АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Изяслав Винтерман

Терменвокс

* * *

И море открывает рот,

как на приеме у зубного.

А нас несет водоворот

подальше от всего земного.

И ходят волны-желваки,

до неба острый подбородок.

И скоро поплывут венки

по морю – для людей и лодок.

 

* * *

А волны бегут – их навстречу из мрака толкает гекзаметр.

И волны бегут пятистопной стопою.

Припомни, как ты опоздал, перед сивкой железною замер

и ловишь в цепочке окóн остров Крым – он остался с тобою.

 

И вот ты считаешь в уме все долги, все часы, километры.

Оброс серебристой от слов бородою.

Киоск «Газ-Вода» у подножья торгует совсем не водою.

Седой парикмахер купил его, смотрит на бобрик Ай-Петри.

 

ТЕРМЕНВОКС

 

Дождь размолот в чистейшую пыль,

чутким ворсом ложится на окна.

Утра бог его благословил

и очистил разрядами тока.

 

Ток выходит еще из меня

напрягаясь до пагубной риски.

И натянуты так времена,

что повсюду разрывы и брызги.

 

Все ворсинки поют высоко

светлокожим пушком в ярком свете.

Сквозь двойное колдует стекло –

ночь, и в каплях-кристалликах – ветер.

 

Надо пыли собраться в слова,

в свет, крутящий пластинкою окна.

До утра напевать, целовать

невидимкой живые волокна –

 

жизнь, обретшую форму тебя,

исчезающей радостной муки.

Оставляя на каплях дождя

треск, и шорох, и чистые звуки.

 

* * *

Два раза мне приснились строки,

горящие в своем огне.

Все изменения жестоки,

боль всё еще приносят мне.

 

Пустынные отступят воды,

без упоенья круг небес.

Но загорятся буквы ввода

в забытый инте-интерес –

 

в небытие очнутся строчки,

заплещется пустыня вдруг.

И заиграется с песочком

волна, наматывая круг...

 

Смолчат пустыни злые воды,

но заворчат во тьме пески.

Придут на берег скотоводы

для обсуждения тоски.

 

 

* * *

Это запись на ливне, на струях,

на колесах, застрявших в грязи,

о гремящих веках и кастрюлях,

пользе дела и страхе грозы.

 

Это черный оркестр и лиловый

всем играет, что поздно искать

свой оттаявший смысл и ледовый.

И пора бы давно перестать.

 

Продолжения нет у историй.

Вбито дерево жизни в меня.

Дождь идет, как проносится скорый,

что хотел проскочить дотемна.

 

Ждешь что дальше, ласкаешь словечки,

прячешь мятной слюной под язык...

Это запись на холоде речки,

водке, ласточках с желтой Янцзы.

 

* * *

Ажурное теченье темных вод,

чередованье дерганий и пауз.

Так едет поезд наш или плывет? –

Он на мосту, мост над рекою – парус.

 

Ни яблочек на станции купить,

ни семечек в кулечке из газеты.

И реющая птица будто спит,

укачиваясь воздухом нагретым.

 

Но это только кажется, что взмах, –

отступит ширь; гнездо – подать рукою...

А если нет? А если это страх

растягивает небо над рекою?

 

* * *

У фараона страх – не нальется Нил

и не наполнит страстью между коленей.

Утро совпало с праздником лучших сил,

дарящих свет, струящийся без волнений

 

за поворот событий, где все умрут

то ли от черной оспы и прочей язвы,

то ли от времени, резвого, словно ртуть,

то ли от бога, который иначе назван.

 

Но фараон не стар и еще вполне

может без помощи сам с собою сражаться.

Дав неленивой себя обласкать волне,

не волноваться и многим распоряжаться.

 

В день, когда, несмотря на страх, разольется Нил

и выйдет из берегов, как чужое войско,

жизни сметая в желтый пылающий ил,

плавящийся на солнце не хуже воска,

 

он и прошепчет Нилу про свой недуг,

Солнцу, падающему на песчаную крышу.

И тенью на лицах колонн промелькнет испуг,

и скарабеи забьются в дальнюю нишу.

 

ДИПТИХ

 

-1-

Есть у нас дождик московский,

резкий, когда моросит.

Город светящийся, жесткий

диск на мгновенье висит

 

на волосках нервной ткани.

Светом пульсирует кровь.

Время в граненом стакане.

Грани играют любовь

 

к речи пронизанной ртутью –

столбиком до сорока;

к речке – земли перепутью,

слишком земля широка;

 

к жизни – сухой или влажной

с вечной привязкой к местам.

Мир умирал, и не важно

что я сказал ему там,

 

что наливал ему – пили,

строчки какие читал.

...Если меня не любили,

значит, я сам перестал.

 

-2-

Жизнь обрастает сентябрем.

Опущен, как в театре, занавес.

Он пылен, из него бьет гром,

он поднимается – всё заново.

 

Так действом заправляет Зевс!

И протекает жизнь культурная.

И слезы натуральны здесь,

а кровью – ленточка пурпурная.

Пусть нету связей смысловых

у времени для каждой мелочи,

но бьются тысячи живых

в сетях дождя, плыть не умеючи,

 

сказать по делу, попросить,

поклясться жизнью! Третий занавес.

Московский дождик моросит:

что, мол, никто не держит зла на вас...

 

* * *

Дождь меряет температуру

осевшим башням и мостам.

Живую с мертвою натуру

разводит по своим местам.

 

И мы схватились бы за воду,

не будь небес, не будь земли.

Назло короткому заводу

и дождь идет, и мы бы шли

 

спасением от лихорадки,

горячки и разбитых снов.

От лба отскакивают прядки

и тело прочь из берегов.

 

Нам рано расставаться снова

и больно продолжать вдвоем.

Но никому, поверь на слóво,

мы больше не нужны живьем.

 

* * *

С двух сторон реки должна быть пристань.

Медленным течением воды

тянется кораблик – там туристов триста.

Речка и течет: туды-сюды.

Где же Леонид наш, Леонидас? –

Бросил всё? Цветущие сады?

Сине-черных глаз огонь его не выдаст,

вспыхивающий от речной слюды.

Катер едет – (говорят и так и эдак) –

и плывет по сгибам мятой дном фольги.

Он скрипит, дрожит, не оставляя слéда,

но врезаясь в сердце глубоко. Не лги –

не был ты там и не видел, недо-

слышал: с корабля кричали , ты кричал.

Солнце талое, неяркое, как после обеда,

полное затмение, и вздыбленный причал.

 

* * *

Огонь подул, и воды разошлись.

И джентльмен, что из фонтана вылез

(куда в отместку брошен), хитрый лис,

но путь его был долог и извилист.

Всё по порядку! Но порядок здесь

нарушен, так – с конца и без порядка.

Тогда слова – разбавленная смесь

горючих вод и нервного припадка.

 

«Сначала мы раздельно напил?сь,

и день стал чуден, и хотелось песен.

И с дерева листок.Случайный лист

поссорил нас – мир оказался тесен

для встречи, мы попали в эпилог,

едва начав читать его по нотам.

Ладонью на ладонь лист в руку лег,

но был ничей, на пять минут пролетом.

 

Мой оппонент – как будто жил в кустах

и, видно, заигрался здесь в “а ну-ка…”,

чтоб схлопотать немедленно, за так,

хотя и не издал еще ни звука, –

он тоже потянулся за листком,

узнал слова, что знал не понаслышке,

и музыку, которой я влеком.

Он был как я! Но двое – это слишком!»

 

* * *

 

«Уведи меня в ночь, где течет Енисей…» 

                                О. М.

 

Кама-родина, брат-Енисей.

Мрачный свод, если звезды не в счет.

Вымыт кальций из слов и костей,

белой скатертью время течет.

 

И слезами, и водкой течет,

речью связной, бессвязной почти,

безотчетною болью в расчет

светлых дней, ты слова перечти.

 

Вся в кристаллах небесная грудь.

Жизнь кромсают морозным стеклом.

Чтобы время блестело – протрут.

И в окно постучат костылем.

 

 

Ознакомиться с пдф-версией номера вы можете по ссылке:

http://promegalit.ru/modules/magazines/download.php?file=1501441081.pdf

 

К списку номеров журнала «ВЕЩЕСТВО» | К содержанию номера