АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Андрей Краснящих

Отлуп. Рассказ

Год 2346 до Рождества Христова для голубей был не самым счастливым. Во-первых, расплодились лисы — наши, во всяком случае в те времена, до котов и кошек, — самые злейшие враги. Во-вторых, наконец-то произошёл Всемирный Потоп, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я сказал «наконец-то», потому что Ной говорил о потопе всем, кого ни встречал на своей дороге, изо дня в день в течение — голуби так долго не живут — ста двадцати лет. Представляете, к вам каждое утро приходят и предупреждают о потопе? И так на продолжении не пяти лет, не десяти и даже не пятнадцати, а ста двадцати: ваши внуки успевают подрасти и состариться, ваши жёны сходят с ума, вы сами — старик ста лет — лежите на смертном одре, разбитый последним, самым последним параличем, и ожидаете прихода избавительницы-смерти, а вместо неё приходит всё тот же Ной и, как всегда, как в те времена, когда вы были ещё ребёнком и воровали у соседей вишни, теми же самыми словами, что и вчера, и позавчера, и месяц, и год назад, предупреждает о предстоящем потопе. И, заметьте, происходит это не где-нибудь в низовьях Тигра и Евфрата и не на берегу Великого океана, а у нас, в мёртвых пустынях.
Разговоры о потопе стали и призванием, и жизнью, и профессией Ноя, ни на что больше у него просто не оставалось времени: информацию необходимо было донести до каждого из семисот тысяч грешников, что будут потом колотить в наглухо захлопнутые двери ковчега и молить, молить, молить о пощаде. Время от времени Ною помогали его сыновья Сим, Хам и Яфет и дочь Эноша, иногда, но значительно реже, чем остальные, — отвлекали повседневные домашние обязанности, — к семейному предприятию присоединялась даже ноева жена Наама. Они так и ходили вместе, и отовсюду слышалось: «потоп», «потоп», «потоп». Я полагаю, что грешники имели некое моральное право не всегда и не во всём полагаться на информацию, доставляемую ноевым семейством, которое, кстати, время от времени то ли для разнообразия, то ли для развлечения круто меняло позиции и предупреждало о засухах, пожарах, нашествиях насекомых, смерчах, эпидемиях чумы и других стихийных бедствиях.
К этому все настолько привыкли, что продолжали грешить даже в то время, как Ной или его сыновья стояли под окнами и требовали от грешников под страхом великого наказания образумиться и начать праведную жизнь. Бывало, что в такие моменты из окон летела всякая дрянь: битая кухонная посуда, яблочные огрызки, подпорченные овощи, — но изредка в Ноя швырялось и кое-что стóящее: почти не рваная обувь, ещё вполне пригодные столярные инструменты — всё, что попадается под руку разъярённому деревенскому жителю, которого отвлекли на самом интересном месте его самого любимого занятия — греха.
Всё то, что само летело им в руки, реже, но тоже бывало, — в головы и спины, ноево семейство аккуратно собирало, подклеивало, высушивало и продавало на ближайшем воскресном базаре. Тем и жило.
Для того, чтобы полил дождь, надо сто раз по разу в день произнести слово «дождь», и какая бы ни стояла вселенская и, кажется, на веки вечные, жара, дождь обязательно пойдёт. Для того, чтобы случилось солнечное затмение, достаточно повторить слова «солнечное затмение» десять тысяч раз. Чтобы у нас, в пустыне пустынь, пошёл летом снег, необходимо сказать об этом двадцать тысяч раз. А слово «потоп» было произнесено сорок три тысячи восемьсот раз шестью людьми, да ещё и на все лады: «потоп», «по-о-о-топ», «ПОТОП!!!» Вы думаете, кто-то удивился, что после этого с неба лило сорок дней и ночей?
Ковчег, благо ни со столярными инструментами, ни с палками всякими проблем не было, построили за неделю. Вы знаете, на что похож ковчег? Он похож на огромный, словно придуманный больным воображением, гроб. Подумайте об этом.
Тот, кто никогда не присутствовал на потопах, много потерял. Это очень увлекательное и поучительное зрелище, особенно если смотреть на него сверху: вода прибывает, все, кто уже понял, что шутки закончились, носятся как угорелые туда-сюда, хватаясь то за грабли, то за лыжи, спешно допивают и доедают всё, что было припрятано до лучших времён, которые, по всей видимости, уже наступили, проигрывают в кости целые состояния и насилуют чужих — а иногда в неразберихе и своих — жён; самые разные, о существовании которых никто и не подозревал, животные, топча друг друга и людей, стаями, табунами и легионами бегут к горе, а на её вершине у трапа в ковчег сидит донельзя спокойный и умиротворённый Ной, всем своим довольным видом показывающий, что тот, кто поставил в рулетке Господа Бога на зеро, всегда, рано или поздно непременно выигрывает, и не торопясь, составляет списки: нечистых животных в красную тетрадку, чистых в синюю.
Лимит был утверждён такой: нечистых по две пары, чистых — по семь, от человеческого рода как смешанного типа — пять пар. А чтобы тебя внесли в синюю, или хотя бы красную тетрадку, тебе нужно подойти (подлететь, подползти) к Ною и встать перед ним на колени. Сначала эта схема — в отношении муфлонов, баранов и прочих козлов — работала безупречно: прибыл, упал, поднялся, прошёл внутрь ковчега, всё, — но вскоре дошла очередь до пресмыкающихся и земноводных, и система дала сбой: чёрт его знает, поди разбери, где у гадюк колени и стали они уже на них или ещё издеваются над тобой, делая вид, что стоят. А лягушки, которые вроде и так всю жизнь вприсядку? Короче — времени оставалось всё меньше и меньше, — условия переиграли, и теперь все вновь прибывшие должны были уже не становиться на колени, а ложиться на живот перед Ноем. Мыши, комары, инфузории и прочая мелочь, пока их старшие товарищи то падали, то поднимались, проникали в ковчег без спросу и счёту, тысячами и миллионами.
Последними, как обычно, подтянулись люди — вчерашние соседи и родственники Ноя, просто хорошие приятели и совершенно незнакомые, многие шли с коровами и ослами, хотя комплект коров и ослов был закрыт одним из первых, некоторые тащили сковородки, картины в рамах и даже диваны. Зная об установленных ноевых требованиях, люди были готовы не только лечь на землю, но и зарыться в неё с головой, некоторые так и делали, — но без толку: Ной только разводил руками и божился, что ковчег уже под завязку забит слонами и антилопами гну и даже в самых узких щелях сидят тараканы и мокрицы. Самые сообразительные, уловив конъюнктуру, тут же срывали с себя одежду и становились на четвереньки, прыгали, размахивали руками и искали друг у друга головах, изображая бабуинов, или же выворачивали тулупы наизнанку, бекали и мекали, но бдительный Ной с палкой с руках хорошо видел, кто только имитирует животное, а кто на самом деле им является.
Затем, посовещавшись и сменив тактику, люди взяли ковчег в кольцо, требуя от Ноя, чтобы он повыкидывал с корабля к чёртовой матери всех зверей и вместо них взял представителей своего вида, умеющих говорить, выращивать хлеб и молиться. Однако их молитвы Ною были не нужны.
Когда волны уже подбирались к судну, люди навалились на дверь в ковчег и, давя друг друга, вынесли её. Ной — это у него вышло чересчур театрально, как в цирке — щёлкнул пальцами, сказал «фас», и оголодавшие за время поселения звери набросились на тех, кого не додавили в свалке, и сожрали их. На какое-то время вопрос с питанием был решён. Но ненадолго.
Вы никогда не задумывались, почему чистых животных запускалось по семь пар, а нечистых — всего по две? Так я вас просвещу: чистые — это значит съедобные. Точнее, пищевая пирамида выстраивается следующим образом: чистые едят нечистых или зерно, человек — только чистых. Человека, во всяком случае на нашем корабле, не ест никто — это было первое правило, которое Ной заставил нас всех усвоить. Каждое утро в течение сорока дней потопа, а затем ещё трёх недель ожидания, пока спадёт вода и покажется земля, Ной обходил все ярусы: звери содержались в трюме, птицы — на средней палубе, вши, блохи и пруссаки — везде — и делал в своих двух тетрадочках пометки напротив названия каждой твари: крестик значил, что это животное будет съедено Ноем и его домочадцами (занявшими, кстати, всю верхнюю палубу) сегодня, птичка — завтра, плюсик говорил о том, что данное животное пойдёт на кормёжку другим животным, и т. д. Были ещё нолики, точечки, загогулинки, палочки, треугольнички, квадратики и сотни других знаков, посредством которых Ной распланировал судьбы нашего зоопарка на сто лет вперёд: прогнозировать, когда закончится потоп, не брался никто. Кроме того, в своих тетрадочках Ной рассчитывал, комбинируя один цифры с другими, естественный прирост населения нашего ковчега. Так, заглянув однажды через плечо Ноя в тетрадочку, я узнал о своей судьбе и о судьбах своей семьи. Меня поразили не сами цифры, а холодная и острая, как палочки, которыми пользуются врачи, логика расчётов. Например, мне и моей супруге предписывалось завести семь голубят, два из которых будут отданы на корм лисицам, три — какому-то неизвестному мне зверю, называющемуся реем, а остальные — после того, как нас с женой съедят Сим и Хам — должны образовать новые пары и вывести своих птенцов. Кстати, о Симе и Хаме: при самом неблагополучном стечении дел, на пятитысячный с чем-то там день плавания, и им предстояло стать пищей для своих сейчас ещё не рождённых детей. Учтено и распланировано было всё, даже труп ноевого прапрапрапрапрапрадедушки Адама, который, как свежий, лежал на верхней палубе в качестве семейного талисмана и разграничительного барьера между женской — справа, то есть в западной части — и мужской половинами помещения, создавая дополнительные трудности Симу, Хаму, Яфету и их жёнам для продолжения ноева рода.
Из той же тетрадочки я узнал, что даже гадов ползучих взяли на борт в количестве трёхсот шестидесяти пяти (по одному на каждый день года, что ли?), млекопитающих тварей — в два раза больше, чем до хрена, а нас — несчастных пернатых — всего тридцать два (на месяц, опять же?). Думаю, вы, узнав о таком, на моём месте поступили бы точно так же: взлетели повыше и нагадили за шиворот патриарху, — природой не изобретён более доходчивый и исчерпывающе ясный способ для выражения протеста.
С этого момента для борьбы со мной годилось всё: недообглоданные кости, откуда-то взявшиеся булыжники, крики «пффу-пффу, сволочь» и разнообразные силки, о которых я, как подразумевалось, не должен был догадываться. Через два дня от всех — семью два — четырнадцати голубей остались только мы с женой. Я подговорил знакомого ворона, которому за пять недель осточертел сушёный горох, вместе мы продолбили в борте дыру и вылетели. Моя супруга, обессиленная преследованиями, осталась в ковчеге ждать моего возвращения, спрятавшись среди тупых, но доброжелательных пингвинов. Уже через пять минут ворон нашёл вздувшийся и почти не объеденный рыбами труп какого-то барана и отчалил от меня, а я полетел дальше.
Я знаю множество, сотни и сотни тысяч, историй о взаимоотношениях бога и человека. Знаю, как рождался эпос, знаю, как умирали горы и гиганты, как из маленьких желудей вырастали огромные груши, знаю, как и зачем даются клятвы и почему они не выполняются. Один раз — ещё светило солнце — я видел, как с неба спустился бог, чтобы благословить свой народ на плодородие и многочисленность, а весь народ — была суббота — сидел по домам и молился этому самому богу, который посмотрел-посмотрел на пустые заброшенные пашни и обезлюдевшие улицы, пождал-пождал и, твёрдо задавшись целью кого-нибудь да осчастливить, перешагнул через море и благословил случайных китайцев, которым что суббота, что воскресенье — все были в поле и возделывали рис.
Но в этой истории о ноевой карьере и о голубе никаким богом и не пахнет. Разумеется, в каждую историю можно вставить бога — бог подходит для любого рассказа, — но мы-то с вами ещё способны отличить величественный в своей не требующей ни понимания, ни оправдания ярости гневный рык самого древнего из хищных существ от извечных человеческих самооправданий, где вместо безумия — циферки, вместо ненависти — буковки, вместо грома и молнии — резиновые колокольчики.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера