АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Ветров

Семь свечей неба. Поэма. Продолжение

начало в №1, 2017


 


Он вдыхает улицу, будто в последний раз.


Солнце в разрезах кровель

режет взгляд до крови.

Отпотел на утреннем холодке

хрусталик в глубине глаза,

и наворачиваются слезы.

 

Но вот и ворота.

Живые стоят истуканами, а шевелятся

повешенные за разбой моряки –

как знамена извечной тоски

по благам, доступным на ограниченный срок,

    не боле,

ибо сановники мрут не хуже крестьян

подневольных или на воле, сам

казначей выпил ковш расплавленного металла,

правда, золота в чреве все ж оказалось мало –

он на том ведь и погорел.

 

В  служебной комнате Никодима

пустых кувшинов больше, чем свитков

(которые, в свою очередь, на тридцать   

    процентов

есть список сырья для напитков –

но тут виноват не он, Никодим, а импорт). Топор

в тайнике да пара ланцетов –

чтобы было чем, не случись рядом с ним меча,

    держать отпор

от коллег по бывшей нелегкой дворцовой

    службе.

 

Под окном – людишек невидимо, но

    не вредимо

для глаз, привыкших к мертвым более, чем

    к живым –

такова перспектива

любой высоты. С высоты полета

порт – естественное продолжение моря,

кипешащего планктоном.

 

Но запах иной – не моря,

настойчиво, до слез,

дышит в окно, хоть задвигай ставни и жги

все свечи.

Там, вон там, где в августе встает Пегас

    над волнами,

за морем, равнодушным, как Бог,

точнее, равновеликим и равноудаленным

от каждого рыбака и каждой девы на берегу

(кроме тех, что заманивают моряков,

и сами не более, чем пена),

 

на острове Козьи Скалы,

памятном всем пацанам его моряцкого детства,

где единожды выгоревшая земля

не покрылась больше травой,

а одичавшие стада бросились все в море,

старики говорили своим сыновьям и им,

как каждую молодую весну, каждую старую

    осень

невидимые семена смерти

впиваются в кожу людей, зверей и деревьев.

Слезы и кровь орошают их, словно дождь,

но гиблая почва кожи

ростку взойти не дает –

пока одно-единственное прорастет.

 

Тут, как будто сама,

в руки дается чаша вина,

такого горького и густого,

как кровь смертельно больного,

как кровь, выпаренная из моря.

В стену уходит дверь. «Я...

 

...перебрал... или оно прокисло?»

Дверной проем завис,

в пространстве, и Никодим хватается за ножны,

    как за весло.

«Дыши... Так... Впереди – дверь, сзади –

    карниз».

 

С крепости порт – скопленье посудин,

    где простолюдин

тяжелым трудом собирает

бронзу в кошель,

а волкодав, еще молодым

поседев от морских глубин,

живет тем, что гоняет

корабельных крыс и мокротный свой кашель

разносит эхом по вонючим

дворам прибрежным.

 

И теперь здесь, в этой башне, будто

на самом краю земли –

странно, зачем вообще

плывут сюда корабли?

что они ищут здесь,

а главное, что найдут?

в этой мертвой степи, где спесь

заменяет батут,

 

где проповедником быть –

что в темнице врачом:

«вопрошаемый скоропостижно скончался

от удара параличом» ...

что в ризнице палачей

сидя к плечу плечом...

Далее слов Никодим подобрать не мог.

Немота, как слепок с печали,

по которому плавят комок.

К списку номеров журнала «Русское вымя» | К содержанию номера