АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Ефимов

Феномен войны

Вступление

 

Но что на свете есть сильней,

но что сильней, чем страсть?

            Иосиф Бродский

 

  Инопланетному наблюдателю, вглядывающемуся в историю земной цивилизации, она может показаться сплошным побед-ным шествием. За какие-нибудь 5000 лет странное двуногое существо под названием «человек» ухитрилось заселить почти всю поверхность планеты. Следы нашей деятельности найдутся на всех континентах, островах, морях и реках. Мы научились выживать в ледяных горах Аляски и Скандинавии, в раскалённых песках Сахары, в джунглях Амазонки, в Сибири и в Антарктиде. Мы путешествуем с огромной скоростью по земле и по воздуху, по воде и под водой, а теперь ухитрились проникнуть и в бездны космоса.

  Казалось бы, всё поддаётся человеку, всё отступает перед ним. Дикие звери, грозившие ему на заре его существования, теперь прячутся от него в гуще тайги, в горных ущельях, в полярных льдах. Даже загадочный мир микробов, насылающих болезни, поддаётся нашим врачам, умеющим бороться с эпидемиями, уносившими раньше миллионы жизней.

  Конечно, случаются ещё катастрофы, которые мы пока не в силах понять или остановить. Например, загадочной остаётся природа землетрясений. Что может заставить скалистую земную твердь, такую прочную и надёжную под нашими ногами, вдруг начать трескаться, вздыматься, трястись, превращая в руины наши дома и фабрики, соборы и колокольни, мечети и минареты?

  Не менее загадочны извержения вулканов. Жителям Помпей и Геркуланума легко было верить, что потоки лавы и тучи пепла были посланы на них из жерла Везувия разгневанными богами, уставшими от человеческих пороков и злодеяний. Но сегодня прогресс просвещения лишил нас даже такого утешительного объяснения.

  Что создаёт смертельный столб смерча, движущийся от городка к городку, как рассвирепевший чёрный великан из сказки? Каким образом гигантская волна цунами преодолевает сотни километров, чтобы обрушиться на беззащитные поселения на берегу? Откуда берётся яростная энергия урагана, тайфуна, шторма, снежного бурана?

  Мы смиряемся с непредсказуемостью и неотвратимостью природных катастроф и учимся по возможности ограждать себя от их губительного воздействия: строим дамбы против наводнений, обзаводимся противопожарными машинами и самолётами на случай огненных бурь в лесах, следим со спутников за приближением ураганов. Но есть вид катастроф, которые мы раз за разом устраиваем сами, своими руками, своими страстями, которые заваливают трупами луга и окопы, дороги и улицы, превращают в развалины города и селения, топят корабли, выжигают поля и сады.

  «Война? Какое непонятное явление, – восклицает Лев Толстой. – Когда рассудок задаёт себе вопрос: справедливо ли, необходимо ли оно? – внутренний голос всегда отвечает нет».1

  Однако войны заполняют всю историю человечества, и мы не видим никаких симптомов того, что они могут прекратиться в обозримое время. Сегодня всё необходимое для жизни – продовольствие, жильё, одежда, транспорт, тепло – производится с такой эффективностью и в таких количествах, что, казалось бы, на земле не должно было бы остаться ни одного нищего и голодного. Из-за чего же вступать в смертельную схватку? Недаром некоторые философы и политики пытаются заверить нас, что история завершена, прогресс науки и техники вынес нас к сияющим вершинам всеобщего благополучия и мира, осталось только гасить тлеющие очаги старых пожаров.

  Но как мы можем верить этим радужным картинкам? Открывая каждый день газету, усаживаясь перед экраном телевизора, мы видим в новостях бесконечную череду злодейств и преступлений, устраиваемых людьми в одиночку и скопом. Кровопролитные конфликты полыхают на всех континентах, и конца им не видно.

  В начале 20-го века миролюбцы тешили себя надеждой на то, что дальнейшие войны сделались невозможны и бессмысленны, потому что изобретено убийственное оружие – пулемёт. Когда Первая мировая война рассеяла их грёзы, добавив к пулемёту подводные лодки, горчичный газ и танки, они стали говорить, что изобретение бомбардировщиков – вот что сыграет миротворческую роль. Ведь потребуется массовое безумие народов, чтобы затеять военный конфликт, зная, что и мирным жителям не будет спасения от бомб, сыпящихся с неба.

  Осознание серьёзности этой угрозы отразилось в массовом распространении пацифистских движений, в росте популярности таких фигур, как Лев Толстой, Бертран Рассел, Махатма Ганди, в создании различных интернациональных союзов. Выпускники Кембриджа и Оксфорда в Англии дали торжественную клятву не брать в руки оружие, и премьер-министр Чемберлен повторял без конца главный догмат своих политических верований: «Никто не хочет войны». На Черчилля, призывавшего страну вооружаться перед лицом Гитлеровской угрозы, смотрели как на безумного поджигателя новой бойни, сделали политическим изгоем, Би-Би-Си отказывало ему в праве выступать по государственному радио. Тем не менее массовое безумие народов произошло и получило название Вторая мировая война.

  Сегодня главные надежды на поддержание мира возлагаются на Организацию Объединённых Наций. Разве не может это уважаемое международное собрание послужить арбитром, разбирающим конфликты между народами и находящим мирные способы удовлетворения справедливых стремлений и требований различных государств и наций? Верховный орган ООН, Совет Безопасности, даже облечён властью осудить очередного агрессора и санкционировать военное противодействие ему со стороны других народов или направить миротворческие силы в район очередного конфликта.

  Отдадим должное ООН – эта организация способствовала тому, что за прошедшие 70 лет множество местных войн не разрослись в общепланетный пожар. Но неподвластными международным усилиям остаются военные конфликты, загорающиеся между различными этносами или религиозными группами внутри отдельных независимых государств.

  Есть ли унас надежда на то, что страх перед термоядерным оружием сможет удержать человечество от новой большой войны? Сознаюсь, моего заряда оптимизма не хватает на то, чтобы тешить себя подобным упованием. Недаром в годы холодной войны тактика взаимного сдерживания двух враждебных лагерей обозначалась английской абревиатурой MAD (MutualAssuredDestruction), что в переводе на русский означает «безумный». А мы знаем, что массовые сумасшествия народов случались в мировой истории с такой же неизбежностью, как извержения, ураганы, землетрясения.

  Пока Творец не стёр нас с поверхности Земли термоядерной тряпкой, как стирают с доски неудачную формулу, нам стоит всё же направить Его дар разумного сознания и вглядеться в фено-мен войны холодным взглядом исследователя. Для этого нам придётся постоянно обуздывать свою привычку спешить с нравственным осуждением или оправданием человеческих деяний и порывов. Понятия правоты-неправоты применимы только внутри того или иного исторического социума. Когда же мы пытаемся исследовать противоборство различных социумов, нам оставлен только критерий «кто оказался сильнее, живучее, долговечнее».

  Именно здесь таится главная трудность, мешающая пло-дотворному научному анализу военных конфликтов. Как и остальные отрасли науки, политическая философия находится в ведении людей разумных, объективных, умеющих контролировать бушевание собственных эмоций. Когда они сталкиваются со взрывами человеческих страстей в исторических катаклизмах, им крайне трудно допустить предположение, что человек способен наслаждаться насилием, разбоем, убийством как таковыми. Они любой ценой пытаются истолковать погромы, нашествия, массовый террор как некие нетипичные отклонения, порождённые, конечно же, теми или иными внешними причинами или кровожадностью прорвавшихся к власти лидеров.

Новый подход должен состоять в том, чтобы вглядеться в этот хаос с таким же хладнокровием, с каким Менделеев вгля-дывался во взаимодействие элементов друг с другом. Лесные пожары могут возникать и распространяться причудливо, но где-то в глубине это всегда будет взаимодействие углерода древесины с кислородом атмосферы. Мы можем провести сортировку различных войн по разным признакам, но сначала следует вглядеться в микроклетку военных пожаров, в порывы индивидуальной человеческой воли.

Что же мы знаем об этих порывах? Уже премудрый Экклезиаст вынужден был развести руками и признать, что «всему своё время, и время всякой вещи под небом... Время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить... Время разбрасывать камни; и время собирать камни... Время раздирать, и время сшивать... Времялюбитьивремяненавидеть;времявойне,ивремямиру» (Ек., 3:3-8).

Толстой, вглядываясь в феномен войны, пишет во Втором эпилоге к «Войне и миру»: «Движение народов производит не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимающих участие в событии».2

После полувекового вглядывания в бурление человеческих страстей и катаклизмы мировой истории я созрел для того, что-бы выделить три главных порыва, которые, в разных сочетаниях и с разной силой, присутствуют – являют себя – и в индивидуальных судьбах, и в судьбах народов.

Первый из них: ЖАЖДА САМОУТВЕРЖДЕНИЯ. Подробно он рассмотрен в моей книге «Практическая метафизика»3, где он обозначен как «стремление осуществлять свободу своей воли, расширять своё царство я-могу».

  Второй: ЖАЖДА СПЛОЧЕНИЯ – с соплеменниками, с единоверцами, с единомышленниками, даже со всем родом че-ловеческим. Очень часто этот порыв находится в непримири-мом противодействии с первым, что приводит к миллионам индивидуальных драм и социальных конфликтов.

  Третий: ЖАЖДА БЕССМЕРТИЯ, то есть тяга человека пре-одолеть парализующее сознание своей смертности, обрести чувство причастности к чему-то вечному. Из этого порыва вырастает всё, что принято называть религиозной жизнью людей, но и множество суррогатов религиозного устремления.

  Ни один из этих порывов нельзя объявить хорошим или дурным, полезным или вредоносным. Все три могут приводить человека как к замечательным свершениям, так и к преступ-лениям и гибели.

Первая часть моего исследования будет посвящена под-робному анализу этих трёх главных порывов, изучению того, как они проявляют себя в разные эпохи, у разных народов в мирное время.

Во второй части я попытаюсь рассортировать известные нам войны, представить некую сетку координат для этого мно-гообразного исторического феномена. Борцы с лесными пожарами знают, что обронённый на поляне окурок или молния, ударившая в дерево, не могут сами по себе произвести океан огня, разливающийся на десятки километров. Нужно ещё, чтобы имелся пересохший валежник, трава и листва, истомившиеся без дождей, поднявшийся ветер, не убиравшийся много лет сухостой. Так и пожар войны не начинается просто потому, что случилось политическое убийство или был потоплен пассажирский корабль, или сбит заблудившийся самолёт.

Моя рабочая гипотеза сводится к следующему:

Вспышка военной агрессивности, то, что Лев Гумилёв назвал «состоянием пассионарности», возникает в народе в тот момент, когда большинство людей, составляющих племя или нацию, вдруг проникаются убеждением – или поддаются иллюзии, что война даст им возможность разом утолить все три главных порыва: жажду самоутверждения, жажду спло-чения, жажду бессмертия.

Попробуем же вглядеться в каждый из этих порывов по отдельности.

 

Примечания:

 



  1. Лев Толстой. «Набег». Собр. соч. в 20 томах (Москва: Кушнерев и Ко., 1911), т. 2, стр. 87.

  2. Толстой, «Война и мир», ук. соч., т. 8, стр. 262.

  3. Игорь Ефимов. «Практическая метафизика». Москва: «Захаров», 2001.

 

 

 

 

 

 

 

Частьпервая

 

Жарстрастей

 

1. Жаждасамоутверждения

 

 

Благословен приятель победивший,

Благословен удачливый мужчина,

Благословен любовник, придавивший

Ногой – весну, соперника – машиной.

                            Иосиф Бродский

 

  Она пронизывает жизнь каждого человека от младенчества до седых волос. Каждая мать знает, как трудно уговорить ре-бёнка не отнимать игрушку у младшего братика, не топать по лужам, не сбрасывать посуду со стола, не рвать страницы в кни-ге. Вырастая внутри своего племени, государства, империи, молодой человек постепенно осваивает запреты, табу, традиции, законы, которые ставят пределы его жажде самоутверждаться. «Не убий, не укради, не лги, не прелюбодействуй» – не то бу-дешь строго наказан в этой жизни или в посмертном бытии, подвергнешься всеобщему осуждению. Усвоив правила своего социума, человек кидается искать, на каком из оставленных ему путей он может утолить своё стремление расширять царство я-могу максимальным образом.

  Конечно, эти поиски начинаются лишь после того, как обыч-ная борьба за выживание отступила на задний план. Робинзону Крузо на необитаемом острове, герою Джека Лондона, бредущему по снежной пустыне, Ивану Денисовичу в лагерном бараке не было нужды ломать голову над тем, как заполнить наступающий день. Пойманная рыбёшка, подстреленный суслик, лишняя хлебная пайка играли для них роль победного свершения. Но, достигнув элементарного уровня благополучия, обеспечив себя пропитанием, одеждой, жильём, любой житель планеты начнёт искать объектов дальнейших завоеваний. И Боже мой! Какое не-обозримое поле вариантов вырастает здесь перед нашим взором!

Все творческие достижения, все египетские пирамиды, римские акведуки, индийские храмы, итальянские соборы появились на свет потому, что их создатели жаждали самоутвердиться через свои творения. Та же самая страсть двигала Архимедом, когда он формулировал закон плавучести тел, Коперником, вглядывавшимся в движение светил, Леонардо да Винчи, рисовавшим Джиоконду, Ньютоном, составлявшим формулу земного тяготения, Бахом, сочинявшим очередную фугу.

Но и рядовой спортсмен, рвущийся победить очередного со-перника, певец, покоряющий зрительный зал, финансист, сгребающий миллионный куш на бирже, – все движимы ненасытной страстью к самоутверждению. Она же рождает счастливый толчок в сердце шахматиста, выигрывающего партию, гольфиста, посылающего шарик в заветную лунку, охотника, подстрелившего фазана. Слишком мала дичь? Тогда Теодор Рузвельт, Эрнст Хемингуэй и сотни других любителей сафари отправляются в Африку убивать буйволов, львов, слонов.

Однажды на пустом двухполосном шоссе за мной прице-пился «понтиак», едва оставлявший метр пустого пространства между нашими бамперами. Левая полоса была свободной, но он не хотел обгонять меня – ему важно было нагнать на меня страху. Не выдержав нервного напряжения, я съехал на обочину. Он умчался вперёд и вскоре нашёл себе другую жертву, двигавшуюся с нормальной скоростью. Когда я обгонял их, нос «понтиака» почти касался ехавшей по правой стороне «тойоты». Видимо, опасное преследование вплотную (по-английски tailgating) было любимой – а может быть, и единственной – формой самоутверждения в жизни этого водителя.

Если утоление страсти содержит элемент опасности – тем лучше, тем острее человек переживает осуществление своей сво-боды. Амундсен достиг Южного полюса, а Роберт Скотт живым не вернулся. Линдберг успешно завершил свой перелёт, а Амелия Эрхарт бесследно исчезла в океане. Альпинисты, пытающиеся покорить Эверест, не могут не помнить, что число погибших на его склонах уже перевалило за двести. Недаром Пушкин писал:


Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.1


 


Смертельная схватка – самая манящая и возбуждающая фор-ма самоутверждения. В Древнем Риме тысячи зрителей стекались в цирки, чтобы накачиваться адреналином при виде гладиаторских боёв. В наши дни никаким христианским проповедникам, никаким защитникам животных не удаётся искоренить корриду в испаноязычных странах.


С таким же упорством возрождались до недавнего времени дуэли. На копьях (Айвенго), на шпагах (дАртаньян), на писто-летах (Печорин), на мечах (японские самураи). В Российской империи в конце 19-го века сняли запрет на дуэли между офицерами, ибо считалось, что они помогут воспитывать и укреплять боевой дух. Теодор Рузвельт, посетив Германию, с большой похвалой отзывался о немецких студентах, продолжавших увечить друг друга на сабельных поединках.


  Вся современная индустрия зрелищ перенасыщена элемен-тами насилия, которые взвинчивают жадное сопереживание зрителя. Детективы, триллеры, «ужастики» приносят безотказный доход. Новости, в которых не мелькнёт стрельба, драка, взрыв, автомобильная авария, разочаруют и публику, и рекламодателя. Даже документальные фильмы о природе обязательно должны показать крупным планом разинутую пасть, пожирающую очередную жертву.


  Бескрайние возможности самоутверждения открывает ярмарка тщеславия. Гордиться норковой шубой, роллс-ройсом, трёхэтажной яхтой, коллекцией редких картин, карьерным взлётом, успехами детей, коттеджем на берегу океана, зна-комством с богатыми и знаменитами – поистине, миллион вариантов.

Ещё одной широко распространённой формой является поношение власть имущих. Проклиная президентов, сенаторов, судей, губернаторов, ты как бы возносишься над ними в глазах окружающих и в своих собственных. Лозунг «долой!» не требует ни логических аргументов, ни изучения проблемы, он тешит души безотказно. Уместен был бы вариант Декартовой формулы: «Поношу – следовательно возношусь».

Отдельным томом – самоутверждение в любовных романах и приключениях. Дон Жуаны и Казановы всех времён и народов дают нам миллионы пикантных инструкций к тому, как за-полнять жизнь тем, что для Онегина было «измлада и труд, и мука, и отрада». Сам словарь волокитства выдаёт его спортивно-игровую сущность: «любовные победы», «сломил её сопротив-ление», «осаждал непокорную», «не везёт в картах, повезёт в любви».

  Если же человеку не удалось найти пути к утолению страсти к самоутверждению, он заболевает. Лёгкую стадию этой болезни принято называть скукой, тяжёлую – депрессией. Наиболее популярными лекарствами от неё стали алкоголь и наркотики. Они не излечивают, но служат какое-то время обезболивающим средством. Я знал нескольких русских литераторов советских времён, доведённых до запойного пьянства цензурным гнётом и невозможностью свободно творить и печататься. После эмиграции на Запад и получения выхода к читателю, пьянство ослабевало или совсем прекращалось.

  У страсти к самоутверждению есть одно печальное свойство – она ненасытима.

  Бывают, конечно, счастливцы, которые могут сказать себе: «Я достиг всего, чего желала душа моя, и теперь готов удалиться на покой, оставить противоборство, наслаждаться чистым со-зерцанием». Но и в прошлом, и в настоящем мы найдём тысячи примеров того, как человек на вершине успеха спрашивает себя: «Ну, достиг – а дальше что? Ну, завоюю сердце и благосклонность ещё одной красавицы – двух, трёх, четырёх – а дальше что? Ну, заработаю на биржевой игре ещё миллион – два, три, десять – а дальше что? Ну, сочиню ещё десяток песен, выпущу новый альбом дисков, сорву аплодисменты переполненных залов – и что?»

  О чём тоскует царь Экклезиаст? Что заставило Льва Толстого на вершине успеха оставить писание романов на 20 лет? Почему стал отшельником прославленный Сэлинджер?

  Примеры судеб знаменитых художников, поэтов, музыкан-тов, пришедших к полному душевному краху, можно исчислять сотнями, если не тысячами. Да, ненасытимость страсти к самоутверждению помогала им творить, искать всё новые и новые формы самовыражения. Но согласились бы они ступить на свой путь, если бы заранее знали, что их ждёт в конце? Недаром Пастернак писал:

 

О, знал бы я, что так бывает,

Когдапускалсянадебют,

Что строчки с кровью убивают,

Нахлынут горлом и убьют!2

 

Увы, не только прославленные творцы, но и все безжа-лостные завоеватели оставались людьми и жаждали самоутверждаться до бесконечности. Не мог Александр Македонский на-сытиться завоеванием Персии, Чингис-хан – Китая, Батый – Руси. Карл Двенадцатый Шведский, покинув родину навсегда в 18 лет, провёл в походах двадцать лет своей недолгой жизни (он погиб 38-летним) просто потому, что только это занятие доставляло ему полное удовлетворение. Мне кажется, образ именно этого монарха, стоял перед внутренним взором Бродского, когда он сочинял «Балладу и романс короля» в поэме «Шествие»:

 

И день, и ночь в седле, в седле,

и день, и ночь – с мечом,

он мчался, мчался по земле,

и кровь текла ручьём...3

 

Забегая вперёд (подробнее о завоевателях мы будем говорить во второй части), можно задать себе вопрос: как могли Наполеон и Гитлер совершить, с разрывом в 130 лет, одну и ту же погубившую их роковую ошибку – вторгнуться в Россию, оставив за спиной такого непримиримого врага, как Англия? Оба уже имели к моменту похода на восток в своём подчинении почти всю Европу. Используя её промышленные ресурсы, они конечно могли бы за пять-шесть лет выстроить мощный флот, способный тягаться с британским, и осуществить высадку сухопутной армии на «туманный Альбион». Я не нахожу другого ответа, кроме одного: у обоих не было терпения провести пять-шесть мирных лет. Война для обоих была наркотиком, единственной формой самоутверждения, которая приносила утоление их томящемуся духу.

Если все пути к осуществлению свободы исчерпаны, если алкоголь и наркотики перестают помогать, у человека всегда остаётся последний вариант: самоутверждаться через преступление.

Да, как огонь может нести нам и спасительное тепло, и убийственный пожар, точно так же и страсть к самоутверждению может выразиться не только в творческой энергии, но и в самых разрушительных деяниях. Она пронизывает дух соперничества, порождающий зависть одних и высокомерие других. Она толкает человека тиранствовать над женой и детьми, унижать сослуживцев, мучить животных. От сдирания скальпов американским индейцем до стрельбы по одноклассникам и сослуживцам, от браунингов анархистов до бомб джихадистов – всюду мы видим многоликую маску страсти самоутверждаться любой ценой.

Решаясь на преступление, ты вступаешь в противоборство не с жертвой его, а со всей могучей правоохранительной системой государства и можешь гордиться мощью выбранного тобою про-тивника. Ты можешь быть абсолютно уверен в свободе своего выбора, а это всегда придаёт ореол полной независимости. Недаром образ преступника так часто окрашен почтительным интересом поэтов и писателей. Макбет у Шекспира, Карл Моор у Шиллера, Фауст у Гёте, Печорин у Лермонтова, Жюльен Сорель у Стендаля, Жан Вальжан у Гюго – все они подсвечены глубоким сочувствием авторов. Цветаева была зачарована реальными разбойниками – Разиным и Пугачёвым, сочинила разбойника Егорушку («Ухитримся-ка, Егор, жить поплоше. / Удавиться нам от жизни хорошей»),4 да и сама с гордостью принимала участие в разбойничьих налётах большевистских продотрядов на разорённые гражданской войной русские деревни.5 О Маяковском и говорить нечего – он просто упивался всеми видами погрома. («Выше вздымайте на фонари окровавленные туши лабазников!»)6

Для нашего исследования особенно важными и поучительными должны оказаться примеры преступлений, совершаемых «бескорыстно», когда ради утоления страсти к самоутверждению человек идёт на риск сурового наказания, не получая при этом никакой материальной выгоды.

Что двигало богатой голливудской звездой, которая раз за разом попадалась на мелком воровстве в супермаркетах? Неизвестным отравителем, подкладывавшим ядовитые пилюли в бутылочки с аспирином на полках аптек? Другим негодяем, засовывавшим бритвенные лезвия в яблоки на лотках фруктовых лавок?

Наступление электронной эры распахнуло бескрайние возможности перед любителями безнаказанно гадить ближнему. Можно запустить вирус в сотни чужих компьютеров и упиваться мыслью о том, какую горечь ты доставил людям, утратившим плоды многолетних трудов. Можно анонимно сеять клевету и ложь, которую твои жертвы долго не смогут смыть с себя. Одна мамаша, недовольная поведением одноклассницы своей дочери, вступила с ней в переписку по интернету, изображая влюблённого молодого человека, а когда та поддалась и ответила на виртуальную влюблённость, принялась осыпать изощрёнными оскорблениями и насмешками и довела несчастную девочку до того, что она покончила с собой.

Как правило, полиции и прессе удаётся отыскать те или иные мотивы для громких убийств, волна которых катится по Европе и Америке в последние десятилетия, как эпидемия. Стрельба по знаменитостям, скорее всего, случается в погоне за мировой славой, и Ли Харви Освальд, Чарльз Мэйнсон, Марк Чепмен, Джон Хинкли получили её в избытке. Воспалённая эротика толкала на серийные убийства Теда Банди, Джеффри Дамера, Ри-чарда Рамиреса, Андрея Чикатилло. Расовая вражда часто лежит в глубине трагедий, в которых чёрный расстреливает белых пассажиров в вагоне поезда, а белый подросток – чёрных молящихся в церкви. У Тимоти Маквея, взорвавшего административное здание в Оклахоме, Теда Качинского, рассылавшего бомбы по почте, Андерса Брейвика, расстрелявшего сотню иммигрантов на норвежском острове, были экстремальные политические идеи.

Плюс к этому все они жаждали самоутвердиться любой ценой, скажем мы.

И подтверждение этому найдём в бесконечной летописи убийств, в которых так и не удалось отыскать никакого другого мотива, которые совершались в «лабораторно очищенном» ви-де. Без всякой корысти убивал и калечил женщин Давид Берковиц (по кличке «Сын Сэма», 1977). Мы до сих пор не знаем, чего добивались члены секты Аум Синрикё, пустившие ядовитый газ зарин в Токийское метро (1995), что стоило жизни нескольким десяткам и тяжёлого отравления – тысячам пассажиров. Два чёрных снайпера, принявших мусульманство, расстреливали из гнезда в багажнике автомобиля жителей Вашингтона (2002) без разбора, даже не видя их лиц, не зная, белые они или чёрные, мусульмане или «неверные». Немецкий пилот, намеренно разбивший пассажирский лайнер в Альпийских горах (2015), не удостоил мир никакими объяснениями.      

Некоторые убийцы всё же дают откровенные показания о том «чистом» наслаждении, которое приносит им злодейское деяние.

Ричард Рамирес: «Я люблю убивать людей, убил больше двадцати. Люблю смотреть, как они умирают. Выстрелю им в голову или зарежу хлебным ножом и смотрю, как их лица покрываются смертельной бледностью. Люблю всю эту кровищу. Вам не понять меня... Я за пределами добра и зла».7

Генри Джек Эббот: «Ты всадил нож в его грудь по рукоятку. Он говорит “за что?” или “нет”. Ничего больше. Через нож твоя рука ощущает трепет его жизни. Ты переполнен чувством нежности... Ты уже загнал нож в него несколько раз, не отдавая себе отчёта в этом. Опускаешься на пол вместе с ним, чтобы прикончить. Это всё равно что резать масло – никакого со-противления. В конце они всегда произносят одно и то же слово: “пожалуйста”. И у тебя возникает странное ощущение, будто он молит тебя не о пощаде, а о том, чтобы ты завершил суровый акт как мастер... Все твои чувства в этот момент вознесены на необычайную высоту».8

  Эббот самоутверждался убийствами, а знаменитый писатель Норман Мэйлер выбрал – решил – самоутверждаться, затеяв кампанию по его освобождению из тюрьмы. Он применил безотказный в интеллектуальной среде аргумент – «общество виновато в совершённых преступлениях» – и добился своего. Через три месяца после выхода на волю Эббот зарезал молодого официанта в ресторане. Повод: тот сказал ему, что туалет за баром – только для служащих.

Недавно по телевизору снова показали убийцу певца Джона Леннона, который сидит в тюрьме уже 35 лет, каждые два года подавая прошения о досрочном освобождении. Выяснились новые детали в судьбе Марка Чепмена. В депрессию он впадал с юности. Леннона выбрал себе на роль кумира и настолько по-клонялся ему, что тоже женился на японке. Вскоре, впадая в приступы ярости, начал избивать её, но она до сих пор считает себя его женой, навещает в тюрьме.

В какой-то момент Чепмен нашёл себе другой пример для подражания: Холден Колфилд из романа «Над пропастью во ржи». Следуя заветам Холдена он поставил себе задачей не смиряться с засильем лицемерия и очищать мир от него. Леннон, в его глазах, перешёл от смелого бунтарства на стезю благонамеренного лицемерия, поэтому подлежал ликвидации. Но во время следствия, отвечая на вопросы журналистов «зачем убил?», он сделал признание больше похожее на правду: «Я просто ус-тал быть никем».

Некоторым преступникам сам акт убийства казался слишком коротким, и они предваряли его фарсовым судебным разбирательством. Видимо, им нужно было насладиться страхом и отчаяньем своих жертв, их цеплянием за несбыточную надежду «получить оправдание». Террористическая организация Секигун (ответвление Японской Красной армии, 1970-е) регулярно присуждала к смерти собственных членов за всевозможные «буржуазные» грехи: одну молодую женщину казнили за ношение серёжек, другую – за пользование клинексами (попытки возбуждать эротизм). Мужчина не сумел выполнить порученный ему угон автомобиля – его связанного оставили умирать на морозе в снегу. Другой не вынес пыток, предшествовавших казни, и ночью покончил с собой, откусив себе язык.

Лидер группы, студентка фармакологического факультета Хироко Нагата, объясняла на суде, что их целью является свержение буржуазного миропорядка, что они никогда не смирятся с существованием режимов, допускающих эксплуатацию человека человеком, и что одним из средств к этому является «сотрясти мир ужасом». «Чем больше мировая пресса будет трубить о наших казнях, тем лучше».9 Можно было бы отмахнуться от преступлений японских «красноармейцев» как от редкой паталогии, если бы ХХ век не дал нам примеры массовых судебных фарсов, устраиваемых Сталиным, Мао-Цзедунгом, Ким Ирсе-ном, Кастро, Пол-Потом.

  В прошлом голос атамана, вождя, бунтаря, призывающего своих последователей в кровавый поход, могли расслышать не-сколько сотен человек, собравшихся на площади. Голоса Гит-лера, Сталина, Муссолини, Мао, Хо-ши-мина, выступавших по радио, слышали миллионы. Я рискну высказать предположение, что без изобретения радио возникновение множества тоталитарных государств в мире было бы невозможно. Но сегодня мы дожили до новой – глобальной – системы коммуникаций, и воз-можности атаманов сзывать сообщников через Интернет сделались безграничными.

Что предлагают, чем заманивают в свои ряды молодых людей со всего мира вербовщики Нового Халифата? Нет, они не делают упор на божественной мудрости пророка Мухаммеда, на справедливости законов шариата, на обещаниях райского бла-женства. Откровенно и красочно они рекламируют только одно: массовые казни и расстрелы. Смысл их призыва: «Присоеди-няйтесь к нам, и вы получите бескрайние возможности самоутверждаться, безнаказанно убивая множество людей, объявляя их врагами Ислама».

То, что этот призыв срабатывает в таких масштабах, может пошатнуть веру в человечество даже в душах самых убеждённых гуманистов. Молодые люди с образованием, с блестящими воз-можностями впереди оставляют свои дома, родных, страну и устремляются под чёрные знамёна ИГИЛа. Можно искать уте-шения в мысли, что таким образом осуществляется очистка мира от тысяч потенциальных серийных убийц. Увы, многие из них не утруждают себя далёким путешествием и приступают к своим чёрным делам прямо по месту жительства: в Бостоне, Париже, Брюсселе, Египте, Калифорнии, Израиле.

Энтузиазм юных добровольцев, рвущихся в отряды Джихада и Нового Халифата, трудно понять, если мы не вглядимся в альтернативу, стоящую перед ними. Самоутверждение внутри стабильного мирного государства включает в себя соперничество с тысячами соплеменников, многие из которых превосходят тебя талантом, энергией, образованием, привлекательностью, унаследованным богатством. На любом из выбранных путей перед тобой будет маячить угроза поражения и краха, угроза «ощутить себя никем». Пугающая статистика юношеских самоубийств го-ворит именно об этом.

Часто молодой человек больше боится поражения, чем гибели, – потому и пускается в непостижимые для нас рискованные эскапады. Если же ты выбрал сражаться за какое-то дело, движение, религию, политическую партию и уверен в их окончательной победе, поражение тебе не грозит. Нечто, хранящее частицу тебя, будет жить и после твоей гибели – вот что греет им душу. Они утоляют не только жажду самоутверждения, но и две другие: жажду сплочения и жажду бессмертия.

Когда Чингиз-хан начинал свои завоевания, в его казне было не так уж много богатств для вознаграждения отличившихся со-ратников. Вместо слитков золота он одаривал их торжественным обещанием: «Ты будешь свободен от наказания за пять – десять, двенадцать – преступлений, которые совершишь в будущем». Вербовщики Нового Халифата действуют тем же приёмом: зама-нивают безнаказанностью за убийства. Их организация оперирует на тех же территориях, по которым 800 лет назад катились полчища монголов. Неужели им удастся навербовать достаточное число мусульман Средней Азии, Афганистана, Северного Кавказа, чтобы организовать новое нашествие на многострадальную Русь?

В мировой истории много раз повторяется одна и та же последовательность событий: немногочисленное, но воинственное племя покоряет богатую страну; победители становятся правителями в ней, неслыханно богатеют, утрачивают боевой дух; через сто-двести лет в страну вторгается новая волна завоевателей, побеждает, устанавливает свою власть. Свобода и изобилие ослабляют воинственность, потому что у каждого появляется много других возможностей самоутверждаться, расширять своё я-могу.

Так персы в 6-м веке до Р.Х. под водительством царя Кира захватили процветающий Вавилон, Малую Азию, часть Египта. Но пятьдесят лет спустя, во время похода на Грецию их армия уже перегружена обозами с всевозможными яствами, вином, танцовщицами, они больше думают о добыче и развлечениях и терпят поражение от сплочённых и суровых греков. А ещё 200 лет спустя 30-тысячная армия Александра Македонского покоряет 20-миллионную Персидскую империю.

Такую же последовательность демонстрирует история арабов: неслыханные военные успехи и завоевания в 7-8 веках; богатство, роскошь, упадок воинского духа в 9-10 веках; поражения на территории Халифата от вторгающихся турок-сельджуков, турок-османов, монголов в 11-13 веках.

Здесь проступает закономерность необычайно важная для нашего исследования феномена войны. Предварительная фор-мулировка её может звучать так:

  В государстве свободном, изобильном, процветающем все люди имеют достаточно возможностей самоутверждаться мирными путями; в государстве деспотическом, бедном, сдав-ленном запретами, война становится единственным реальным выходом для осуществления свободы, без которого человек не может существовать.

Самый ближайший пример – первая половина 20-го века. Во Франции, Англии, Бельгии, Голландии, Чехии, Скандинавских странах люди имели достаточно свобод, чтобы находить многообразные пути к самоутверждению. В Германии, Италии, Японии, России режимы оставляли человеку только одну возможность: поддаться нагнетанию милитаристского духа и видеть в войне единственный путь утоления своей главной потребности. Тезис Чемберлена «никто не хочет войны», вызывавший всеобщее согласие в Лондоне, Париже, Праге, Амстердаме, мог вызвать лишь насмешку в Берлине, Риме, Токио, Москве.

  Не исключаю, что и неукротимая воинственность сегодняш-них мусульман напрямую связана с тем, что религиозные правила лишают их возможности самоутверждаться в финансовых спекуляциях, в свободном поиске и завоевании возлюбленных, в спортивных состязаниях, в художественных свершениях и многом другом. Даже обычное лекарство против неизбежной в таких обстоятельствах депрессии – алкоголь – им недоступно. Остаётся только обвязаться палками динамита и идти взрывать неверных.

  Так или иначе, трезвый взгляд на Древнюю и Новую историю требует от нас сдать в архив представление о «венце творения», внушавшееся нам в течении двух веков Жан Жаком Руссо, Пьером Прудоном, Карлом Марксом, Львом Толстым, Бертраном Расселом, Махатмой Ганди и прочими знаменитыми гуманистами. Извержения бессмысленной злобы и безгранич-ной жестокости, заполнившие 20-й век в небывалых ранее масштабах, требуют сменить табличку на клетке с HomoSapiens в Музее животного мира. К словам «Добр, разумен, миролюбив» необходимо добавить внизу: «Может быть злобен, ядовит, вооружён и очень опасен для окружающих и для самого себя».

 

Примечания:



  1. А. Пушкин. «Пир во время чумы». Собр. соч. в 8 томах (С.-Петербург: «Просвещение», 1909), т. 3, стр. 557.

  2. Борис Пастернак. «О, знал бы я, что так бывает…»

  3. Иосиф Бродский. «Шествие». Собр. соч. в 5 томах (С.-Петербург: «Пушкинский фонд», 1992), т. 1, стр. 114.

  4. Марина Цветаева. «Егорушка» ХХХХ

  5. Марина Цветаева. «Вольный проезд». Избранная проза в 2 томах (Нью-Йорк: Руссика, 1979), т. 1, стр. 48.

  6. В. В. Маяковский. «Облаковштанах». В сборнике «Стихи о любви» (Москва: Гос. изд. художественной литратуры, 1959), стр. 88.

  7. Cyriax, Oliver, Wilson, Colin & Damon. Encyclopedia of Crime (Woodstock & N.Y., Overlook Press, 1993), p. 361.

8.Abbot, Henry Jack. In the Belly of the Beast (New York: Random House, 1981), p. 76.



  1. McKnight, Gerald. The Terrorist Mind (Indianapolis—New York: The Bobbs-Merrill Co., 1974), pp. 160-168.

 

 

2. Жажда сплочения 

 

Значит, нету разлук, существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи,

и полны темноты, и полны темноты и покоя,

мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.

                   Иосиф Бродский

 

 

  Она живёт в душах людей так же глубоко и неодолимо, как в рыбах, сливающихся в косяк, птицах, выстраивающихся в стаю, оленях, антилопах, зебрах, огромными стадами пересекающих снежные и степные пространства, пингвинах, сжавшихся в многосотенный живой круг под ветром Антарктики.

 

  Вот бурная демонстрация, течёт по улице под морем плакатов и знамён.

Концертный зал, заполненный вопящими и раскачива-ющимися зрителями, вторящими своим кумирам с гитарами на сцене.

Горящие глаза телевизионной аудитории, собравшейся по-слушать откровения новомодного проповедника.

  Длинные ряды лбов, упёршихся в пол мечети, и задранных к Аллаху задов.

Миллион паломников на площади перед собором Святого Петра в Ватикане.

Рёв стадиона, встречающего воплями болельщиков забитый гол.

Церковный хор, славящий Господа и дар жизни.

Карнавальные процессии в Рио-де-Жанейро, Новом Орлеане, Нью-Йорке.

Кавалькады мотоциклистов-байкеров, с серьёзными лицами разъезжающих по американским шоссе без всякой видимой цели, совершая ритуальное служение культу сплочения.

Какое это счастье – вырваться из тюрьмы своего одиночества, слиться с тысячами единомышленников, единоверцев, просто соплеменников!

Жажда сплочения может довести толпу до самоубийствен-ного экстаза. Вспомнить только трагедию на Ходынском поле (1896), или всех погибших в давке на похоронах Сталина (1953), или те истории, когда спортивные болельщики обрушивают три-буны и умирают под развалинами. На ежегодном поклонении в Мекке экстаз паломников оборачивается сотнями жертв.

  Вся история мировой цивилизации может быть пред-ставлена как цепь расширяющихся слияний. Сначала возникла семья, семьи сливались в роды, кланы, фратрии (у греков), курии (у римлян). Затем несколько фратрий образовывали филу, несколько курий – трибу. Венчало этот процесс возникновение племени, а союз племён создавал фундамент для того, что мы сегодня именуем государством.

«В сплочённости – сила». Эту истину люди знали и исповедовали с начала веков. Слаженные усилия строителей каналов и пирамид, непобедимость греческой фаланги или римской когорты, стойкость Наполеоновских каре, сокрушительные атаки казачьей конной лавы, грозная вереница многопушечных фрегатов символизируют в нашем сознании важность и победную эффективность высоких уровней сплочённости. Но эти уровни так часто достигаются внешними приёмами – строевой муштрой, трудовой дисциплиной, угрозой наказаний, лишением пайка, – что мы склонны забывать – не замечать – внутреннего импульса человека к сплочённости и солидарности с другими.

Между тем импульс этот обладает необычайной силой. Жажда свободного самоутверждения и жажда сплочения вечно противостоят друг другу в душе человека. Чтобы вступить в тесный союз с единоверцами, соплеменниками, идейными соратниками, я должен отказаться от многих дорогих мне свобод. И на-оборот, следуя порыву к реализации индивидуальной свободы, я навлекаю на себя гнев и отчуждение тех, кто ждёт от меня подчинения клановым правилам и нормам.

Неужели нет выхода из этой вечной дилеммы?

Оказывается, есть. Если жизнь столкнёт меня с каким-то союзом людей, не получившим ещё одобрения моего клана, рода, государства, моё присоединение к нему, грозящее мне всякими карами, будет переживаться мною как акт свободного самоут-верждения.

В предыдущей главе мы уже говорили о том, что человек, устремляющийся под чёрные знамёна Нового Халифата, утоляет одновременно все три главных порыва: к самоутверждению, к слиянию, к бессмертию. Но то же самое происходило во многих других эпизодах мировой истории. Сражаться за независимость Американских штатов в конце 18-го века примчались француз Лафайет, немец Фон Штойбен, поляк Костюшко, британец Томас Пэйн и множество других европейцев. Долгая борьба славян против турок в 19-веке привлекала на Балканы тысячи энтузиастов от лорда Байрона до русского генерала Черняева, уехавшего воевать за сербов в начале 1870-х, вопреки запрету царского двора. В Испанской гражданской войне 1936-39 годов республиканское правительство смогло сформировать интернациональ-ные бригады из приехавших в страну антифашистов. Сегодня в вооружённых подразделениях Донбаса можно увидеть не только добровольцев из России, но также кавказцев, прибалтов, казахов, даже испанцев и чилийцев.

Счастье слияния остро переживал и ярко описал Маяковский:

...Если в партию сгрудились малые –

сдайся, враг, замри и ляг!

Партия – это рука миллионопалая,

Сжатая в один громящий кулак...

Я счастлив, что я этой силы частица,

Что общие даже слёзы из глаз.

Сильнее и чище нельзя причаститься

Великому чувству по имени – класс!1

 

Заметим, что для полноты этих чувств поэту необходимо наличие врага, на которого обрушится «миллионопалый кулак».

Жажда слияния давала энергию многим массовым перемещениям народов в мировой истории. Исход евреев из Египта – просто первый из известных нам эпизодов. Английские пуритане в начале 17-го века увидели Землю обетованную за Атлантическим океаном и смогли так сплотиться, что успешно обосновались в Массачусетсе. Следуя их примеру, в следующем веке баптисты выбрали на ту же роль Пенсильванию. До своей Обетованной земли мормоны должны были покрыть в 1840-е 1700 километров от штата Нью-Йорк до Солёного Озера в Юте. Для российских духоборов Землёй обетованной оказалась Канада. Джим Джонс уговорил своих последователей переехать из «прогнившей» Америки в девственные джунгли Гайаны (1970-е).

И в прошлом, и в настоящем у всех народов с необычайной лёгкостью возникали – там, где власти это дозволяли, – религиозные и псевдорелигиозные культы. На первый взгляд, это явление опровергает наш тезис об универсальности жажды самоутверждения. Ведь человек, вступающий в культ, должен отказаться от многих свобод, полностью подчиниться воле лидера культа. В действительности же, сам акт свободного отказа от всех прав может переживаться неофитом как апофеоз свободного волеизявления. Недаром в индуизме так часто всплывает тезис: «Самое высокое свершение – победить собственную волю, перестать хотеть, достичь нирваны».

Конечно, может наступить момент, когда человек пожалеет о сделанном выборе и попытается вырваться из наложенной им на себя неволи. Именно поэтому религиозные культы так яростно преследуют и карают отступников. Все, кому удалось покинуть Церковь Сайентологии, рассказывают, какие опасности и препятствия пришлось преодолевать, какое давление было оказано на них. Недавно всплыла трагическая история о молодом человеке, вступившем в маленький культ в Коннектикуте и вскоре забитом до смерти своими единоверцами за отказ каяться по их правилам. Подобным же образом запрет выезда за границу – неизменная черта любого тоталитарного государства, от Древней Спарты и Средневековой Японии до Кубы и Северной Кореи наших дней.

  Власть лидера культа над своими последователями может превзойти даже власть абсолютного тирана над подданными. Сталин мог безнаказанно убить любого жителя СССР, но даже он не мог бы заставить его отравлять собственных детей перед смертью, как это сделал Джим Джонс.

  Если страсть к самоутверждению может привести человека на путь индивидуальных преступлений, то страсть к сплочению скорее подтолкнёт его к добровольному вступлению в банду, уличную шайку, мафиозный клан. Тому, кто равнодушен к политическим или религиозным идеям и схваткам, нет нужды отправляться в далёкие и опасные путешествия, чтобы слиться там с той или иной армией сражающихся. В соседнем квартале или даже в собственном жилом комплексе он легко найдёт местного главаря, атамана, босса, который объяснит ему, что нужно сделать. Да, потребуется в качестве «вступительного взноса», инициации, ограбить кого-то или даже убить, или хотя бы сбить с ног ударом кулака случайного прохожего. Да, ты всту-паешь на всю жизнь, измена карается смертью (традиционная формула: «кровь на входе, кровь на выходе»). Но какое волшебное сознание силы и грозности ты получаешь взамен, каким почтительным страхом соседей и знакомых ты будешь окружён! Ещё один вариант Декартовой формулы: «Пугаю – значит существую!».

  Вступление в религиозный культ или уличную банду подразумевает разрыв с привычным жизненным укладом. Но мечта о слиянии утоляется гораздо легче, если во всей стране произойдут политические перемены, нацеленные на полное подчинение человека государству. Тоталитарный деспотизм идеально утоляет жажду человека к сплочению, среди «счастливых» подданных должно царить полное единодушие. Тяга к бессмертию тоже получает некоторое утоление: каждый человек ощущает себя частицей того, что было до него и пребудет после.

Ну, а как же утолить страсть к самоутверждению, если внешняя война по каким-то причинам (силёнок маловато) невозможна? Тогда-то и возникает то, что будет подробно рассмотрено во второй части: внутренний террор по отношению к какому-то религиозному, национальному или социальному меньшинству.

 

Сжигание еретиков было любимым развлечением Средневековой Европы, старушка, подложившая ветку в костёр Яна Гуса, явно видела в этом акт самоутверждения.

По свидетельству историков, вся Испания ликовала, когда в 1492 году из неё изгоняли евреев, а в 1609 – морисков.

И французские католики были в восторге, когда Людовик Четырнадцатый начал изгонять и казнить гугенотов (1685).

  Парижские «вязальщицы» сходились на площадь как в театр, чтобы любоваться работой гильотины (1790-1794).

Избиение армян в Турции (1915) до сих пор не признаётся в этой стране преступлением геноцида.

Погромы еврейских магазинов и синагог в гитлеровской Германии вызывали открытый энтузиазм у рядовых немцев (1930-е).

Всякий деревенский босяк и бездельник в Сталинской России с удовольствием участвовал в «раскулачивании», а когда террор перекинулся на «шпионов, вредителей, космопиолитов, убийц в белых халатах», городской обыватель, глядя вслед «чёрной Марусе», увозящей очередную жертву в подвалы НКВД, ронял со злорадством и торжеством: «Там разберутся!» (1929-1953).

И конечно, хунвейбины, забивающие палками учителей, журналистов, профессоров и других интеллигентов, видели в этом великолепную возможность потешить свою страсть к самоутверждению, одновременно сливаясь «с великим народом, строящим коммунизм» (1960-е).

Вспышки внутреннего террора в мировой истории, как правило, принято связывать с именем деспота, находившегося в тот момент у власти: Сулла, Нерон, Домициан, Филипп Красивый Французский, Торквемада, Иван Грозный, Бирон и так далее. Но, думается, что ни один из них не мог бы осуществлять свои злодеяния без молчаливого – а порой и громогласного – «Смерть шпионам! Размозжим головы!» – сочувствия и соучастия народных масс. Даже те, в ком ещё звучал голос сострадания, глушили его, интерпретируя происходившее как некие неизбежные человеческие жертвоприношения на алтарь всеобщего единства.

Люди, пережившие сталинские и хрущёвские времена, помнят, с каким подозрением и недоброжелательством прохо-жие на улицах относились к попыткам отличаться от толпы хотя бы в одежде, причёсках, косметике. В СССР позорили так называемых «стиляг», за слишком узкие брюки и иностранный шарфик дружинники могли отвести в милицию. В маоистском Китае девушкам могли прямо на улице отрезать косы, если они превосходили положенную длину. Сегодняшнему лидеру Северной Кореи мало того, что весь народ одет в такие же чёрные френчи, как у него. Недавно он потребовал, чтобы мужчины подражали ему и в причёске, состригая волосы с висков.

Равенство, единообразие, сплочённость были гораздо легче достижимы на племенной ступени цивилизации. Но с возник-новением государства совместное существование людей усложнилось десятикратно. Разделение обязанностей приводило к тому, что кто-то должен был трудиться на полях и стройках, кто-то – распоряжаться работами и распределением продукта труда, кто-то – повелевать, судить и отражать внешних врагов, кто-то – познавать мироздание и хранить накопленную информацию. Неизбежно возникало неравенство, а вместе с ним и мучительный вопрос: «Почему ты наверху, а я – внизу? Почему не наоборот?»

Почти во всех земледельческих империях проблема эта была решена путём разбивки населения на сословия и касты. Рабы, плебеи, всадники, патриции, сенаторы в Древнем Риме; непри-касаемые, шудры, кшатрии, брахманы в Индии; крепостные, вольные горожане, дворяне, духовенство – в Европе и России. Человеку легче было смириться со своим положением на нижних ступенях государственной пирамиды, когда ему внушалось, что он предопределён к нему самим фактом рождения в нижнем сословии. Пути перехода в более высокие слои за счёт собственных талантов и энергии всячески затруднялись, порой перекрывались наглухо.

Однако там и тут возникали национальные образования, которые отказывались от кастовой системы, давали каждому человеку возможность проявить себя на том поприще и в той мере, которые соответствовали его природной одарённости. Такие образования очень скоро достигали невероятных успехов в экономической и военной сферах. Маленькая Финикийская республика господствовала в Восточном Средиземноморьи, сумела отразить непобедимого вавилонского царя Навуходоносора (шестой век до Р.Х.), создала могучий Карфаген. Афинская республика отразила нашествие огромной армии персов, рассыпала свои процветающие колонии по берегам Эгейского и Чёрного морей (5-4 век до Р.Х.). И в Средние века мощь и процветание таких республик, как Флорентийская, Генуэзская, Венецианская, Новгородская показывали всему миру, что сплочённости можно добиться и не подавляя страсти человека к самоутверждению.

Уникальный вариант победной сплочённости демонстрируют нам три тысячи лет истории иудеев. Многократно изгоняемые из мест проживания, они ухитрялись сохранять цельность своего племени исключительно религиозными и языковыми скрепами. Вражда антисемитов к ним часто была окрашена чертами зави-сти. Казалось бы: как можно завидовать бедным и бесправным евреям, запертым в гетто или за чертой оседлости? Завидовали именно их феноменальной сплочённости, преданности друг другу, готовности помогать, спасать, утешать, лечить. Когда зависть делалась нестерпимой, евреев изгоняли. Гитлеру было нетрудно раздувать миф о мировом еврейском заговоре: именно так их сплочённость могла быть интерпретирована в сознании простонародья.

Инструментом сплочения племени была устная речь. Возник-новение земледельческого государства повсюду сопровождалось появлением нового средства коммуникаций: письменности. Теперь писаные своды законов и летописи могли связывать в единое целое не только всех живущих, но также и разные поколения. Предпосылкой индустриальной эры можно считать скачкообразное расширение информационного обмена, внесённое изо-бретением печатного станка. Все европейские революции, все политические и религиозные движения 17-19 веков были бы немыслимы без газет, журналов, памфлетов, листовок, распространявшихся многотысячными тиражами.

Наконец, в 20-м веке технический прогресс одарил нас обою-доострым инструментом сплочения, способным преодолевать огромные расстояния и вовлекать миллионы: радиотрансляцией и кинохроникой.

  Для нашего исследования важно вглядеться в то, как этим инструментом воспользовались три страны, начавшие Вторую мировую войну: Германия, Япония, Россия (Италия во многом копировала немецкий опыт, поэтому её можно для краткости исключить пока). Каждая из них была выстроена на идеоло-гическом фундаменте, сильно отличавшемся от двух других, но каждая объявляла своей великой целью достижение нового порядка, мира и процветания на всей планете. Рескрипт японского правительства, сопровождавший подписание союза с Германией в 1940 году, содержал такие формулировки:

  «Утвердить нашу великую правоту на всей земле и прев-ратить мир в единую семью является огромным свершением, исполнение которого завещано нам имперскими предками и к которому мы стремимся всем сердцем денно и нощно. Сокруши-тельный кризис, обрушившийся сегодня на человечество, грозит бесконечным расширением войны и смятения. Поэтому мы страстно надеемся, что конфликты утихнут и мирное сосуществование воцарится в ближайшее время... Задача предоставить каждой нации её законное место и всем людям жить в мире и бе-зопасности имеет огромную важность. Она беспрецедентна в ис-тории. Но до достижения её ещё далеко».2

  Врагами мира и процветания объявлялись те страны, в которых к власти прорвались силы, ставившие корысть и наживу вы-ше всего. В терминологии Гитлеровской идеологии эти силы идентифицировались с заговором мирового еврейства. Японская пропаганда неустанно прославляла торжество духовного начала над материальным и именно это обещала насадить в покоряемых странах. Сталинский режим провозглашал неизбежную победу марксизма-ленинизма и полное уничтожение эксплуататорских классов. Но все эти различия идейных позиций не мешали агрессорам выступать в тесном союзе в первые годы войны.

 

В 1930-е нацистские идеи находили горячий отклик в миллионах сердец не только внутри Германии, но и за её пределами. Одних привлекал в ней яростный антикоммунизм. Других – призывы защищать права трудового народа. Третьих – взваливание вины за Первую мировую войну на мировой капитализм, призывы к социалистическим переменам. Но главным было то, что каждый немец, припавший к своему радиоприёмнику и вслушивавшийся в страстные тирады Гитлера или Геббельса, мог испытать счастливое чувство слияния с миллионами соплеменников.

Так вышло, что в начале 1970-х судьба свела меня в Москве с убеждённым русским националистом. Однажды, листая амери-канский журнал, лежавший на моём столе, он дошёл до рецензии на историческую книгу о Германии, в которой была напечатана фотография: ряды гитлерюгенда, замершие на стадионе с поднятой в салюте рукой. Глаза моего собеседника увлажнились и он сказал: «Какая была эпоха! Какое единодушие, какой энтузиазм!». И такие же восторги по поводу народного единодушия выражал сорок лет спустя другой русский националист, писатель Проханов, вернувшийся из поездки в Северную Корею и умилявшийся там на демонстрации на улицах Пхеньяна.

Когда Гитлер отдал приказ о вторжении в Польшу в сентябре 1939 года, большинство его генералов считали это безумием. В тот момент соединённые силы противостоявших Германии евро-пейских стран настолько превосходили силы вермахта и люфт-ваффе, что если бы они в том же сентябре ударили с запада, поражение было бы неминуемым. Однако Франция и Великобритания ограничились формальным объявлением войны и дали немцам разгромить поляков за три недели.

Дело было в том, что за шесть лет нахождения у власти тёмный гений Гитлер не только наращивал производство танков, самолётов, подводных лодок. Он ковал оружие, которого не было у англичан, французов, поляков, чехов, которое не могли оце-нить его генералы. Пока Франция строила оборони-тельную линию Мажино, Лондон изощрялся в дипломатических ходах, ма-шина нацистской пропаганды день за днём цементировала невидимые бастионы сплочённости немецкого народа.

Ни один голос протеста или хотя бы сомнения не должен был прорваться через выстраивавшуюся стену. Политические партии запрещались, «неправильные» книги сжигались, газеты и жур-налы закрывались. Главные нарушители единства – интел-лектуалы всех мастей – изгонялись, исчезали в лагерях, в страхе толпами покидали страну. Бывший соратник Рэм и его штурмовики были физически уничтожены, коммунисты уходили в подполье. Факельные шествия, показательные суды, разгром еврейских лавок и синагог, спортивные победы арийских атлетов заполняли кадры кинохроники. Речи нацистских лидеров по радио перемежались воинственной музыкой Вагнера и Бетховена или военными маршами.

Мир был ошеломлён немецкими победами 1940 года. Не сердить, не провоцировать Германию стало лейтмотивом в речах многих политических лидеров ещё не покорённых стран. Испания, Швейцария, Швеция, США строго придерживались нейт-ралитета. Прогерманские правительства без труда удалось сфор-мировать в Вишистской Франции, в Норвегии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Словакии. Военные победы выглядели самым убедительным доказательством политической и идейной правоты, толкали многие народы следовать примеру Германии.

Историки, изучающие сегодня Европу 1930-1945 годов, ищут причины победоносного шествия гитлеризма в традиционной немецкой воинственности, в мировом экономическом кризисе, в несправедливых условиях Версальского мирного договора (1919), погрузившего Германию в унизительную нищету и бесправие.

Но они забывают, что в те же самые годы, на другом конце света, страна с совершенно другими традициями и другой исто-рической судьбой демонстрировала точно такую же необъяснимую и победную военную агрессивность. Японская экспансия даже не возглавлялась одним полновластным лидером, гениальности которого можно было бы приписать десятикратное расширение территории Империи Восходящего Солнца.

Есть ли у нас сегодня возможность приблизиться к «решению японской загадки»?

До 1945 года страна эта была настолько закрытой для объ-ективного изучения, что политический анализ происходивших в ней изменений был почти невозможен. Лишь после капиту-ляции Западный мир стал осознавать, насколько его ценности и традиции были отличны от японских. Одним из первых появилось на свет исследование американки, Руфи Бенедикт, которая сумела вглядеться в характер островной нации непредвзято.

Главная разница, обнаруженная ею: если американец богот-ворит равенство и свободу, японец так же боготворит иерархию и сплочённость. Для него самое страшное – «потерять лицо», нарушить принятые формы поведения. Он должен точно знать, какое место ему отведено на ступеньках иерархической лестницы, кто из окружающих выше него, а кто – ниже, какими поклонами и оттенками вежливости следует демонстрировать правильное осознание своего места.

На войне предельным случаем «потери лица» считалась сдача в плен. Японского солдата даже не инструктировали, как он должен вести себя в плену, – настолько подобная возможность исключалась. Он должен был сражаться до последнего патрона, а потом взорвать себя последней гранатой, предпочтительно – вместе с врагами, неосмотрительно приблизившимися к нему. В плену оказывались лишь тяжело раненые или потерявшие сознание.

Японцев изумляло, что американцы и британцы, попавшие к ним в плен, не считали себя опозоренными до конца дней, не осознавали себя безнадёжно утратившими уважение своей страны, просили сообщать данные о себе их родным. Они были даже способны смеяться! Смех в лагерях для военнопленных считался серьёзным нарушением дисциплины, карался сурово.

Сострадание, готовность помочь, бескорыстная поддержка попавших в беду не считались у японцев добродетелями, не ценились. По их представлениям, оказывая услуги своим ближним, ты накладывал на них обязанность благодарности, что считалось тяжким бременем и обозначалось словом ON, имевшим множество оттенков. Даже продавец в лавке, благодаря посетителя за покупку, мог использовать оборот: «я пристыжен на всю жизнь».3

Американец может с гордостью сказать: «Я никому ничем не обязан». Японец же живёт в состоянии вечной задолженности: родителям, учителям, вскормившей его нации. Место религии в Японии занимает шинтеизм – религиозное поклонение всему, что связывает народ воедино, его преподают в школах.

Пренебрежение к состраданию оборачивалось почти полным отсутствием полевых госпиталей во время войны. Раненый солдат считался просто «подпорченным» солдатом и должен был заботиться сам о себе. Американский военнопленный в лагере мог рассчитывать на медицинскую помощь от пленного врача в своём бараке, а японская охрана практически была лишена доступа к профессиональным медикам. Если боевые действия при-ближались к японскому тыловому госпиталю и захват его делался неизбежным, раненых не эвакуировали, а пристреливали или давали оружие, чтобы они могли покончить с собой.

Так же мало ценилась честность, особенно в пропаганде и международных отношениях. И нападение на Порт-Артур (1904), и захват Манчжурии (1931), и атака на Перл-Харбор (1941) были совершены без предупреждения. Любые новости с театра военных действий представлялись как победы или умелое маневрирование. У нас нет возможности проверить цифры потерь японского флота в Цусимском бою (1904), но утверждать, что в трёхдневном сражении с мощной русской эскадрой были потеряны всего несколько торпедных катеров, могут только люди, которым позволено врать беспардонно и безоглядно. В конце августа 1945 года население Японии ещё не знало о том, что произошло в Хиросиме и Нагасаки (6 и 9 августа), и о том, что война проиграна.4

Строгая иерархия соблюдалась не только в общественной, но и в семейной жизни. «Жена кланяется мужу, ребёнок кланяется отцу, младшие братья кланяются старшим, сестра кланяется всем братьям независимо от возраста... Родители могут устраивать и расторгать браки своих детей, даже если те уже достигли 30-40-летнего возраста. Отцу – главе семейства – первому подают еду за столом, он первым опускается в семейную ванну, ему кланяются все члены семьи».5

Общество, учредившее у себя строгую дисциплину, беспрекословное подчинение нижестоящих вышестоящим, есть по сути армия всегда готовая к походу. Мало того, что японцы считали такой порядок человеческих отношений наилучшим. Они изумлялись тому, что покорённые народы не выражают благодарности за упорядочение их жизни, проявляют явную враждебность. В невообразимой жестокости, с которой оккупационные японские войска обращались с местным населением в Корее, Маньчжурии, Китае, Малазии, Индонезии, Филиппинах, проявлялось не только их традиционное презрение к состраданию, но и мстительность: «Не умеете ценить нас?! Так мы вам покажем!»

На примере Японии мы ясно видим, что воинственный тоталитаризм может быть создан без аппарата принуждения, без тайной полиции, лагерей, внутреннего террора. Народ добровольно предпочёл счастье сплочённости счастью свободного са-моутверждения и превратился в могучую военную силу, с которой удалось совладать только ценой огромных усилий и потерь.

 

Сталинский тоталитаризм имел совершенно другую природу. Он не искал опоры в народных верованиях и традициях, всюду предпочитал действовать страхом и грубой силой. В Германии и Японии революционный переход в индустриальную эру произошёл без гражданской войны, поэтому в них уцелело много людей с образованием, энергией, целеустремлённостью, традициями, те, кого в других своих книгах я обозначал термином «дальнозоркий» или «высоковольтный». В России же гражданская война 1918-1921 годов, последовавшая эмиграция побеждённых и волны террора практически уничтожили тех, для кого свободное самоутвержденне было дороже всего остального. Ос-тавалась народная масса способная ценить только счастье сплочения, и эту потребность сталинский режим был готов удовлетворять любыми доступными средствами.

Во многом эти средства и методы повторяли то, что делал Гитлер в Германии. Недаром режиссёру Ромму удалось создать документальный фильм «Обыкновенный фашизм» (1965), в ко-тором культурные россияне брежневской поры видели скрытое разоблачение сталинщины. Военные парады, оглушительная пропаганда по радио и в газетах, шествия физкультурников, бра-вурные марши, трудовые победы в кадрах кинохроники. Но было одно свойство, которое в Сталине развилось сильнее, чем в немецком фюрере: звериный инстинкт самосохранения.

Он неплохо знал русскую историю и помнил, сколько русских правителей были лишены власти или даже убиты собственными военными.

Свержение царевны Софьи стрельцами (1689), стрелецкие бунты, чуть не погубившие Петра Первого (1698), убийство гвар-дейцами Петра Третьего (1762), а потом и Павла Первого (1801), восстание декабристов (1825). По сути и свержение Николая Второго в феврале 1917 было осуществлено девятью главнокомандующими фронтами в его собственной армии, которые отказались защищать трон от революции. Недаром для прославления в кинематографе и литературе Сталин выбрал тех российских владык, которые безжалостно расправлялись с военными: Ивана Грозного, пославшего своих опричников убивать бояр, и Петра Первого, не брезговавшего отрубать головы стрельцам собственноручно. (Оба, кстати, сыноубийцы.)

Нельзя также исключать возможность того, что внедрённые Сталиным в армию политкомиссары состязались в сочинении доносов на своих командиров, приписывая им заговоры и планы измены, чему он охотно верил. В какой-то мере это могло послужить мотивом для того беспрецедентного избиения командного состава Красной армии, которое он устроил в 1937-38 годах. Роберт Конквест, пользуясь данными советской печати, в своей книге «Большой террор» приводит цифры погибших: маршалы – трое из пяти; командующие армиями – 13 из 15; адмиралы – восемь из девяти; корпусные командиры – 50 из 57; командиры дивизий – 154 из 186.6Обезглавленная Красная армия была так ослаблена, что, при огромном численном и техническом перевесе, не смогла нанести решительного поражения финнам в кампании 1939-1940 годов, и Сталин был вынужден удовлетвориться небольшими территориальными приобретениями. Зато от покушений на себя он застраховался надёжно. Встретившись с Гитлером в аду, сможет сказать ему: «Не последовал моему примеру, не провёл чистку в армии, вот и поплатился: чуть не погиб от рук собственных генералов летом 1944».

Некоторые историки высказывали предположение, что имен-но слабость, проявленная Советским Союзом в финской войне, спровоцировала Гитлера на вторжение в июне 1941 года. И в первые месяцы его расчёты подтверждались. Красная армия стремительно откатывалась под ударами вермахта, немецкая авиация захватила полное господство в воздухе. Несмотря на то, что сдача в плен была объявлена преступлением, красноармейцы сдавались толпами, немцы не знали, что им делать с таким количеством военнопленных.

Но в сентябре-октябре победное наступление начало буксовать. Растянувшиеся коммункации не позволяли снабжать армию в достаточной мере, ранние холода, при нехватке зимнего обмундирования, превратились в серьёзное препятствие, танки застревали в сугробах. А главное – начал меняться дух русских солдат. То, что не удалось Сталину – сплотить народ в единое целое, – сделал за него Гитлер. Произошло то же самое, что имело место при вторжении Наполеона, про что писал Толстой в «Войне и мире»: «Дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и принялась гвоздить вторгшегося врага...»6

Каким чудом Советский Союз, потеряв половину европейской территории, на перевезённых в тыл заводах, отправив на фронт миллионы трудоспособных мужчин, смог в 1942 году удвоить и утроить выпуск танков, самолётов, пушек, снарядов? Этому феномену нельзя найти никакого объяснения в чисто экономических категориях, не включая наше расплывчатое понятие: сплочение. Песенный клич-призыв «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой» вдруг перестал быть просто пропагандой, он доставал до глубины сердец. Стойкость русских, выдержавших натиск военной машины, подмявшей под себя всю Европу, восхищала британцев и американцев. Тем более, что и в их странах стремительный процесс национального сплочения перед лицом вторгшегося врага тоже преобразил национальное сознание, заглушил голоса пацифистов, дал силы сражаться и побеждать.

После разгрома Германии и Японии мир распался на два лагеря: свободной демократии и коммунистического тоталитаризма. Анализ и описание этого противоборства находится в руках политологов, историков, социологов, то есть людей образованного слоя, которые в подавляющем большинстве выбирают счастье самоутверждения, а к счастью сплочения относятся с высокомерным пренебрежением. Интеллектуал будет применять своё искусство «словесной виртуозности» (термин американского философа Тома Соуэлла), чтобы объяснять невероятные успехи коммунизма во второй половине 20-го века исключительно применением обмана и грубой силы.

На самом деле идеи коммунизма манят к себе миллионы людей именно потому, что в них заложена мечта о небывалом сплочении, которое может принести освобождение от частной собственности. Эта мечта звучит и в проповеди Христа, и в устройстве монастырей, и всевозможных коммун, и в израильских кибуцах. Владеть чем-то, чего не имеет мой ближний, всегда смутно ощущается как грех, проклятья богачам неслись и будут нестись из уст проповедников всех времён и народов. То, что в реальной истории попытки осуществить эту мечту оборачивались морями крови и страданий, забывается, и толпы вооружённых последователей Маркса, Ленина, Мао, Кастро снова и снова выходят на бой во всех концах планеты.

В посткоммунистической России все государственные акции, направленные на утоление человеческой страсти к сплочению, истолковываются интеллектуалом как корыстные манипуляции кремлёвских заправил, стремящихся только к укреплению собственной власти. Ему кажется диким, что люди могут с ностальгией вспоминать страшные годы войны или правление Сталина. Пока он отрицает право человека на утоление страсти к сплочению, он будет оставаться отщепенцем, высоколобым бунтарём, изгоем.

Интеллектуал больше всего ценит талант, самобытность, смелость в разрушении канонов и штампов. Он не хочет видеть, что в глазах народной массы все эти замечательные качества попадают в разряд угроз для радости сплочения. Он клеймит тягу к сплочению словами «стадное чувство», «торжество серости», «моральная слепота», «разгул толпы» или даже «быдла».

Однако в реальной жизни он и сам ищет и находит счастье сплочения. Только в его случае это оказывается «сплочением высоколобых бунтарей». Особенно в российской истории сей феномен являет себя с поразительным упорством. Как только страна достигала стабильности после очередного революцион-ного катаклизма, в верхних слоях общества возникали группы оппозиционеров, стремившихся к разрушению государственного порядка. Они могли кардинально отличаться друг от друга по идейным устремлениям, по методам борьбы, по объявленным целям, но все эти различия отступали перед их единодушной ненавистью к властям предержащим.

Так, в веке 19-ом к свержению царизма призывали революци-онные демократы во главе с Герценом и Чернышев-ским, народовольцы, ведомые Желябовым и Перовской, анархисты, вдохновляемые Бакуниным и Кропоткиным, эсеры, подхватившие у народовольцев знамя террора, христианский непротивленец Лев Толстой и «несгибаемый большевик» Ульянов-Ленин, ухитрившийся разглядеть в Толстом «зеркало русской революции».

В эпоху после-сталинского диссидентства во второй половине века 20-гохристианин Солженицын и коммунист Лев Копелев могли сделаться друзьями и единомышленниками, генерал Григоренко мог выступать в защиту противников вторжения в Чехословакию (1968), борцы за еврейскую эмиграцию могли находить общий язык с русскими националистами, сидевшими с ни-ми в одном лагерном бараке.

Когда же ветры истории выносили ниспровергателей в эмиграцию, их сплочённость тут же улетучивалась. Страшные раздоры и вражда были характерными чертами жизни русской политической эмиграции первой волны (1920-1941). Диссиденты, выпущенные на Запад в 1970-е, тут же насмерть перессорились друг с другом. Оказалось, что только перед врагами по имени Политбюро и КГБ могли ощущать себя союзниками Владимир Максимов и Андрей Синявский, Василий Аксёнов и Иосиф Бродский, Эдуард Кузнецов и Натан Щаранский.

Сегодня фактором сплочения для высоколобых российских бунтарей сделался президент Путин. Кто только не слал прок-лятья в его адрес! Олигархи Березовский и Ходорковский, блогеры Удальцов и Навальный, музыканты Макаревич и Гребенщиков, политики Немцов и Явлинский, литераторы Войнович и Лимонов и целая толпа журналистов, пригретых радиостанцией «Эхо Москвы». На сакраментальный вопрос «вы против кого дружите?» у всех этих людей ответ будет один: «Против этого бывшего кагебешника, патологического властолюбца, лидера партии воров, захватчика Абхазии, Южной Осетии, Крыма, разжигателя войны в Донбасе, продолжателя дела Гитлера-Сталина!»

Можно предвидеть, что, кто бы ни сменил Путина у государ-ственного кормила, ему так же достанется роль источника единения для вечного российского бунтаря. Но если смена нынешнего режима произойдёт в результате револю-ционного взрыва, тогда единодушие испарится стремительно. Произойдёт то, о чём писал в своём 16-м веке ещё Монтень: «Те, кто расшатывают государственный строй, первыми, чаще всего и гибнут при его разрушении. Плоды смуты никогда не достаются тому, кто её вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие».8

И сколько уже раз история демонстрировала справедливость этого наблюдения!

Не проходит и трёх лет со дня взятия Бастилии в Париже (1789), как революционеры переходят от казней аристократов и священников к казням бывших соратников, якобинцы казнят жирондистов, потом сами гибнут после Термидорианского переворота (июль 1794).

После Февральской революции 1917 года в России не проходит и года, как большевики начинают расправляться с ниспровергателями монархии – кадетами, эсерами, анархиста-ми и прочими.

Точно так же после свержения германского императора в 1918 году в стране начинается политическое противоборство, за-вершающееся диктатурой Гитлера, отправлявшего в лагеря всех антимонархистов без разбора, а вскоре и физически уничто-жившего бывших союзников – штурмовиков.

Даже после революции августа 1991 года в России, в октябре 1993 танки, посланные президентом Ельциным, стреляют по зданию Верховного совета (Белому дому), в котором укрылись его бывшие соратники Хасбулатов, Руцкой и другие.

Но никакие исторические примеры не охлаждают пыла высоколобого бунтаря. Не действуют на него и призывы умеренных политиков, указывающих ему на то, что народная масса в данной стране, в данный исторический момент ещё не готова терпеть и поддерживать государственную власть, которая позволяет оппозиции обзывать себя «сборищем воров, палачей и тюремщиков». Интеллектуал смотрит на народную массу свысока и верит, что он предназначен вести её для её же блага. Выслушивать её невнятный «глас народа» он не хочет и не способен. Всё что ему остаётся – быть вечным ниспровер-гателем, колеблющим устои государственной постройки. Тщетно призывать его угомониться.. Ибо такой призыв означал бы: «Откажись от утоления двух главных устремлений твоей души – страсти к самоутверждению и страсти к сплочению». Кто же согласится на такие жертвы?

Политические бури второй половины 20-го века привели к расколу многих народов на две части: Северная и Южная Корея, Северный и Южный Вьетнам, Китай и Тайвань, Восточная Германия и Западная. В одной части восторжествовали идеи, нацеленные на укрепление позиций свободного самоут-верждения, в другой – нацеленные на усиление сплочённости. И процессы подобного размежевания продолжают бурлить и сегодня в Азии, Африке, Южной Америке.

Острота противоборства между двумя выборами усугубляется тем, что в 21-ом веке новые десятки народов оказались перед не-обходимостью перехода из земледельческой стадии в инду-стриальную. Такой переход требует отказа от многих традиций и верований, отстаивая которые люди готовы идти на смерть. Подобные же процессы и катаклизмы происходили на этапе перехода сотен кочевых и мигрирующих племён к осёдлой жизни в земледельческом государстве – их мы рассмотрим во второй части книги. Пока же пришла пора вглядеться в последнюю из трёх главных страстей человека: порыв к бессмертию.

 

 

Примечания:

 

  1.     Маяковский В.В. Избранные произведения. Москва: Детская литература, 1967, стр. 318.

  2.     Benedict, Ruth. The Chrysanthemum and the Sword. Patterns of Japanese Culture. Boston: Houghton Mifflin Co., 1948. р. 44.

  3.     Ibid., p. 106.

  4.     Busch, Noel F. Japan. History (New York: American Heritage Co., 1972), p. 170.

  5.     Benedict, op. cit., pp. 48, 52.

6.Conquest, Robert.The Great Terror (New York: Oxford University Press, 1990), p. 450.

  7.Толстой, Лев. Войнаимир. Собр. соч. в 20 томах (Москва: 1911), том 7, стр. 301.

  8.Montaigne, Michel. Essays (New York: Penguin Books, 1955), p. 282.

 

 

Продолжение следует

К списку номеров журнала «МОСТЫ» | К содержанию номера