АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олесь Барлиг

Византийские реки. Пер. с украинского Саны Праедгарденссон


Бывает так – что пишешь наугад. Что новый стих. Ты пишешь наугад. Что я его пишу и наугад я в нём сюжеты строю все. И этот так страдает. И им того и ждать. И голуби. И розы. И быта мелочи и безделушки. Плывёт всё наугад. Плывёт всё на бумагу. И понемногу забывается. И на чердак уносится зачем-то. Как будто неумелые. Хромые. Рисунки нарисованные в детстве. И всё потустороннее в них и чужое. К чему там птицы? Цветы там для чего? Для всего! Чтоб было! Лишь бы красиво было и трагично! И все они лежат. Послушно отдыхают. Все выдумки пустые, что посылались некогда в печать. Печатались же! И брали в конкурсах и побеждали! Они лежат. И утоляют время понемногу. Берут и заживляют это время… Но как-нибудь потом. Из глубины морской. Выныривает Тёмный Материк. И сколь угодно можно в сторону вести корабль свой. В самолёте над ним пролетая глаза закрывать. Считать про себя: «Раз… Два… Три…» До тысячи можно считать, а, может, и дальше – пока самолёт пролетит. Можно даже на карты не наносить Материк. Приказать всем картографам: «Не рисуйте его на картах!» Они выполнят твой приказ – здесь приказы твои – закон! Для всех, кроме Тёмного Материка. Как же так можно? Всё в мире к Тёмному Материку привязку имеет. Культура и бизнес. Без него даже картофель-фри не приготовишь. Вот у тебя картошка есть и масло кукурузное. А соли нет своей! И ты говоришь поварам – молчат пусть. Чтоб ни чичирк! Берут для блюда её столько, сколько нужно – тонну, три вагона, да хоть и танкер! Пусть на стол готовят яство из одной только соли. Но слово «Соль» зачем? Чтобы грустить? Чтоб плакать? Чтоб в общественном транспорте к стеклу прижиматься лицом? Конечно! Чтоб не заметили! Чтоб искоса не посмотрели! Какое им дело? Собачье? Не верьте – собака не друг человеку. Кондуктор тысячу знает примеров, чтоб опровергнуть это… Но Тёмный Материк лезет и лезет и лезет. И ни один корабль не может его миновать. Как и куда? Только в Антарктику или на Южный полюс. А самолёт? Материк же горами оброс. Не по дням, по часам тянутся к небу горы. Самолёт о них разобьётся. Над горами уже стратосфера. Пассажирам туда нельзя. Туда им нельзя – они там погибнут. Всё равно самолёт упадёт. Что тогда? Тогда нужно сказать поварам: «Скажите-ка «Соль»!» Пусть они громко скажут так: «Соль!» Картографы пусть Материк на картах своих рисуют. Пусть отслеживают его рост. И атласы каждый день поправляют – вот тут в мировом океане суша ещё поднялась. Вот здесь из воды показалось немного земли. И однажды я как-нибудь приду на чердак. И просто так – в сборник какой-то. Или лишь для души. Или на сайт попросили – старые стихи просмотрю. И вот такое найду:


белый
как соль
рек византийских
пальцами смяв платок
столетнюю войну развяжу
хризантем
мой император
ты становишься воспоминаньем
о колыханий годе
между трёх берегов
рассвет
лев с книгой
и белыми крыльями
словно эмблема Венеции
мой император
на гобелен
твоих черт
недостаточно ниток
день снова белый
белый как жемчуг
рек византийских

И я могу всё объяснить в нём. И всё в нём очень нужно. Совсем не лишнее! Всё родное, хрустальное, болезненное очень. И думаешь: «Но как тогда. Тогда я мог такое написать?» Ведь соли ещё не было! Картографам тогда не нужно было отдавать приказа лгать: «Вот так вот говорите. А так вот – запрещаю». Но что тогда за лев? И почему Венеция? Какая в жопу Византия? Ну а теперь могу я всё в нём объяснить. Всё-всё! Вот так: какую в реках соль найдёшь? Никакой! Нет в реках соли. Нет соли там совсем. А жемчуг? Жемчуг найти там можно. Но где они – те реки Византии? Где их отыщешь? Ври или нет картографам. Рисуй на карте их иль не рисуй. А их ты не найдёшь. Их нету! Хризантемы, конечно, символ осени. Осень – обострение ожидания. Возможно, потому, что скоро Новый год. А значит. Во всяком случае, так кажется. Что скоро новый уровень. Ступенька. Что порог твой перешагнёт Потоп. И Тёмный Материк затопит. Но осень сменяет осень. Воюет осень с осенью опять. И гроздья ожиданий сыплют танки. Бомбардировщики надежды бомбы сбрасывают вниз. Взрываются они: «Бабах!.. Бабах!.. Бабах!..» Ещё. Уже. И до кончины. А император? Это потом. В одном стихе позднее было: «ведь он над нами всеми император». Прямо вот так и написал я – «Император». Ну а Венеция? Это ж ежу понятно! Совсем же ясно! Пусть не возьмется напечатать стих «Нева», возьмётся «Волга» или «Сырдарья»! Пусть «Млечный путь» откажет – полно других галактик. И если «Новый мир» мне скажет «нет», я э-мейл имею журнала «Мир суперновый», и «Ультрановый мир» имею тоже… Э-мейлов много всяких есть. Поэтому, как есть – так напишу. И нет чего – я тоже напишу. Чего нет – главное вот это. Ведь Материк мой Тёмный спрятать трудно. Ужасно трудно его прятать. И повара выстраиваются в ряд, кричат. «Соль! Соль!» - они кричат. И хрипнут голоса от крика. И кровью кашляют, но всё равно кричат. Уже седеют, но всё равно кричат. Я всё равно возьму и напишу про это. Не потому, что стыдно в глаза смотреть. Картографам в глаза смотреть. Не стыдно мне уже! И дело не в стыде! Я этого стыда уже наелся. Я стыд, как почку прицепил. Приделал к телу. И вот мочу он гонит. Мочу он производит. И очищает плоть. Отныне меньше плакать – вода ушла в мочу. Мать говорила в детстве: «Поплачет пусть и меньше будет писать». Я схему эту взял. Её переработал. Я принцип поменял. И в транспорте общественном уже не нужно льнуть к окну. Только не думать о Материке. Не думать перед сном о нём. Ведь вместо слёз – в клозет. Шлёпанцы во тьме искать. Искать на ощупь. В туалет. Поэтому про всё могу писать я запросто – без угрызений совести. И вот. Кино, которое зовётся «Другой мир», я больше не смотрю. Мне тяжело смотреть – там тот актёр. Который русый. Играет оборотня что. На Тёмный Материк мой так похож. Так сильно-сильно. Его он брат – я знаю. Не родной. И не по духу. По крови брат его. И клип на песню группы «С.К.А.Й.» «Best друг». Я тоже не смотрю. На эти все. На мины противопехотные. Какие не взорвать. Ходить по ним лишь только. Идти. Идти. От жажды до жасмина. Идти. Идти. И знать, что не наступит никогда на них нога. На этих стражников. Что магму охраняют. Что сторожат металл расплавленный. Не обгореть. И не отлить клинка. На то всё… Что не пролить. И не разбить. Не прикоснуться. И не подойти. Так больно. Так солоно. Лицо такое видеть. Ему я раньше стихов не посвящал. Зачем? Как это? Почему? Ведь всё иначе будет. Здесь главное – «Всё будет». И есть другой. Он есть! Он будет! Ему поэму можно посвятить. Роман. Что больше? Хочу я, даже, чтобы больше – в художественном плане – посвятить. И как-то напишу. Ну, а пока – стихи. Большие циклы. Но опять дерутся хризантемы на мечах. Сиреневая желтую пыряет. Норовит оранжевую розовая ударить прямо в сердце. Сукровица зелёная течёт. Такую зелень нетрудно отстирать. Вы спросите: ну как такие тонкие. Уста такие узкие так хочется поцеловать? Ведь там же некуда почти что целовать. Почти нет плоти, чтобы губами её коснуться. Да неужели? Когда он мне приснился в первый раз, я утром долго смаковал. Слова те. Тот взгляд его. И как плечо моё он нежно гладил. «А потом всё будет лучше. В сто раз. В сто тысяч раз всё будет дольше. E per il bene verrà un giorno in chiaro brillante.» Здесь главное – «Всё будет». Во сне оно подчёркнуто косым и жирным шрифтом. Зелёным цветом. Словно сукровица. Таким. Чтоб легче было смыть. Чтобы, вообще, была возможность у меня такая – смыть. Отобрать. Ведь всё иначе будет. Так обещали все. Так обещали многие. Так господин с бордовой. Тольтекской. Горькой кровью в венах говорил. Он врать не расположен. Он говорил, что жизнь мою смотрел. Что он до дна её всю видел. Что будет так. Всё так и не иначе. Но на арену выходит снова. И меч свой точит хризантема. И другая из медных врат идёт. А на бедре – кривая, сверкающая сабля. И что теперь? И как теперь? Теперь прощать есть повод. Всё повод есть простить. Нет ни одной обиды. И что с того, что Материк мой целовал. Той узкой плотью багровые и пухлые уста. Он целовал того, кого я ненавижу больше всех. За что его я ненавижу? За то, что он – не я тогда был рядом. Не я к упругим бёдрам тёплым. Своих ладоней кожу прижимал. И шею подбородком щекотал. И мясо то упругое. Во рту. Слюной. Слегка зубами. Языком. Вдоль мяса… За то, что так легко ему. Его было коснуться. И взять его. Так просто – захотеть и взять. Без предостережений. Без соли. И слизывать со лба прозрачный пот. Как манну. И всё другое. Всё всякое, какое лишь возможно… За то, что от него отныне зависит всё моё. Что он чужой. Мне гадкий человек. Он клепсидра. «Кап-кап» - он шепчет. Куда бы ни пошел – везде «Кап-кап». Он в магазине покупает сок и в этот миг тихонько – «Кап-кап-кап». Идёт в бассейн купаться и втихаря – «кап-кап». Однажды мне немытый. Бородатый. Дерзкий. Короткий ростом. Тот, что судьбу кому угодно может поменять одним прикосновением руки. Что мог сменить мне смерть мою. Но не сменил. Он говорил. Он убеждённо, очень твёрдо говорил: «Я видел то лицо. У него не будет счастья больше никогда. И ничего не будет больше у него». А я смеялся. «Дурак!» - я думал про него. – «Ну что ты можешь знать?» Но сам потом. Когда-то. Позже. Лицо его в журнале встретил. В киоске. На обложке. Он был с какой-то шлюхой. Он улыбался. И правда. Сквозь ту улыбку. Сквозь огоньки в глазах. Сквозь поры кожи. Читалось – всё. «Всё» - для него. Но мне казалось, что это слишком мало. Казалось мало. Что род его когда-то кто-то проклял. Что в каждом поколении у них – одна беда. Ведь он не знает той печали! Ему не больно! Не расплатился он ещё за своё счастье! За Тёмный Материк! Ведь как же это? Быть столько лет. И думать лишь о том, что там. Что только там и будет счастье? Не будет Страшного суда. И тень развеется смертельная большая. Все просто потеряют память. И воскреснут. Увидят небо и увидят море. E per il bene verrà un giorno in chiaro brillante.

НЕНАВИЖУ
(несколько оттенков моей жизни. ты не Море. нечто похожее на нигерийских бегемотиков. напрасно)

(перевод с украинского Сана Праедгарденссон)

------
Синий смирился теперь, пошел, наконец, мне навстречу. Было время – он вёл себя просто безобразно; стоило мне одеть что-то синее – лицо делалось бледным и одутловатым, под глазами появлялись тёмные круги. И сам я казался толще. Потом синий стал поспокойней. Может быть, привык ко мне, или же просто устал сопротивляться моим попыткам его приручить. Я действовал постепенно: сначала одевал какую-нибудь шведку с тоненькой тёмно-небесной полоской. А примерно через год – синюю кепку, или же синий шарф. Ещё через год я отваживался уже на полноцветную рубаху. Да, в конце концов мне, кажется, удалось его выдрессировать.

Хоть и пришлось делать это только так, ведь попытки зайти с другой стороны не увенчались успехом. Например, эксперимент с сиреневым, который я активно ввёл в свой гардероб. Потом был сиренево-сиренево-сиренево-синий. Следом за ним сиренево-сиренево-синий. Чуть позже сиренево-синий. И когда, наконец,  пришло время избавиться от фиолетового оттенка, синий вдруг очнулся и показал свой норов. Но всё это в прошлом. Теперь он взбрыкивает иногда, но в целом ведёт себя паинькой.

А красный... Ему я никогда не прощу того, что он был твоим цветом. Цветом твоих бус. Твоего рюкзака. Твоих кроссовок. Цветом моего влечения к тебе. Того влечения, за которое со временем пришлось расплачиваться стыдом и которое теперь похоже на рыбу. Речную. Ту самую пресную, которую я так ненавижу. Она чем-то напоминает тебя – безвкусна и с тысячей крошечных острых косточек, норовящих поглубже вонзиться в дёсны. Пустить кровь. И этим оправдать своё существование. Я бы ещё попытался простить красный за то, что он – цвет клубники и маски щегла, и старого бабушкиного пледа, в который кутаю зимой свои мёрзнущие из-за плохого кровообращения ноги... Но всё это – ерунда по сравнению с тем, что сначала красный был тобой и шестью месяцами моей жизни, завидовать которым не следует никому, даже очень романтическим особам...

-----
Никогда не забуду тех двух секунд, когда тело моё летело. Был август. Жара невыносимая. Куда ни глянь – продавцы мороженого и холодного пива. Постоянно мокрый лоб. Дикая жажда. Горячий песок. Горячий, не то слово – раскалён до бела! Моя жёлтая, уже начавшая выгорать футболка лежит на смятом покрывале. Ветер сухой, хоть до речки рукой подать – метра три, не больше. На дыбы поднимает мои три месяца не стриженные волосы. Была б рядом мама, непременно б сказала: "Ану, немедленно одень кепку! Ты что, хочешь солнечный удар получить?". Но мать далеко, а я уже взрослый мальчик. Взрослый  настолько, что уверен  в своей способности кого-нибудь соблазнить. Но уверенность эта разбилась о твою скалу и осталась лежать, разодранная моим персональным кракеном. С тех пор я – крушение потерпевший корабль. Ой, нет! - Это тогда я был разбитым кораблём, латавшим свои дыры психическими припадками, новыми знакомствами и старыми друзьями. В тот день приятели-харьковчане уболтали свозить их на нашу Набережную. Купаться в реке я ненавижу почти также, как и пресную рыбу, но поддался на уговоры. Не знаю, как согласился прыгнуть с пирса. Были для меня в этом новизна и острота. Первый – бултых! Второй – бултых! Третий – бултых! Я на миг замираю, но не тяну это мгновение до тех пор, пока кто-то крикнет нетерпеливо: "Давай!" Рассекаю воздух, словно какой-нибудь лягушонок, сроду не имеющий крыльев. Нелепо. Широко раскинувши длинные ноги и руки согнув в локтях. Днепр, уже начавший зарастать тиной, стремительно приближается. Его тёмная поверхность превращается в блестящий экран. Мне кажется, вот сейчас я врежусь в это зеркало, разлечусь на осколки и уже никогда не вспомню тебя...

Кажется, понятно уже, что вместо речек я люблю море. Именно море. Как-то меня, маленького, возили на солёные озёра под Евпаторией и говорили при этом, что это – почти то же самое, что и Азовское. Враньё! Азовскому не видно ни конца, ни края, а солёные озёра – гигантские хмурые лужи, и там живёт нечто, похожее на Лох-Несское страшилище. Или на тебя. Ведь, как бы ты этого не хотел, тебе никогда не стать морем. Я же был, пусть недолго, небесным лягушонком.
Прости, мы никогда не будем друзьями.

-----
Во время нашей пред-предпоследней встречи твой взгляд сверлил меня. Испытывал на прочность. Странно. Помню, что ты – это красный, но забыл цвет твоих глаз. Они тоже карие – несомненно. Но не такие, как у меня. Мои напоминают фигурку бегемота, которую крёстный привёз мне из Нигерии. Или переспелые ягоды вишни... Нет, слишком далеко! Ближе – влажная кора дикой яблони. А вот у тебя? Форма носа из памяти не стёрлась. Губы тоже – нижняя немного скошена влево и поэтому тебе её симметрично не проколоть. Волосы чуть-чуть светлее моих (а я – настоящий брюнет). Глаза же... Чёрт с ними!

Ты – альбом для акварелей с множеством отрывных листов. Тебя можно рисовать ежегодно и рисунок каждый раз будет другой. Бумаги для этого предостаточно, боюсь только, красок не хватит...

-----
Теперь я напоминаю себе пирог, под утро заставивший гостей вернуть ему все до единого съеденные куски. Румяный и ароматный лежу на подоконнике и остываю. Запах крема привлекает пушистого кота и маленького мальчика, которого пугают наследственным сахарным диабетом. Они и не подозревают, что мои самоуверенность и высокомерие – только попытка утаить от них отсутствие крошечной сердцевины, которая ко мне так и не добрела. Кусочек этот то, чем я позволил тебе быть – липкий комочек, в пыли и пропахший бензином, застрявший в решётке сливной канализации где-то на полпути ко мне.

Да. Не хотел подло в спину. Мне всегда очень неловко быть подлым. Но отбросить принципы очень легко, когда теряешь инстинкт самосохранения. Ты столько всего не знаешь. И, не смотря на то, что позору моему пришёл конец, объяснять что-то смешно. Разжёвывать. Доказывать. - Страшно почувствовать жалость к себе.

К списку номеров журнала «АЛЬТЕРНАЦИЯ» | К содержанию номера