АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Виктор Гришин

Великое единство

Родился на Волге в городе Кинешма. Закончил Горьковское  речное училище   имени И.П. Кулибина, Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова. Кандидат экономических наук. Доцент Мурманского государственного технического университета. Автор ряда монографий и научных статей по финансовому анализу, финан сово-банковским рискам. Служил в ВМФ СССР, работал в Заполярье. Лыжник-марафонец,     инструктор по подводному плаванию.  Член Союза писателей России. Автор десяти книг. Публикации в журналах  «Водный транспорт»,  «Соотечественник» (Норвегия), «Наше поколение» (Молдавия), «Нива» (Казахстан), альманахах «Новый Енисейский литератор», «Невский альманах», в цикле мариниста А. Покровского «В море, на суше и выше». Участник форумов  русскоязычных писателей зарубежья в Переделкине (2012, 2013). Дипломант и медалист конкурса им. М.Ю. Лермонтова «Недаром помнит вся         Россия» (2014); дипломант IX открытого Конкурса литераторов на соискание литературной премии им. Ю.С. Рытхэу (2014); победитель конкурса на соискание литературной премии им. О. Бешенковской (2012-2013).  Другие награды: диплом      «За верное служение отечественной литературе» с вручением медали «60 лет Московской городской организации Союза писателей России» (2014); третье место и медаль им. А.С. Грибоедова в конкурсе  «На одну победу больше» (2017); дипломы финалиста (2016) и полуфиналиста (2015) в конкурсе «Герои великой Победы» ; специальная премия фестиваля русской словес ности и культуры «Во славу Бориса и Глеба» и Интернационального союза писателей «За вклад в развитие современной литературы» (2017).

 

 

Сколько времени я брел по кочкарнику тундры, уже не помню. Часы, как и положено в таких случаях, отказали, солнце в эту пору заполошно бродит по небосводу и не думает закатываться. Оставалось только одно — идти по направлению, которое показывала мне магнитная стрелка компаса и уповать, что я не попаду на магнитную аномалию, которая закрутит стрелку, как флюгер.

Природа молча глядела на меня. Сколько раз на северных тропах у меня возникало ощущение, будто за мной наблюдают. Словно на меня постоянно кто-то смотрит — то из чащи, то из озерной воды выглядывает, то с горы взирает. Это ощущение усиливает необыкновенная тишина северной природы. Ее безмолвие может свести с ума. Тяготы пути, избыток солнечного света и бесчеловечность пейзажа дают о себе знать. Для человека, не привыкшего к суровым условиям севера даже короткое пребывание за Полярным кругом — огромное испытание. Не зря тундре приписывают редкое воздействие на человеческую психику — меречение или арктическую болезнь.

Мы никогда не станем своими в тундре. Гостями — да, но хозяевами — нет. Тундра — дом для кочевников, а смысл кочевничества — быть дома в пути. Самое сложное, что предстоит понять тому, кто приехал на север, — это иная, первозданная суть движения. Для городского жителя переезд сродни пожару. После дороги принято приходить в себя, отлеживаться, отсыпаться, отмываться.  Дорога для оседлого человека предполагает трудности, которые он мужественно преодолевает. Цель пути вознаграждает путника за его усердие в ее достижении. Дорога воспринимается как неординарное событие, разрывающее ткань размеренного бытия. У кочевников наоборот: дорога и есть размеренное бытие. Им не мерещится покой, не мучают миражи поселков и городов, нет никакого конечного пункта, куда торопятся дойти и осесть, есть лишь бесконечная дорога длиною в жизнь.

Как мы не можем смириться с невозможностью куда-то окончательно дойти, так они не смогут смириться с покоем сидячей жизни. Кочевой ритм складывался веками как результат экологической и культурной адаптации к северу, где само существование подразумевает гибкость и стремительность действий. Постоянные миграции, сменяющие друг друга стойбища — это все жизненная тропа. Превыше всего кочевник ценит свободу перемещения.

Индустриальное освоение севера принесло зло в просторы тундры. Советское правительство, чересчур  «заботясь» о малых народностях, согнало их с исконных погостов1 и разместило в  поселке Ловозеро. Это стало началом катастрофы. Разрушен оказался не только традиционный образ жизни саамов, но и их духовный мир. Кочевые тропы оленеводов — подобно тропам песни — проходили через сакральные места: священные камни, озера, горы. Взамен кочевники получили подачки цивилизации и социальную мишуру: квартиры в блочных домах, ревущие «Бураны», школу, уничтожавшую их язык, больницу, в которой не лечили, да круглосуточные магазины с водкой. Подачка создает раба, гласит саамская пословица, а кнут — пса.

Возьмем, к примеру, квартиру. На первый взгляд, это означает горячую воду, газ и теплую уборную. Но все это не первично для саамов. Они задыхались в бетонных жилищах. Ставили рядом с пятиэтажками свои куваксы2 и там жили. Историк Николай Плужников пишет, что раньше кочевники, вынужденные по каким-то причинам жить оседло, время от времени переносили свой чум — хотя бы на пару метров — чтобы «освежить воздух». Они чувствовали, как мысли и эмоции, пережитые в одном месте, сгущаются и образуют осадок, который постепенно начинает оказывать психическое давление, вызывает раздражение и провоцирует семейные ссоры. Выражаясь образным языком саамов, XX век  понаделал дырок в Ловозерских тундрах, а в людских головах оставил пустоту.

Так, размышляя о особенностях жития в тундре, шел я в направлении, которое  мне указывал компас, чтобы найти становище, затерявшееся среди Ловозерских тундр. Там меня должны  ждать друзья, чтобы после ночевки идти дальше в направлении саамских петроглифов.

Полдня я шел по тундре, размазывая по физиономии пот и кровь от комариных укусов. В ушах стоял звон от этих исчадий тундры. Хотелось пить, но вода не помогала. В голове крутились глупые мысли о том, что я попал под меречение, и стал вроде зомби.

Неожиданно стойкую духоту освежил  ветерок, принеся с собой запах дыма. Я, как хищный зверь, потянул ноздрями: сомнений не было — где-то совсем рядом горел костер. Я прибавил шагу и вскоре вышел на берег ручья, возле которого стояла саамская кувакса. Рядом, у костра, сидел старый саам. Он молча посмотрел на меня, вывалившегося из зарослей карликовой березы и на мое приветствие «Тирвв» только кивнул головой и указал на место напротив себя. Это меня не удивило. В тундре вообще мало разговаривают. Не о чем. Вот она, тундра, лежит перед тобой, раскинувшаяся от моря до Хибинских гор. Что в ней может случиться. А светские новости для саамов…знаете ли… Да и чего ему, сааму, со мной разговаривать. Я для него чужой, а чужой значит другой.

Старик невозмутимо курил трубку, рассматривая меня из-под набухших век.  Я же отчаянно сдирал с ног надоевшие резиновые бахилы. Вдруг среди кустов  промелькнула тень. Что-то пепельно-серое.  Я не успел разглядеть. Это «что-то» перепрыгнуло ручей и подбежало к шаману.

«Боже мой, волк!» — мысленно вскрикнул я. А «волк», не обращая на меня никакого внимания, глянул на старика, потоптался передними лапами и сел. Саам потрепал ему холку, а волк в знак признательности лизнул ему руку.

— Волк? — удивленно спросил я.

Старик-саам только кивнул головой. В котелке, что висел над огнем, забулькало, и шаман проворно снял его. Я молча наблюдал за его сноровистыми движениями. Он был  невелик ростом, худощав. Одет в старую брезентовую куртку, затертые штаны. Только на голове у него красовался традиционный  саамский головной убор: шапочка с отростками, символизирующими оленьи рога.

Не спрашивая меня, буду ли я есть, он достал из куваксы две алюминиевые миски, явно позаимствованные у военных, и щедро наполнил их. Волк внимательно следил за руками старика, но не показал вида, что  голоден. Саам не обращал на него внимания. Северные народы обязательно накормят собаку, но только после того как закончится обед. Ели в полной тишине, ибо нельзя разговаривать за едой — духов накличешь. После обеда старик вынул разваренные рыбьи головы и кинул волку. Тот без жадности, можно сказать, с достоинством, съел предложенное и, довольный, улегся у ног хозяина. Саам снова закурил  трубку. Все. Можно попробовать поговорить.

— Откуда у вас волк? — спросил я. Старик, казалось, не слышал вопроса и молча, невозмутимо курил трубку. Для пущей наглядности в нежелании вести беседы он прикрыл набухшие веки. Разговаривать с ним было бесполезно: он пребывал в великой Пустоте.

«Пустота Севера, — утверждает Григорий Померанц, философ, писатель, — это живой образ целого. Теперь, когда люди в изобилии предметов потребления, сенсаций ощущают потерянность, важна внутренняя сосредоточенность, какую дает наблюдение пустоты в природе». Философ знал, что говорил — он был арестован в 1949 году по обвинению в антисоветской деятельности, осужден на пять лет, отбывал наказание в Каргопольлаге, где и открыл для себя силу пустоты.

С незапамятных времен пустынники  уединялись на севере. Они искали пустоту. Кочевникам ощущение внутренней сосредоточенности искать не нужно, оно в них заложено тундрой. «Окна кочевника — его глаза, —  сказал какой-то другой философ, — достаточно просто слегка их приоткрыть». Писатель, исследователь севера Мариус Вильк добавляет: «С возрастом мне стало казаться, что я постепенно прикрываю ставень. Через узкие окна-бойницы мир видится более четким, чем через окна, подобные вытаращенным глазам. По мнению римского архитектора Веттия Сира, так происходит потому, что узкие окна сгущают клин света: тормозя движение атомов, они деформируют края этого светового потока, так что картинка становится более четкой, более контрастной и более впечатляющей». Нечто подобное я наблюдал сейчас: старый саам прикрыл веки — и все. Он отключился от реалий существующего мира, ушел в себя. Я ему не мешал, по опыту зная, что саам не среагирует на попытки вернуть его в действительность.

Облокотившись на  локоть, я рассматривал такой привычный и такой разный пейзаж. Передо мной расстилалась огромная волнистая равнина, в складках которой укрылись вертлявые ручьи и блюдцеобразные озера. Беспокойно кричал встревоженный сапсан. Бескрайняя заполярная степь, обманчиво ровная и обманчиво спокойная, в любую минуту готовая превратиться в мегеру и наслать на путника все мыслимые и немыслимые беды. В тундре не оставляет ощущение какой-то затаенной угрозы. Как бы ни мила она была в минуты слабости, ей нет доверия. Редкая солнечная погода воспринимается как проявление снисхождения, за которым последует расплата дождем, ветром и снегом. В тот вечер тундра явила милость — где-то над Баренцевым морем солнце пробило перистые облака, и рассеянный свет бродил по земле.

            — Они у нас давно, — вдруг произнес саам. Я вздрогнул от неожиданности. Старик заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

— Мы, саамы, не любим волков. Это исчадие тундры, они убивают оленей, а мы убиваем их. Но наша семья держит волков. Держу я, держал мой отец, дед, дед деда.

Старик умолк. Я превратился в слух. Лезть в рюкзак за блокнотом было нельзя: замкнется и все пропало.

— Давно это было, — наконец заговорил саам, — очень давно. Нас было много, и мы жили по всей тундре. Куда шли олени, туда шли и мы. Летом уходили к побережью, зимой возвращались на свои погосты. Мы жили одни в тундре, так как не любим чужаков. Они опасны, бродяги тундры. Могут занести дурные болезни, могут украсть собаку, а то и ребенка.

Мой дед был ребенком, когда на наш погост пришел человек. Кто он, откуда, мы не знали. Только он разбил куваксу на краю и стал жить там. Он был страшен, этот человек: на голове у него была содрана кожа. Наверное, он схватился с медведем, и тот ободрал его. По лицу проходили шрамы от когтей. Он был крупнее наших мужчин и явно сильнее. Дети с любопытством рассматривали пришельца. Они боялись его, но детское любопытство побеждало. Мой дед был самый маленький. Он подошел совсем близко к незнакомцу. Тот долго и внимательно смотрел на мальчика, а затем слегка кивнул ему.

 На его еще молодом лице выделялись глаза. В них горели гордость и мужество. В то же время они были мудрыми и излучали спокойствие и уверенность. Дед почему-то перестал бояться незнакомца и долго стоял у куваксы, пока испуганная мать не утащила его. 

 Люди с опаской, издалека, смотрели на него, но странник не делал попыток сблизиться. Все решили, что он побудет немного и уйдет. Но незнакомец не уходил. Это раздражало наших мужчин. Проходя мимо тупы3 мой дед, тогда еще ребенок, заметил, как мужчины возбужденно переговариваются, поглядывая в сторону чужака, который сидел возле костра и курил трубку. Дед понял, что наши мужчины хотят расправиться с ним и решил предупредить его.

Выслушав деда, незнакомец улыбнулся своей изуродованной улыбкой и сказал, что мужчины ничего не смогут ему сделать. Только навредят себе. Но он не хочет проливать кровь и потому уйдет сам. А на прощание расскажет мальчику историю, которую рассказывал ему его дед.

«Было ли это, не было, не мне судить, — сказал странник, — но мой дед утверждал, что это чистая правда, только очень древняя. Тогда на далеком севере существовало государство. В нем жил Герой. Он был храбрым и сильным и не раз выступал против многочисленных врагов, нападавших на его страну. Был у Героя друг, помогавший ему во всем. Это был Волк, которого он спас в тундре от верной гибели. Он заменил ему мать-волчицу, а когда Волк вырос, то он стал другом Герою. Животное и человек являли собой одно целое.

Их народ жил долго и счастливо. В лесах водилось много зверя, в озерах и реках плескалась рыба, а стада оленей прирастали с каждым годом. Но случилась беда. Враги вторглись в родные земли Героя и осадили погосты. Силы были неравные, и саамские стойбища рушились под мечами захватчиков. Держался только самый главный погост, который оборонял Герой со своим другом Волком. Шаманы врагов поняли, что единство друзей непобедимо и приказали своим лучшим воинам разлучить их. Они хитростью выманили Волка из укрытия и заманили в ловушку, пока Герой отбивался от наседавшего на него врага. После этого враги отступили, увозя Волка с собой. Герой, узнав, что его друг попал в беду, бросился в погоню. Он догнал врагов, но силы были неравны, и чужие воины изрубили Героя. Связанный Волк был обречен смотреть, как его друг погибает. Он мог только выть от отчаяния. Тягучий, полный тоски и боли вой разнесся над тундрой, и его услышали Боги. И произошло то, что неподвластно пониманию людей. Шерсть Волка выпала, кожа побелела, и он превратился в Героя. А тело Героя покрылось шерстью — он стал Волком, стянутым путами.  На глазах напуганных врагов Герой с голыми руками бросился на чужеземных воинов. Он выхватил у вражеского воина меч и принялся крушить врагов, отнявших у него друга. Те в страхе бежали, клянясь никогда больше не приходить в эту землю, где люди превращаются в зверей. Герой склонился перед Волком, который лежал стянутый ремнями. Волк посмотрел на Героя и ушел в иной мир.

Печальной была встреча со своим народом. Герой нес своего друга на руках. На их пути горели траурные костры, а шаманы его народа пели нескончаемые песни. Долго проводились обряды в погосте Героя, народ тундры оплакивал друга Героя, его Волка.

 С тех пор Герой замкнулся, в душе у него поселилось одиночество, в глазах — печаль. Ему не хватало друга. Вскоре он ушел из погоста. Ушел навсегда. Охотники видели его на побережье моря, рядом с ним шел призрачный зверь. Это был Волк.

Шаманы тундрового народа говорили, что после смерти Героя душа его воссоединилась с душой спутника и стала одним целым. Спасенная ценой жизни друга, она живет вечно. Раз в поколение в тундре рождается человек с душою наполовину человеческой, наполовину звериной. Он обречен искать себе друга, равного Волку, чтобы после смерти продолжить этот круг душ».

Мой дед, тогда еще мальчик, слушал как завороженный. Он смотрел во все глаза на незнакомца и вдруг увидел, как тот изменился. Один глаз у него засиял северной звездой, другой же… другой стал кошачьим. Его голос стал вкрадчивым.

 Дед не заметил, что вокруг куваксы собрались мужчины. Толпа угрожающе гудела. Это заметил  незнакомец. Он напрягся, сделал неуловимое движение, и дед смог заметить только молнию, метнувшуюся в сторону толпы. Толпа растаяла, и наступила тишина. Мой дед смотрел и не верил своим глазам. Возле странника сидел волк — тундровый хищник, всегда вызывавший уважение у саамов своей силой, хитростью. А еше дед заметил, что глаза у волка были такие же как у странника: один ярко-звездный, другой — кошачий.

Странник улыбнулся деду.

— После Героя Круг душ выпало продолжить мне, — сказал он. — Я прошел множество испытаний и обрел друга. Он со мной рядом, — Странник посмотрел на волка. Тот поднял голову и потерся о его руку. — Мы оба готовы отдать жизнь друг за друга, — продолжил странник. — Я странствую много лет, но сегодня, впервые я встретил одного из нас, продолжателей  Героя и Волка. Это ты. Да, да, не удивляйся, мальчик. У тебя такой же взгляд. Ты пока мал и не нашел своего друга. Я помогу тебе.

Он отвернулся к своему мешку и вытащил (дед от удивления приоткрыл рот) волчонка. Он был совсем маленький, этот звереныш, но это был будущий волк. Откуда он мог взяться в пустой куваксе, дед не понял. Но он лежал в широких ладонях ладони странника и тихо поскуливал.

— Ты обрел друга, теперь все в твоих руках. А теперь прощай.

Странник передал волчонка оцепеневшему деду и вышел из куваксы вместе со своим другом Волком. Они исчезли в синей ночи тундры.

С тех пор прошли годы. Дед вырос, стал воином. Он потерял счет годам. Его друг Волк всегда был рядом с ним. Они не раз защищали наш край от захватчиков. Не единожды друзья были ранены, и там, где проливалась их кровь, оставались камни, напоминавшие капли крови. Эти камни стали священными для нашего народа. Их так и называют —  «лопарская кровь».

Дед жил очень долго. Он стал глубоким стариком, молодыми оставались только его глаза: один яркий, как северная звезда, другой же — кошачий. Рядом с ним всегда сидел Волк, молодой, сильный, с такими же, как у деда, глазами.

Я заворожено слушал старого саама. Его рассказ был фантастическим, напоминал легенду. Если бы мне рассказали эту историю в городе, я бы отнес ее к разряду саамских сказаний. Но мы были в тундре. Совсем недалеко курилось озеро Духов, с которого, словно туманы, сползали саамские легенды и сказания. Озеро Духов издревле пользуется специфической славой. Некогда оно было местом саамских обрядов, магии, жертв, запечатленных в скалах мифов. Я шел в сторону саамских петроглифов, возраст которых насчитывает семь тысяч лет. Я знаю людей, встречавших там снежного человека, разговаривал с теми, кому довелось пережить там собственную смерть, и слышал о тех, кто пропал там без следа.

Каждый раз, когда я произношу названия Ловозерской тундры, то вижу нойдов, танцующих на стенах скал, и группы сейд-камней, точно вырезанных из воздуха. Поэтому не верить старику-сааму я не мог, его устами говорила тундра.

Шаман замолчал. Он устал, и неудивительно: для лопаря такая длинная речь нетипична. Волк, который, казалось, тоже слушал эту историю, поднял голову и взглянул на  хозяина. Старик, повернул лицо в сторону волка, в этот момент вспыхнул костер, и я явно увидел, что один глаз у старика яркий, а другой мягкий, зеленый…

Саам встал и, не прощаясь, ушел в куваксу, за ним последовал Волк. Я долго не спал, смотря на  святую для лопарей звезду — Полярную. Она ярко выделялась на небосводе, пытаясь о чем-то мне напомнить…                                                       
            Утром я не обнаружил хозяина куваксы, так гостеприимно приютившего меня. Я не удивился исчезновению: его поглотила тундра, вечная, загадочная. Они растворились на ее просторах: Герой и его верный друг — Волк.


 






1     Погостом саамы называют свои стойбища.



2     Кувакса — палатка, чум.



3     Тцпа — зимнее жилище саамов.



К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера