АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Голин

МЕЖДУ СМЕРТЬЮ И СМЕРТЬЮ (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

– А разве боги умирают?
– Ещё бы. Это их основное занятие.
В. Пелевин

Ich will es so schwer haben, wie nur irgend ein Mensch es hat;
erst unter diesem Drucke gewinne ich das gute Gewissen dafur,
etwas zu besitzen, das wenige Menschen haben und gehabt haben:
Fugel, um im Gleichnisse zu reden.1
F. Nietzsche

Довелось бы мне писать громоздкое Прозаическое Произве-дение (а-ля Е. Хорват, упокой, Господи, его душу), это был бы роман (непременно в письмах) о заключённом, который провёл всю жизнь в тюрьме, где было очень нелегко выжить, но он выжил благодаря мечте о свободе, ставшей за годы его религией, – и вернулся назад, в тюрьму, потому что только так он и мог обрести свободу. Ведь верить в свободу и есть быть свободным, не так ли?
И чувствовать себя свободным – это и означает жить на свободе. Если же ты забыл лицо своей свободы, какова она и зачем она, если всё, к чему ты стремился, обезображено и осквернено до полного перерождения, не лучше ли вернуться назад, сохранив хотя бы образ, но образ неискажённый и чистый?
Почему бы не вернуться туда, где возможны любовь и Бог, хотя бы даже это состояние или место являлось тюрьмой и адом? Да и каким же адом будет ад, если в аду возможен Бог? Если Царство и вся слава его Дочерей внутри, то не лживо ли изначально движение вне? Где мучительно господствуют душераздирающие дилеммы: растворить ли последние проблески самосознания в мёртвой объективности, уверовав в сомнительно отдельную прав-ду ради правды, или старомодно опочить у ног слоноподобной Цели, утверждённой путём жертвенного самопожирания Средством? Да не лучше ли вовсе покончить с собой, уничтожив весь мир, чем душе своей повредить, – ведь она одна, кажется, стоит и многого, и другого? Это ли не есть глава угла и вопрос вопросов? Стоит ли ОДИН ДРУГОГО, и не много ли этого?..

Что же касается нашей «литературной ситуации», то беспо-коиться не о чем. Всё самое плохое уже позади: никакой ситуации нет, она давно перестала быть литературной и перешла в другие области – историю, географию, социологию... И если ничто не воспрепятствует дальнейшему нисхождению за край, то, возможно, дойдёт и до антропофагии.
Поэзия не нужна обществу, критерием духовных запросов которого является «всемерное развёртывание мероприятий по скорейшему дальнейшему всемерному развёртыванию мероприятий» дальнейшего производства колбасы. Колбасы в самых разных проявлениях, даже довольно остроумных, даже иногда с покушением на высокое. Не спорю, в уважающем себя обществе непременно должна быть колбаса, она украшает стол, радует глаз, она питательна и полезна. Её бы следовало выдумать, если бы её не было. Но любая, даже самая экологичная, колбаса полезна, только пока из неё не сделали идею. Мир стоит на парадоксах – колбаса хитра и коварна: сперва она тлен и прах, потом травка, потом коровка, а потом вдруг – бац! – и она уже штандарт! – плещется, свет затмив, в полнеба... хоть святых выноси..
.
Колбасному обществу очень нужна поэзия, но только поэзия, очень похожая на колбасу. Спрашивается, что выбрать: быть нужным обществу или заменить поэзию колбасой? Лично я не си-лён в изготовлении колбас... Предпочтительнее лишиться общества. Тем более что в духовном смысле это уже случилось. Было бы несправедливо утратить вслед за обществом ещё и поэзию. Это, уж извините, слишком.

Поэт – не требует к себе какого-то особого отношения, поэт довольствуется человеческим, но человеческим по преимуществу, ибо только и представляет собой человека по большей части, человека на земле, а не деятеля от лица какой-то деятельности. Поэзия – это Язык в высшем и лучшем смысле, это язык существ по имени human (возм., от humus – земля и mens – душа), инструмент мышления и творчества, а не прикладной коммуникации торгов-цев. Отказ от поэзии – это отказ от языка, шаг к животному. В пересчёте «на телесность» – это всё равно что отказаться от прямо-хождения и встать на четвереньки. И если поэзии нет места в об-ществе, то говорит это не о том, что в обществе преобладают не-поэты, а о том, что большая часть этого общества состоит не из вполне людей.

Иногда полезно задуматься: что хуже смерти? Забвение? Вряд ли.

Традиционен поэтический соблазн обнаружить истину, от-раженной в прошлом. Сергей Чудаков, поэт «Синтаксиса» (№1-1959), первой ласточки Самиздата, более нигде не известен. Семь стихотворений можно найти у Кузьминского, кое-что у Ахметьева, остальное ждёт возвращения из частных архивов. Кузьминский не без иронии сообщает, что Бродский любил и помнил много из Чудакова. Теперь действительно уже не спросишь. Между тем «кольцо существованья тесно» – всё повторяется; и на пороге «нового 37-го» сказанное полвека назад звучит, как сказанное вчера.


Самоубийство есть дуэль с самим собой,
Искал ты женщину с крылатыми ногами,
Она теперь заряжена в нагане,
Ружейным маслом пахнет и стрельбой.
Инфляция листвы как биржевая рьяность.
На улицах дождей асфальтные катки.
Твой демон смерти стал вегетарьянец,
Теряющий салфетки и платки.
Забывчивостью старческой несносен
И умственно немного нездоров,
Но в бесконечность отправляет осень
Скупые призраки почтовых поездов.

Когда дышать игрою больше нечем,
Давайте выдох на конце строки.
И взрежут ненависть, похожую на печень,
Звенящими ножами мясники2.

Не забывайте, что книга, которую вы держите в руках, является образцом типографского самоубийства.


1. Мне было так тяжело, как только может быть тяжело человеку; зато лишь под этим щитом я обретаю спокойную совесть, а также нечто, что имеют и имели немногие люди: крылья, чтобы говорить притчами. Ф. Ницше (нем.).

2. Сергей Чудаков / СИНТАКСИС / Антология новейшей русской поэзии У Голубой Лагуны, т.1; сост. К. Кузьминский, Г. Ковалев. Изд.: В.Орлов, 2005. С. 336.

К списку номеров журнала «ВАСИЛИСК» | К содержанию номера