировании эту сердцевину вырезал. Соответственно, и в сухановском комментарии ампу-тировано главное место, где генерал назван «нашим отечест-венным Бонапартом, ударившим ва-банк»107.

Солженицын столкнул лбами две кастрированные цитаты, да так, что не искры летят, а целый фейерверк: «Да, пафосно, неумело, да, нет ясной политической позиции: к политике Корнилов не привык. Но — заливается кровью сердце его. А Суханова — коснется ли боль? он не знает чувства сохранения живой культуры и страны, он служит идеологии, Интернаци-оналу, и тут для него налицо всего лишь безыдейность… И вот с таким пренебрежением ко всему настою русской истории и направляли Февральскую революцию Суханов и его дружки — пена интернациональная — в злопотребном Исполнительном Комитете» (т. II, стр. 62).

Такой тут наклон: чужеродному Гиммеру с его бездушной идеологией плевать на матушку-Россию, а корниловская суздальщина — это кровоточащее сердце!

Почему Суханов-Гиммер чужероден?

В полицейском досье он проходил как православный и великоросс, да и в его внешности никаких признаков чуже-родности замечено не было: «телосложение — среднее, цвет глаз — серый, волосы — белокурые, на голове курчавые, боро-да густая, рост – 171 см, на лице следы натуральной оспы; рубцов, родимых пятен не имеется»108.

О Воззвании Корнилова Суханов писал с горьким сарказ-мом:

«Чего конкретно хочет Главковерх, „открыто выступая“, что собирается он сделать, в чем надлежит ему содействовать „верящим в храмы“ и проч., — это никому не известно. Исход-ный пункт Корнилова: предание русского народа германскому племени, обвинение коалиции Временного правительства в контакте с немецким штабом на фоне собственного похода с фронта на Петербург! Можно ли придумать что-либо более лубочное, корявое, нелепое, неискусное, подрывающее собст-венное дело?»109.

Мятеж был подавлен, круги от него пошли очень круто. Генерал Корнилов сыграл в судьбе России роль медведя в по-судной лавке. Не случайно у великоросса Н.Н. Суханова неле-пые действия «спасителя отечества» вызвали «чувство ущерб-ленной национальной гордости»110.

Генерал Корнилов хотел как лучше, а получилось – хуже некуда. Собственных сил для подавления военного мятежа у Временного правительства не было, и оно вынуждено было обраться к Советам, где давно уже верховодили большевики, да к их красной гвардии, то есть наспех сколоченным отрядам вооруженных рабочих. В тот самый момент, когда большеви-стские вожди были в тюрьме или в подполье из-за обвинений в связях с германским генштабом, красногвардейцам раздава-ли винтовки, и Керенский должен был призвать кронштадт-ских матросов – самые разнузданные элементы большевист-ского лагеря – выступить на защиту Временного правитель-ства.

Тюремное заключение „немецкого агента“ Троцкого при-обрело фарсовый характер: в самый разгар следствия к нему пришла делегация тех же кронштадтских матросов, чтобы спросить совета: защищать ли им Керенского против Корни-лова, или прикончить обоих.

До штурма Зимнего Дворца оставалось чуть больше меся-ца.

 

 

Цареубийство

 

«Ваш спор с большевизмом — глубочайшая ошибка, вы боретесь против духа нации, стремящегося к возрождению. В большевизме выражается особенность русского духа, его са-мобытность… Именно наш дух освободит мир из цепей исто-рии», — возражал на «Несвоевременные мысли» Максима Горького некий пр. Роман Петкевич — то ли прапорщик, то ли профессор, по ироничному замечанию самого Горького111. Но Горький и сам считал, что большевизм выражает дух нации, однако у него это не вызывало восторга. (Сменит вехи он поз-же).

Только через полгода после Октябрьского переворота у Кремлевских главарей «дошли руки» до поверженного царя.

Проверенный большевик В. В. Яковлев (Мячин) (впослед-ствии он «изменит делу революции»), с мандатом Ленина и Свердлова, прибыл в Тобольск, чтобы снять эсеровскую охра-ну и перевезти царскую семью в Центральную Россию, побли-же к Москве. Труднейшая миссия была предпринята из тех же опасений, что были когда-то у Керенского: царь либо сбежит и станет «знаменем контрреволюции», либо будет убит мест-ными товарищами.

Ленина ни то, ни другое не устраивало: царь ему был нуж-ен живым. Конечно, не из гуманных соображений, а из далеко идущих революционных планов. В январе 1918 года Совет Народных Комиссаров принял решение — начать следствие над бывшим царем и предать его суду, для чего при СНК была создана особая Комиссия.

Затея была столь же дерзкой, сколь и преступной, но тако-вы были все «революционные» начинания Советов после за-хвата власти.

Следствие о преступлениях царского режима, как мы пом-ним, было начато сразу же после Февраля. Материалы Чрез-вычайной следственной комиссии Временного Правительства мы не раз цитировали. К ответу были привлечены наиболее одиозные чины высшей царской администрации, но не сам царь: царская Россия имела формальный статус монархии, а монарх, как мы помним, людскому суду не подлежал.

Ленин был юристом по образованию, да и другие ведущие большевики не могли этого не понимать. Но юридические нормы их так же мало стесняли, как и прочие «буржуазные предрассудки». К тому же, имелись исторические прецеденты: «осуждение» и казнь Карла I в ходе Британской революции в 1649 году, Людовика XVI – в ходе Французской революции в 1793-м. Коль скоро «буржуазные» судилища могли пригова-ривать венценосцев к смерти, то что говорить о «пролетар-ском суде революционной совести»!

Большевики ликвидировали Чрезвычайную следственную комиссию Временного Правительства и прекратили расследо-вание. Зачем разбираться в тонкостях, когда арестованных можно прикончить «именем революции»?

Суд над «Николаем Кровавым» — другое дело. Не право-судие нужно было большевистским вождям, а грандиозный пропагандистский спектакль: ведь к процессу было бы прико-вано внимание всего мира. Бывшему царю припомнили бы всё: от Ходынки до Распутина, от Кровавого Воскресенья до Ленского расстрела, от «столыпинских галстуков» до еврейс-ких погромов, от японской войны до германской. И многое другое — что было и чего не было. Такую потрясающую воз-можность обличения «старого мира» Ильич не хотел упус-тить.

Если бы «революционный суд» состоялся, то в смертном приговоре не приходится сомневаться, так что Николай II в любом случае был обречен. Вероятно, и Александра Федо-ровна. Но дети их получили бы шанс на спасение. При пуб-личности процесса и внимании к нему всего мира даже ле-нинская клика вряд ли решилась бы казнить невинных детей.

Однако Красный Урал после Брестского мира не доверял Кремлю. Главари Уральского Совета рабочих депутатов «бо-лели левизной в коммунизме». Они даже официально отвер-гли Брестский мир и от имени Уральской республики «объ-явили войну» кайзеровской Германии.Они не хотели выпус-кать царскую семью из своих рук. Более того, в Тобольске то и дело появлялись вооруженные группы с намерением учинить расправу над царем и его семейством. Сведения об этом дос-тигали Москвы, побуждая власти принять срочные контрме-ры.

«1 апреля 1918 г. на заседании ВЦИК об охране Николая Романова в Тобольске было приятно следующее решение: “Поручить комиссару по военным делам немедленно сфор-мировать отряд в 200 чел. (из них 30 чел. из Партизанского отряда ЦИК ??, 20 чел. из отряда левых с.-р. левых эсеров) и отправить их в Тобольск для подкрепления караула, и, в случае возможности, немедленно перевезти всех арестован-ных в Москву. (Настоящее постановление не подлежит огла-шению в печати). Председатель ВЦИК Я. Свердлов. Секретарь ЦИК В. Аванесов”»112.

Выполнить столь сложное задание было поручено опыт-ному боевику В.В. Яковлеву (К.А. Мячину). Выходец с Урала, он хорошо знал местную обстановку. До революции зареко-мендовал себя крупными боевыми операциямипо экспро-приации для партии крупных денежных сумм. Вернувшись в Петроград после нескольких лет эмиграции, Яковлев активно участвовал в штурме Зимнего дворца, при образовании ЧК стал заместителем председателя. Затем был отправлен Воен-ным Комиссаром на Урал, однако вступить в должность не смог, так как Уральский Совет не захотел подчиниться став-леннику Москвы. В голодающий Петроград Яковлев вернулся во главе поезда с хлебом, пробиться с которым по железным дорогам в тех условиях было очень непросто.

В Тобольск Яковлев приехал с отрядом красноармейцев и с мандатом Ленина и Свердлова. Он взял под охрану царя и всех, кто был с ним, но очень быстро убедился, что Уральский Совет не желает выпускать царскую семью из своих рук и, бо-лее того, намерен ее ликвидировать.

Положение осложнила болезнь царевича Алексея, из-за чего вывезти всю семью было невозможно, а медлить было нельзя. Яковлев решил увезти пока царя и царицу. На семей-ном совете было решено, что с ними поедет одна из дочерей, Мария Николаевна, и пятеро домочадцев, а остальные оста-нутся с Алексеем.

О том, чтобы везти венценосных узников в Москву через Екатеринбург, нечего было и думать. Яковлев знал, что Ураль-ский Совет его поезд не пропустит,  и даже до Екатеринбурга довести не даст. Как признал впоследствии председатель Уралсовета А.Г. Белобородов, «мы считали, что, пожалуй, нет даже надобности доставлять Николая в Екатеринбург, что ес-ли предоставятся благоприятные условия во время его пере-вода, он должен быть расстрелян в дороге»113.

Уральцы были готовы, если Яковлев окажет сопротив-ление, вместе с царем уничтожить его и весь его красноар-мейский отряд.

При тщательном сборе и изучении материалов, имеющих отношение к этим драматическим дням, генеральный проку-рор РФ В.Н. Соловьев обнаружил телеграмму В.В. Яковлева Я.М. Свердлову от 27 апреля 1918 года:

«Маршрут хочу изменить по следующим чрезвычайно важным обстоятельствам. Из Екатеринбурга в Тобольск до меня прибыли специальные люди для уничтожения багажа !. Отряд особого назначения дал отпор – едва не дошло до кровопролития. Когда я приехал, екатеринбуржцы же дали мне намек, что багаж довозить до места не надо… Они про-сили меня, чтобы я не сидел с рядом с багажом (Петров). Это было прямым предупреждением, что меня могут тоже унич-тожить… Не добившись своей цели ни в Тобольске, ни в до-роге, ни в Тюмени, екатеринбургские отряды решили уст-роить мне засаду под Екатеринбургом. Они решили, что если я им не выдам без боя багаж, то решили перебить нас… У Ека-теринбурга, за исключением Голощекина то есть, у всего ру-ководства Уральским совдепом, кроме одного, одно желание: покончить во что бы то ни стало с багажом. Четвертая, пятая и шестая рота красноармейцев готовят нам засаду. Если это рас-ходится с центральным мнением, то безумие – везти багаж в Екатеринбург»114.

Уничтожение «багажа» с центральным мнением расходи-лось, поэтому комиссар Яковлев погнал поезд с августейшими узниками на восток. В Омске его можно было перевести на южную железнодорожную ветку и доставить в центральную Россию в обход Урала.

Узнав об этом, председатель Уральского Совета А. Г. Бело-бородов принял экстренные контрмеры, разослав по желез-ным дорогам телеграмму: «Всем, всем, всем!» Яковлев объ-являлся изменником, подлежащим аресту и расстрелу на мес-те. (Его чуть было не расстреляли в Омске). Напряженные пе-реговоры по прямому проводу Свердлова с Белобородовым и с Яковлевым привели к компромиссу. Кремль согласился доста-вить царскую семью в Екатеринбург, а Белобородов обязался обеспечить надежную охрану, безопасность и относительно приличное содержание семьи, Яковлева же отпустить подоб-ру-поздорову.

И Белобородов, и Яковлев остались недовольны этим ком-промиссным решением. Белобородов послал телеграмму Ле-нину, в которой обвинял Свердлова в том, что он взял сторону «изменника» Яковлева, а Яковлев написал Свердлову, что ре-шение передать «багаж» Уральскому Совдепу считает безум-ным и ответственность за его дальнейшую безопасность с себя снимает.

Не решаясь сразу покончить с царем и царицей, Уральский Совдеп выместил злобу на прибывшей с ними челяди. Двух из пяти сопровождающий, бывшего гофмаршала В.А. Долгору-кова и лакея И.Л. Седнёва, сразу же отделили от царя и ца-рицы и посадили в тюрьму. Затем расстреляли без следствия и суда.

23 мая в Екатеринбург из Тобольска доставили вторую по-ловину семьи с остальной челядью. Пятеро из вновь прибыв-ших тоже были посажены в тюрьму, через пару дней к ним прибавили шестого – камердинера Т.И. Чемодурова.

В Доме Особого Назначения (он же ДОН, дом Ипатьева) содержалось 12 человек: бывший царь Николай II, царица Александра Федоровна и пятеро их детей – Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Алексей. А также лейб-медик Е.С. Боткин, камер-лакейА.Е. Трупп, горничная А.С. Демидова, повар И.М. Харитонов, поваренок Леонид Седнёв – он же товарищ по детским играм царевича Алексея.

Вскоре группа заговорщиков-монархистов стала готовить её побег. Царю тайно доставлялись письма на французском языке от некоего «офицера». В них излагался план побега, и давались указания, как к нему подготовиться. Николая эти письма глубоко волновали, он отвечал по тем же каналам. Вот один из его ответов:

«Мы не хотим и не можем БЕЖАТЬ. Мы только можем быть похищенны силой, как силой нас привезли из Тобольска. Поэтому не рассчитывайте ни на какую нашу активную помощь. У коменданта много помощников, они часто сменяются и стали тревожны. Они бдительно охраняют нашу тюрьму и наши жизни и обращаются с нами хорошо. Мы бы не хотели, чтобы они пострадали из-за нас или чтобы вы пострадали за нас. Самое главное, ради Бога, избегайте пролить кровь. Собирайте информацию о них сами. Спуститься из окна без помощи лестницы совершенно невозможно. Но даже если мы спустимся, остаётся огром-ная опасность, потому что окно комнаты коменданта от-крыто и на нижнем этаже, вход в который ведёт со двора, установлен пулемёт. Зачеркнуто: “Поэтому оставьте мысль нас похитить”. Если вы за нами наблюдаете, вы всегда можете попытаться спасти нас в случае немину-емой и реальной опасности. Мы совершенно не знаем, что происходит снаружи, так как не получаем ни газет, ни писем. После того как разрешили распечатать окно, на-блюдение усилилось и мы не можем даже высунуть в окно голову без риска получить пулю в лицо”.

Письма доставлялись прямо в местную ЧК.

Понятно, зачем понадобилась эта провокация. Белобо-родов и другие главари Красного Урала не оставили мысль о «революционной расправе» над царем, но хотели заручиться алиби. Фиктивный побег готовился для того, чтобы доложить Кремлю, что царя прикончили «при попытке к бегству».

 

Восстание корпуса пленных чехословаков, а затем мятеж левых эсеров в Москве, а также приближение армии белых к Екатеринбургу, сделали эти предосторожности излишними.

Желая сорвать Брестский мир, чекисты-левоэсеры убили германского посла Мирбаха, при весьма подозрительной роли главы ВЧК левого коммуниста Ф.Э. Дзержинского. Германия потребовала пропустить в Москву батальон своих войск для защиты посольства. Принять ультиматум — значило капиту-лировать перед «германским милитаризмом», в чем Ленина и без того обвиняли левые эсеры и левые коммунисты. И ведь на это накладывались недавние обвинения в его личном со-трудничестве с германским генштабом! Отклонение же ульти-матума вело к возобновлению войны на оголённом германс-ком фронте, а Ленин ничего так не боялся, как «бронирован-ного кулака Вильгельма». О том, что Германия находится при последнем издыхании, и на возобновление крупных военных действий не пойдет, в Москве не знали.

В этих условиях перевозить царскую семью в Москву стало крайне опасно, в чем убеждал кремлевских вождей «товарищ Филипп» (Голощекин), прибывший в Москву в качестве деле-гата Уральского совета. По воспоминаниям одного из пала-чей, М.А. Медведева (Кудрина), «Я.М. Свердлов пытался при-водить Ленину доводы Голощекина об опасностях провоза поезда царской семьи через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом поло-жении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем: “Ну и что же, что фронт отходит. Москва теперь – глу-бокий тыл! А мы уж тут устроим суд на весь мир”. На проща-нье Свердлов сказал Голощекину:“Так и скажи, Филипп, товарищам: ВЦИК официальной санкции на расстрел не дает”»115

Воспоминания М.А. Медведева (Кудрина) не во всем до-стоверны, но в данном пункте подтверждаются другими до-кументами. Так что президиум Уральского Совета принял ре-шение о расстреле царской семьи, вопреки инструкциям Кре-мля. Приведение «приговора» в исполнение было поручено охране Дома Особого Назначения.

Охрану возглавлял член президиума Уральской ЧК Я.М. Юровский, сменивший первого коменданта А.Д. Авдеева.

Авдеев был не дурак выпить и бражничал вместе со своими подчиненными. Они постоянно задирали узников, донимали скабрезными «любезностями» великих княжон, куражились, уворовывали какие-то вещички и просто их объедали. Продукты в Дом Особого Назначения (ДОН) ежедневно дос-тавлялись из Ново-Тихвинского женского монастыря. Охран-ники часть из них тайно крали, а часть уплетали открыто: бес-церемонно садились за стол рядом с узниками, хватали еду руками, громко рыгали, жевали с демонстративным чавка-ньем – в том была потеха.

Сменив Авдеева, Юровский такие безобразия прекратил. Он перешерстил охрану, подтянул дисциплину, установил не-который порядок.

С узниками новый комендант был подчеркнуто вежлив. Просьбы старался удовлетворять. Узнав, что у 12-летнего Алексея, после недавнего ушиба, распухло колено, он осмот-рел его и дал медицинские советы. По первоначальной про-фессии Юровский был часовщиком, но в 1915 году был приз-ван в армию, прошел короткий курс медицинского обучения, после чего его определили фельдшером в военный госпиталь.

Он составил опись всех представленных ему драгоценнос-тей (правда, львиную долю узники прятали), сложил их в особую шкатулку, опечатал сургучной печатью и вручил под расписку главе арестованного семейства – дабы не допустить хищений. Судя по дневниковым записям царя и царицы, новый комендант им нравился.

Когда Юровский собрал свою разношерстную команду и объявил, какое ответственное задание им поручено, среди ох-ранников поднялся ропот. Двое из «латышей» (так называли всех инородцев, говоривших с иностранным акцентом) ска-зали, что они готовы участвовать в расстреле Николая Крова-вого, но не его детей. Юровский решил, что им недостает «пролетарской сознательности» и их надо заменить более на-дежным элементом.

Кто же входил в расстрельную команду?

Российскими национал-патриотами настойчиво культиви-руется мнение, что «русские люди» не могли стрелять в «по-мазанника Божьего», потому команда «иудея» Юровского со-стояла преимущественно из «латышей».

Состав расстрельной команды на сегодня выяснен почти полностью. Это Я.М. Юровский, его заместитель Г.П. Никулин, П. З. Ермаков, М. А. Медведев (Кудрин),П. С. Медведев,С. П. Ваганов,А. Г. Кабанов,В. Н. Нетребин и,возможно,Я. М. Цельмс. То есть «расстрел царской семьи был произведён группой, состоявшей по национальному составу почти полностью из русских, с участием одного еврея (Я. М. Юров-ского) и, вероятно, одного латыша (Я. М. Цельмса)». Так сказано в Википедии116.

Историк Иван Плотников, тщательно исследовавший этот вопрос, уточняет:

«В убийстве царской семьи определенно приняли участие: Я.М. Юровский, Г.П. Никулин, М.А. Медведев (Кудрин), П.С. Медведев, П.З. Ермаков, С.П. Ваганов, А.Г. Кабанов, В.Н. Не-требин. В числе расстрельщиков мог быть еще только один человек, не более. Мы видим восемь установленных убийц, хотя в некоторых воспоминаниях называется 11, по числу казненных. Роль “латышей”, “команды внутренней охраны”, оказалась в итоге незначительной, вспомогательной. Следовало бы обратить внимание на слова бывшего помощника начальника внутренней охраны, одного из руководителей расстрела – Никулина: “Нас было исполнителей восемь человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел – четыре, Ермаков Петр – пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван (имя названо неточно, надо Алексей. – И.П.) – шесть. И еще двоих я не помню фамилий”. Мы назвали эти две фамилии: Ваганов и Нетребин»117.

В заключении прокурора-криминалиста В.Н. Соловьева приводятся те же имена, но добавлено, что в расстрельную ко-манду, возможно, входил еще А.А. Стрекотин, а также один австриец или венгр.

Начальник расстрельной команды Я.М. Юровский, еврей по происхождению, был далек от еврейских корней. В 1904 году он принял лютеранство, а по убеждениям, как положено сознательному партийцу, был атеистом. Ни иудейских, ника-ких других религиозных обрядов Юровский не соблюдал, зато строго соблюдал партийную дисциплину и с готовностью вы-полнял поручения, строго руководствуясь полученными инст-рукциями. Когда же приходилось принимать самостоятель-ные решения, он действовал крайне бестолково. В том, что усердия у него было много больше, чем сообразительности, нам предстоит убедиться.

 

Получив задание уничтожить царя и всех узников Дома Особого Назначения в ночь с 16 на 17-е июля, комендант был полон решимости исполнить приказ, но о том, каким образом это сделать, инструкций не было. Может быть, перестрелять их спящими в своих постелях? Или – закидать гранатами? Но взрывы разбудят город, народ, чего доброго, сочтет, что в него уже ворвались беляки…

… Было далеко за полночь, когда комендант Юровский поднялся на второй этаж ДОНа. Там все давно спали. Он раз-будил доктора Боткина и сказал, что беляки ведут обстрел го-рода; для безопасности царской семьи и остальных обитате-лей ДОНа им следует спуститься в нижний полуподвальный этаж.

Боткин разбудил остальных, они оделись, умылись, спус-тились… Алексей, из-за поврежденной ноги, не мог сам идти по лестнице, отец нес его на руках.

Из двенадцати обитателей ДОН в наличии было одиннад-цать. Паренька Лёню Седнёва Юровский еще днем отослал – якобы для встречи с дядей И.Д. Седнёвым, который давно был расстрелян. Не иначе, как дрогнуло пролетарское сердце Юровского, и он решил пощадить мальчика…

Комната в нижнем этаже оказалась пустой: всю мебель из нее заранее вынесли. Как долго в ней предстояло пробыть, спустившиеся не знали. Александра Федоровна сказала, что стоять не может, ей нужен стул. Тотчас принесли два стула: на второй усадили больного царевича.

Юровский вынул бумагу и зачитал приговор. Александра Федоровна стала истово креститься. Николай, видимо, думав-ший о своем, не сразу понял смысл сказанного и пытался что-то переспросить, но тут началась стрельба. Члены расстрель-ной команды торопливо вбегали в комнату, а палить начина-ли еще из открытых дверей. Пули отскакивали от каменной стены и рикошетили в самих убийц. Одна пуля просвистела у самого уха Юровского, другая ранила в руку одного из стре-лявших. На улице тарахтел грузовик, заведенный для того, чтобы заглушить выстрелы, но сильнее их заглушали душе-раздирающие крики великих княжон. Девушки визжали, но не падали…

Об этой поразительной подробности я впервые прочитал полвека назад в воспоминаниях академика Л.А. Зильбера, ко-торые готовил к публикации в Пятом томе альманаха «Про-метей». Редактором-составителем тома был мой друг и колле-га Марат Брухнов, но поскольку учеными в серии ЖЗЛ «заве-довал» я, то редактировать эту рукопись довелось мне.

Крупнейший микробиолог и вирусолог, старший брат пи-сателя В.А. Каверина, Л.А. Зильбер в гражданскую войну слу-жил военврачом в Красной Армии, чему и был посвящен дан-ный отрывок из его мемуаров. Среди красноармейцев, паци-ентов Л.А. Зильбера, ходил слух о«мистике», сопровождав-шей убийство царской семьи: пули от царских дочерей отска-кивали,запаниковавшие расстрельщики усилили пальбу и с большим трудом их добили. В рукописи Зильбера об этом было два коротких абзаца. В печать они не прошли: удалила цензура.

Согласно свидетельству из первых рук, то есть самого ко-менданта Юровского, он был очень сердит на свою команду:

«Тут вместо порядка, началась беспорядочная стрельба. Комната, хотя и очень маленькая, все, однако, могли бы войти в комнату и провести расстрел в порядке. Но многие, очевид-но, стреляли через порог»118.

С трудом остановив стрельбу, Юровский обнаружил, что «многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал, опер-шись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, ре-вольверным выстрелом с ним покончил, Алексей, Татьяна, Анастасия, и Ольга тоже были живы. Жива еще была и Деми-дова. Тов. Ермаков хотел окончить дело штыком. Но, однако, это не удавалось».

«Мистика» выяснилась при осмотре трупов: «на дочерях были бриллиантовые панцири вроде лификов».

Панцирями Юровский называл вшитые в одежду драго-ценные камни. «Помимо того, что это представляло ценность, это было боевой защитой: ни пулей, ни штыком не возь-мешь»119.

В другом варианте своих воспоминаний о той страшной ночи Юровский писал (стиль и орфография сохранены):

«На дочерях же были лифы, так хорошо сделаны из сплошных бриллиантовых и др. ценных камней, представ-лявших собой не только вместилища для ценностей, но и вместе с тем и защитные панцыри.

Вот почему ни пули, ни штык не давали результатов при стрельбе и ударах штыка. В этих их предсмертных муках, кста-ти сказать, кроме их самих, никто не повинен. Ценностей этих оказалось всего около (полу)пуда. Жадность была так велика, что на Александре Федоровне, между прочим, был просто огромный кусок круглой золотой проволоки, загнутой в виде браслета, весом около фунта… Те части ценностей, которые были при раскопках обнаружены, относились несомненно к зашитым отдельно вещам и при сжигании остались в золе костров»120.

В 1927 году, при сдаче своего «исторического» оружия в Музей революции, Юровский и Никулин объяснили необы-чайно большой расход патронов: «патроны одной имеющейся заряженной обоймы кольта, а также заряженного маузера уш-ли на достреливание дочерей Николая, которые были забро-нированы в лифчики из сплошной массы крупных бриллиан-тов и странную живучесть наследника, на которую мой помо-щник израсходовал целую обойму патронов (причину стран-ной живучести наследника нужно, вероятно, отнести к слабо-му владению оружием или неизбежной нервности, вызванной долгой возней с бронированными дочерьми)»121.

Официальный приговор был опубликован через неделю:


«Постановление Президиума Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов: Ввиду того, что чехо-словацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избе-жать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум об-ластного комитета во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях.

Постановление Президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля. Семья Романовых переведена из Екатеринбурга в другое, более верное место.

Президиум областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала».


Сообщение выдает подлую трусость пролетарской власти: классовая непримиримость к врагам революции у нее соче-талась с дрожью в коленках. Преступники неуклюже заметали следы: царь – да! – расстрелян «по воле народа», а семья «переведена в более верное место»...

Куда же все они на самом деле были «переведены»?

 

 

Захоронение

 

Если с убийством царской семьи команда Юровского кое-как справилась, то сликвидацией следов кровавой оргии обс-тояло гораздо хуже.

Как писал участвовавший в захоронении чекист И.И. Род-зинский, «вопрос о сокрытии следов был важнее даже самого выполнения. Подумаешь там перестрелять, неважно даже с какими титулами они там были. А вот ведь самое ответствен-ное было, чтобы укрыть, чтобы следов не осталось, чтобы ни-кто использовать это не мог в контрреволюционных целях.Это самое главное было. А об этом и не думали»122.

Не подумали!..

По утверждению Юровского, захоронение трупов было по-ручено не ему. В его Записке говорится, что «коменданту, было поручено только привести в исполнение приговор, уда-ление трупов и т.д. лежало на обязанности т. Ермакова (ра-бочий верхне-исетского завода, партийн. тов., б. каторжа-нин)»123.

Такое вот разделение труда!

Комиссар верхнее-исетского завода Петр Ермаков «должен был приехать с автомобилем, и был впущен по условному па-ролю “трубочист”. Опоздание автомобиля внушило комендан-ту сомнение в аккуратности Ермакова и ком. решил прове-рить сам лично всю операцию до конца»124.

Тут концы у Юровского не сходятся. Вся охрана Дома Осо-бого Назначения знала Ермакова в лицо, для его опознания никакого пароля не требовалось.Ермаков был участником расстрела (добивал раненных страдальцев штыком), когда заведенный автомобиль уже тарахтел во дворе. Когда же и к чему он «опоздал»?

Прокурор-криминалист В.Н. Соловьев разъясняет эту пу-таницу в свидетельствах Юровского тем, что из-за опоздания автомобиля сам расстрел был произведен на полтора часа позже намеченного времени: не в полночь, а уже в половине второго утра. Значит, готовая команда Юровского полтора ча-са томилась в напряженном ожидании: когда же явится това-рищ Ермаков с грузовиком. Можно понять негодование Юровского, но ведь Ермаков мог «опоздать» не по своей беза-лаберности, а по обстоятельствам, от него не зависевшим. Ма-шину, с надежным шофером, с наполненным бензобаком не просто было заполучить: автопарк при Уральском Совдепе был на строгом учете, бензин был строго лимитирован, то и другое выдавалось по особому разрешению. Просто ли было все это заполучить посреди ночи?

…Перед погрузкой трупов фельдшер Юровский еще раз «проверил каждого отдельно умер он, или нет. И только тогда мы их выдавали и переносили»125.

Запомним эту подробность: он каждого отдельно прове-рил!

А вот того, что на трупах осталось немало драгоценностей, Юровский не доглядел! Обратил внимание только тогда, ког-да честная команда стала жадно срывать кольца, серьги, брас-леты, вытаскивать из карманов золотые часы, усыпанные бриллиантами портсигары…

Терпеть мародерство Юровский не мог: «Пришлось потре-бовать от каждого, чтобы выложил все, что взял, иначе рас-стреляю беспощадно, тут же на месте»126.

Поеживаясь, бормоча оправдания, мародеры отдали наг-рабленное. А усердный Юровский решил, что сам должен проследить за захоронением трупов: Ермаков и его люди ока-зались ненадежными товарищами.

Местом захоронения была намечена заброшенная шахта в 18 верстах от города, вблизи так называемой Ганиной ямы, в урочище Четырех Братьев.Юровский потом утверждал, что сам там прежде никогда не был, но, по показаниям некоторых свидетелей, его видели там накануне вместе с Ермаковым.

Ехали долго. Грузовик с трудом преодолевал колдобины, буксовал в грязи, пока не застрял так основательно, что трупы пришлось перегрузить на повозки и дальше везти лошадьми. В завершение всего, Ермаков заблудился и долго не мог отыс-кать намеченной шахты.

Подъехали к ней уже утром, когда было светло.

Шахта, в которую предстояло вывалить трупы, была запол-ненна водой. Замерили ее глубину, и тут оказалась, что она очень мелкая: аршин с небольшим глубиной, то есть меньше метра. Можно представить себе как разъярился Юровский на нерадивого Ермакова.

…Парадокс состоял в том, что в аршине от поверхности во-ды проходил слой льда, а под ним, до дна шахты было еще метров пять. Там можно было бы укрыть сотню трупов – сле-довало только прорубить лед. Но до этого надо было доду-маться! Пролетарской непримиримости к классовому врагу у Юровского, Ермакова и всей их братии было гораздо больше, чем смекалки!

Между тем, солнце уже было над горизонтом, а чего боль-ше всего опасались похоронщики, так это посторонних сви-детелей. Юровский приказал раздеть трупы царя, царицы и их детей (остальных оставили одетыми) и бросить одежду в разведенный огонь. Таково было его хитроумное решение: «уничтожить вещи все без остатка и тем как бы убрать лиш-ние наводящие доказательства, если трупы почему-либо будут обнаружены»127.

Тут, к ужасу Юровского, оказалось, что он снова недогля-дел. В сжигаемой одежде были зашиты еще какие-то драго-ценности. Ему-то они были ни к чему: истый пролетарский революционер, он был бессребреником. Но это же будущие улики! Они выпадали, смешивались с золой и пеплом костра. Какие-то удалось извлечь, но далеко не все.

Как сообщал потом колчаковский министр юстиции М. Старынкевич управляющему Министерства иностранных дел от 19 февраля 1919 года, «при более подробном осмотре мест-ности судебным следователем И.С. Сергеевым вблизи той же шахты, называемой “Исетский рудник”, были найдены — обгорелая старая дамская сумочка, тряпки, кружева и какие-то черные блестящие обломки. Там же были обнаружены два небольших загрязненных осколка изумруда и жемчуга, обры-вок материи с запахом керосина и, наконец, сильно загряз-ненный водянистого цвета значительной величины в плати-новой оправе камень, — оказавшийся при осмотре его через эксперта-ювелира бриллиантом высокой ценности (около 100.000 руб.), по заключению эксперта, бриллиант этот пред-ставляет собой часть другого украшения (подвес) высокоху-дожественной работы; около самого края шахты в глине был обнаружен осколок ручной нарезной бомбы, а при спуске в са-мую шахту на стенках ее найдены следы от разрыва ручной бомбы. По удалении воды из шахты находящиеся на дне ее песок и ил были промыты, причем в них оказались: отрезан-ный палец руки, вставная челюсть, осколки бомбы, поддерж-ка для мужского галстука и другие, не имеющие особого зна-чения предметы»128.

Трупы свалили в яму, один на другой. Верхние оказались почти на поверхности. Взорвали несколько гранат, чтобы как-то их присыпать, но было ясно, что обнаружить их здесь будет очень просто. Да и окрестные крестьяне давно проснулись. Охрана никого близко не подпускала, но утаить то, что здесь происходит что-то необычное, было уже невозможно.

Юровский отправился в Областной совет и в ЧК – доло-жить обстановку и получить новые указания.

Областную ЧК возглавлял ее основатель Федор Лукоянов. Он понял, что дело не кончено. Пришлось спешно сформиро-вать спецотряд для перезахоронения тел. Как вспоминал М.А. Медведев (Кудрин), «когда все расстрелянные были вытаще-ны веревками за ноги из воды на поверхность и уложены ряд-ком на траве, а чекисты присели отдохнуть, то стало ясным, насколько легкомысленным было первое захоронение. Перед нами лежали готовые “чудотворные мощи”: ледяная вода шахты не только начисто смыла кровь, но и заморозила тела настолько, что они выглядели словно живые – на лицах царя, девушек и женщин даже проступил румянец. Несомненно, Ро-мановы могли в таком отличном состоянии сохраниться в шахтном холодильнике не один месяц, а до падения Екате-ринбурга, напомню, оставались считанные дни»129.

Юровский велел снова разжечь костер и сжечь в нем уже не одежду, а сами трупы. Более глупого решения быть не мо-гло. Свежеомытые и промороженные тела, чадили, дымили, шипели, но не горели.

Юровский и «специалист по сжиганию» Д.М. Повлушин оседлали коней и поехали осматривать шахты на Московском тракте.По дороге думали думу и придумали, что часть тел они все же попытаются сжечь, а остальные обезобразят серной ки-слотой и сбросят в разные шахты: так труднее будет их опоз-нать.

Взять на себя столь радикальное решение Юровский не мог. Присмотрев шахты, он и Повлушин явились в Исполком. Идея была одобрена. Но возникло новое осложнение. Пока Юровский сидел «у тов. Войкова на счет керосина и серной кислоты, которую не так уж просто было добыть», Повлушин поскакал куда-то по другому делу, упал с лошади и повредил ногу. Участвовать в деле он не мог. «Между тем вся работа по сжиганию возлагалась на него, как человека якобы имеющего так сказать некоторый опыт в операциях более или менее сложных»130.

Под покровом ночи одиннадцать тел снова погрузили в ку-зов машины и повезли к шахтам на Московской дороге. Те-перь все было чин-чинарём: гробокопатели прихватили с со-бой лопаты (первой ночью об этом не позаботились), три бо-чонка с бензином, три банки с серной кислотой.

Шахты, намеченные Юровским и Повлушиным, были дей-ствующие и охранялись. Охранники могли стать нежелатель-ными свидетелями захоронения. Но этот вопрос решался про-сто. Поехали не на одной машине, а на двух, в сопровождении отряда чекистов. Их задача – под выдуманным предлогом арестовать всех охранников и увезти их на время: для дикта-туры пролетариата это не составляло проблемы.

Словом, все теперь было предусмотрено – кроме одного. Юровский забыл проверить, сможет ли проехать по грунтовой дороге к намеченным шахтам тяжелый грузовик.

Медведев (Курдин): «Сложили в кузов грузовика все один-надцать тел (из них четыре обгорелых), выехали на коптяев-скую дорогу и повернули в сторону Верх-Исетска»131.

Один из грузовиков скоро увяз в грязи. Его с трудом вы-толкали, но через какое-то время он снова застрял. Чтобы снова вытолкать, пришлось выгружать трупы…

Дорога спустилась в хлюпающую низину – Поросенков Лог. Такого названия он удостоился потому, что здесь почти всегда было много грязи – эльдорадо для поросят и свиней. Грузовик опять застрял. Выбившаяся из сил команда билась с ним два часа, но тщетно…

«Мелькнула мысль, которую мы и осуществили, –вспоми-нал участник той эпопеи И.И. Родзинский. – Мы решили, что лучшего места нам не найти. Мы сейчас же эту трясину раско-выряли <…> разложили этих самых голубчиков и начали за-ливать серной кислотой, обезобразили все, а потом все это в трясину. Неподалеку была железная дорога. Мы привезли гнилых шпал… <…> Разложили этих шпал в виде мостика та-кого заброшенного через трясину, а остальных на некотором расстоянии стали сжигать». «Тут же развели костер, и пока готовилась могила, мы сожгли два труппа: Алексея и по ошиб-ке, вместо Александры Федоровны, сожгли, очевидно, Деми-дову»132.

Поблизости был железнодорожный переезд № 184, там штабелем лежали старые подгнившие шпалы. Их привезли, видимо, на лошадях.

Пока копали неглубокую яму, да доставляли шпалы, два трупа сожгли: один, самый маленький, царевича Алексея, второй – женский.

Остальные девять тел, обезображенные серной кислотой, закопали в хлюпающую трясину, положив сверху настил из старых шпал. По настилу несколько раз проехал грузовик, вмятые в грязь шпалы создавали впечатление, что этот мо-сток был здесь всегда…

 






1 Вырубова А.А. Страницы из моей жизни. Париж-Нью-Йорк, 1923.



2 См., например: Белецкий С.П. Григорий Распутин. В кн.: Григо­рий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. I. M.: Терра, 1997. С. 129.



3 Князь Жевахов Н.Д. Воспоминания. Там же. С. 542. Князь Жевахов также известен как один из самых яростных жидоедов. В двадцатые годы, в эмиграции, он активно занимался пропагандой «Протоколов си­онских мудрецов», доказывал их подлинность «еврейским» характе­ром власти большевиков.



4 Татьяна Миронова, доктор филологических наук. Игорий Распу­тин: оболганная жизнь, оболганная смерть. Доклад на конференции «Исторические мифы и реальность» (Москва, 4 октября 2002 года). «Русский вестник». № 38-39, компьютерная распечатка. С. 7.



5 Там же. С. 4.



6 Миронова Т. Игорий Распутин: оболганная жизнь, оболганная смерть. Доклад на конференции «Исторические мифы и реальность» С. 7.



7Там же. С. 7.

 



8 Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига: Историческая библиотека, 1991.



9 Солженицын А.И., Ук. соч., т. 1, С. 496-499.



10Белецкий С.П. ук. соч. С. 195-198 и др. Именно Комиссарову было поручено организовать убийство Распутина, но он, при поддержке Белецкого, этот приказ саботировал.

 



11Солженицын А.И. Ук. соч., С. 444.



12 См.: Резник С.Е. Убийство Ющинского и Дело Бейлиса: К столетию процесса века. Спб., «Алетейя», 2013.



13 Протопопов А. Господину председателю Чрезвычайной следственной Комиссии. Дополнительные показания. Цит. по: «Гибель монархии». М., Фонд Сергея Дубова, 2000, С. 410.



14 Коковцов В.Н. Ук. соч., т. 2, С. 123.



15 Коковцев. Ук. соч., т. 2, С. 126.



16 Там же, С. 126-127.



17Сергей Труфанов (бывший иеромонах Илиодор). Святой черт. В кн.: «Григорий Распутин. Сборник исторических материалов». Т. I. M.: Терра, 1997. С. 336-337.



18Там же,  С. 344.



19Родзянко М.В. ук. соч. С. 42



20 Илиодор. ук. соч. С. 331.



21Коковцов В.Н. ук. соч. Т. 2. С. 20.



22  Там же, Т. 2. С. 26.



23 Там же. С. 20.



24 Коковцов В.Н. ук. соч. Т. 2. С. 44. Не могу здесь не напомнить, что, согласно Илиодору, он получил от Распутина пять писем — императрицы и четырех ее дочерей, по одному от каждой; что же касается листка с буквой «А», выведенной Алексеем (мальчик только начал учиться писать), то его Распутин показал Илиодору, но не отдал. Если так, то Макаров не мог завладеть этим шестым докумен­том. Не преувеличивал ли Коковцов свою осведомленность? Похо­же, что об этих письмах он писал не столько по памяти, сколько по книге Илиодора, но прочел ее невнимательно.



25 Там же, С. 44.



26 Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и Фев­ральская 1917 года революция. Первое полное издание записок пред­седателя Государственной Думы, с дополнениями Е.Ф.Родзянко. Нью-Йорк, 1986. С. 47.



27 Там же, С. 50-51.



28Родзянко М.В. ук. соч. С. 34



29 Там же, С. 53.



30  Там же, С. 61.



31 Там же.



32 Коковцов В.Н. ук. соч. Т. 2. С. 40. В начале своей карьеры Коковцов возглавлял тюремное управление.

 



33 Милюков П.Н. Ук. соч. Т. 2, С. 141.



34 Милюков П.Н. Ук. соч., Т. 2, С. 141-142.



35Родзянко М.В. ук. соч. С. 91.



36 Там же.



37Милюков П.Н. ук. соч. Т. 2. С. 141.



38 Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М.: Захаров, 2000. С. 248-250.



39 Илиодор. ук. соч. С. 449.



40  Там же.



41Вырубова А.А. ук. соч. Т. 3. С. 88—89.



42 Цит. по: Меницкий Ив. Революционное движение военных годов (1914—1917). T.I. M.: Изд-во коммунистической академии, 1925. С. 25.



43Там же. С. 29.



44Там же. С. 27



45 Партия прогрессистов занимала промежуточное положение меж­ду октябристами и кадетами.



46Цит. по: Меницкий И. ук. соч. С. 27-28.



47 Там же. С. 33



48 Родзянко М.В. ук. соч. С. 242. 



49 Там же.



50Милюков П.Н. ук. соч. Т. 2. С. 159



51Родзянко М.В. ук. соч. С. 247.



52 Там же. С. 250.



53 Письмо генерала Рузского начальнику генерального штаба Н.Н. Янушкевичу от 21.1. 1915. Цит. по: Савелий Дудаков. Из личного архива. Иерусалим-Москва, 2014, С. 435.



54 Лемке М. 250 дней в царской Ставке. Пгд, 1920, С. 179. Цит. по: Савелий Дудаков. Из личного архива. Иерусалим-Москва, 2014, С. 434.



55 О. Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвите­ра русской армии и флота. Том I. Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1954. С. 271.



56 Архив русской революции, издаваемый Г.В.Гессеном. Т. XIX. Бер­лин, 1928. С. 247-258



57 Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам, 1964, С. 25-26. Цит. по: Савелий Дудаков. Ук. соч., С. 426-427.



58Цит. по: Хейфец М. Цареубийство в 1918 г. Иерусалим, 1991. С. 142. В примечании автор поясняет: «Рассказ Д.Заболотного изложен в статье А.М.Горького “Война и революция”, цит. по сборнику: М.Горький. Из литературного наследия. Иерусалим, 1986. С. 355-356».

 



59«Щит. Литературный сборник». Под редакцией Л.Андреева, М.Горь­кого и Ф.Сологуба. Петроград, 1915.



60«Щит. Литературный сборник». С. 52-57.



61Катков Г.М. Февральская революция. Перевод с английского Н.Ар­тамоновой и Н.Яценко. Париж: YMCA-Press, 1984. С. 141. Книга вы­шла с предисловием А.И.Солженицына — в серии, издававшейся под его общей редакцией.



62Там же. С. 145



63Там же, С. 144.



64 Там же, 144-145.



65Распутин Г.Е. Житие опытного странника. (Май 1907 г.) Цит. по: Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. Т. 4. М.: Терра, 1997. С. 358.

 



66Платонов О. Жизнь за царя (Правда о Григории Распутине). СПб.: Воскресенье, 1996. Интернет-версия на сайте «Русское небо».



67 Платонов О. ук. соч. Интернет-версия. С. 55.



68Резник С. Растление ненавистью: Кровавый навет в России. Москва-Иерусалим: Даат/Знание, 2001.

 



69 Цит. по: Катков. Г.М. Ук. соч., С. 153. Автор приводит высказывание Горемыкина по: «Архив русской революции». Т. XVIII, С. 54.



70 Там же, С. 154.



71 Гурко В.И. Царь и царица. Цит. по: Николай II. Письма. Дневники. Спб., «Пушкинский фонд», С. 405.



72 Цит. по: Платонов О. Ук. соч. Интернет-версия, С. 29. Эти откровения О. Платонов приводит как примеры благотворного влияния Распутина на государственные дела!



73 Гурко В.И. ук. соч. С. 367.



74 Там же, С. 405.



75О. Георгий Шавельский. ук. соч. Цит. по: Николай Второй. Воспоми­нания. Дневники. С. 145—147.



76 Там же, С. 148-149.



77 Гурко В.И. Ук. соч., С. 405.



78 Автором стихотворения «Молитва» часто ошибочно считают дочь Николая II великую княжну  Ольгу Николаевну, но она только переписала его в свой дневник.



79Родзянко М.В. Крушение империи. 1986. С. 216.



80Катков Г.М. ук. соч. С. 245.



81 Там же.



82Там же. С. 221-222.

 



83Родзянко М.В. Падение империи. С. 204



84Цит. по: Милюков П.Н. Т. 2. С. 222.



85Порядок пополнения армии был таков. Новобранцев призывали в так называемые запасные батальоны, располагавшиеся в тыловых гар­низонах, где, по идее, солдаты должны были проходить интенсив­ную боевую и «патриотическую» подготовку, а затем отправляться на фронт. Плохая организация набора, часто в избыточном количестве, приводила к тому, что запасные батальоны непомерно разбухали — до 12-19 тысяч человек в каждом — и становились неуправляемыми. Переполненные казармы, плохое питание, недостаток обмундирова­ния и даже стрелкового оружия, низкая дисциплина превращали запасные батальоны в рассадники смуты и разложения.



86Родзянко М.В. ук. соч. С. 276—277.



87Родзянко М.В. ук. соч. С. 277-278



88 Катков Г.М. ук. соч. С. 309.



89 Мельгунов С.П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961. С. 177



90 Там же. С. 176-177.



91 Катков Г.М. ук. соч. С. 322.



92Цит. по: Мельгунов С.П. ук. соч. С. 179.



93 Там же.



94 Там же.



95Катков Г.М. ук. соч. С. 323.



96 Там же, С. 325.



97 Там же, С. 330.



98 Цит. по: Мельгунов С.П. ук. соч. С. 194.



99  Шульгин В.В. Дни. М: Современник, 1989. С. 257.



100  Мельгунов С.П. ук. соч. С. 195.



101Цит. по: Катков Г.М. ук. соч. С. 394.

 



102 Милюков П.Н. Воспоминания, т. II, М., «Современник», 1990, С. 322,



103 «Правда», 8 апреля 1917 г. Цит. по: Милюков П.Н. Ук. Соч., Т. 2, С. 308.



104 Милюков П.Н., Ук. соч. Т. 2, С. 334



105 Родичев Ф.И. Большевики и евреи. Лозанна, общество имени Герцена, 1922, С. 5-6.



106 Царская семья: последние дни. Постановление о прекращении уголовного дела № 18/123666-93. Постановление от 17.07.1998 г. Подпись: Старший следователь Главного следственного управления Генеральной прокуратуры РФ, старший советник юстиции Соловьев В.Н.  http://www.nik2.ru/documents.htm?id=267 Распечатка 55 страницах в архиве автора, С. 5.



107 Суханов Н.Н. Записки о революции, т. 3. М., «Республика», 1992, С. 111.



108 Цит. по: Корников А. Суханов Н. и его «Записки о революции». В кн.: Суханов Н.Н. Записки о революции. В трех томах. Т. 1. М.: Современник», 1991, С. 19.  Подробнее о Н.Н. Сухарове см.: С. Резник. Вместе или врозь? М. «Захаров», 2005, С. 397-402.



109 Там же.



110 Суханов Н.Н. Ук. соч., т.3, С. 111.



111 М. Горький. Несвоевременные мысли. Новая жизнь, № 43 (258), 16 марта 1918 г. Цит. по: Бунин И. Окаянные дни. – Горький М. Несвоевременные мысли. М., «Айрис-Пресс», 2004, С. 290.



112 Цит. по: Царская семья: последние дни. Постановление о прекращении уголовного дела № 18/123666-93. Постановление от 17.07.1998 г. Подпись: Старший следователь Главного следственного управления Генеральной прокуратуры РФ, старший советник юстиции Соловьев В.Н.  http://www.nik2.ru/documents.htm?id=267 Распечатка 55 страницах в архиве автора, С. 7.



113 Там же, С. 8.



114 Там же, С. 9-10.



115 Там же, С. 14.



116 Убийство царской семьи. Википедия.



117 Плотников Иван. О команде убийц царской семьи и ее национальном составе. http:// pravoslavnaa.livejournal.com/129825.html



118Из рассказа Я. М. Юровского о расстреле царской семьи на совещании старых большевиков в г. Свердловске. «Сборник документов, относящихся к убийству Императора Николая II и его семьи, 1999. http://rus-sky.com/history/library/docs.htm#16», Док. № 9. Компьютерная распечатка в архиве автора.



119 Розанова Н., Ук. соч. 131. Орфография и пунктуация в цитатах сохранены.



120В.Н. Соловьев. Сравнительный анализ документов следствия 1918-1924 гг. с данными советских источников и материалами следствия 1991 — 1997 гг.

http://nikolai2.ru/sravnitelnyj-analiz-dokumentov-sledstviya-1918-1924-gg-s-dannymi-sovetskih-istochnikov-materialami-sledstviya-1991-1997-gg.html



121 Н. Розанова, Ук. соч. Стр. 133.



122 «Сборник документов…», Док. № 13, компьютерная распечатка, С. 47.



123 Цит. по: Розанова Н., Ук. соч., С. 135.



124 Там же.



125 Там же, С. 136-137



126 Там же, С. 137.



127 «Сборник документов…», Док. № 9, компьютерная распечатка, С. 32.



128 «Сборник документов…», Док. № 15, распечатка С. 52.



129 Там же, Док. № 11, Распечатка, С. 42.



130 Розанова Н. Ук. соч., С. 153.



131 «Сборник документов…», Док. № 11, Распечатка, С. 42



132 Там же, С. 157-158.



К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера