АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александра Юнко

Стихотворения

Поэт, прозаик, эссеист. Родилась в 1953 году. Окончила филфак МолдГУ. Работала в школе, Доме-музее А.С.Пушкина, муниципальной еврейской библиотеке имени И. Мангера, различных СМИ.


Как литератор и журналист печатается с 1968 года. Автор нескольких книг стихов, эссе, прозы (переводных, оригинальных и в соавторстве с Юлией Семёновой). Стихи и проза печатались на интернет-портале «Подлинник», в международных альманахах «Связь времён» и «Поэзия – женского рода» («Согласование времен»), в итоговых сборниках конкурса малой прозы «Белый Арап», в антологиях русской прозы Молдовы «Белый Арап» (2015) и «Поиск любви» (2016), в сборнике «Прощай, Молдавия!» (Тель-Авив – Москва), в журналах «Русское поле» (Молдова), «Москва», «Семь искусств» (Германия), «Артикль» (Израиль), «Порт-фолио» (Канада), «45 параллель», «Дети Ра», «Зарубежные записки», «Поэтоград» и др. Лауреат премии журнала «Зарубежные записки» (2015). Поэтическая подборка вошла в лонг-лист Волошинского конкурса «При жизни быть не книгой, а тетрадкой» (2016).


 


***


 


Сырой ноябрьский воздух


горько-сладкий.


Всё сгинуло, что было за душой.


Летят в окно кленовые крылатки,


ореха листья, тронутые ржой.


 


Нависли тучи, день идёт на убыль,


метели скоро в двери постучат…


И бедный холм лежит под лисьей шубой,


пожалованной с барского плеча.


 


***


 


Летает марля у двери открытой,


стрижи на треугольники кроят


квадрат, на солнце греется корыто


и тяжелеет дикий виноград.


 


Но и во сне не донести – куда мне? –


два переполненных ведра


до той черты, где не осталось камня


от моего двора.


 


Слепым щенком по следу память рыщет,


беспомощно скулит среди руин,


а ветер свищет, как на пепелище,


раскачивает клочья паутин.


 


По лесенке трухлявой скачут пятки –


взлетаю на чердак, в углу газет


истлевшие подшивки за пять лет,


сухие кукурузные початки,


помёт мышиный, пыль и горы хлама.


 


За домом, в окровавленной траве,


базарного курёнка режет мама


и плачет по его пропащей голове.


 


ХИМИЯ


 


Вывих времени, темени, имени –


только трубы кричат за стеной –


затянулся, как школьная химия:


резкий запах


и шкаф вытяжной.


И какими же были мы гордыми,


любознательно правду открыв


и устроив


штативу с ретортами


показательный маленький взрыв.


Раздражение кожи от щёлочи,


разъедает глаза кислота.


Поскорее смешайте их, сволочи,


и останутся соль и вода.


Всё вокруг сожжено и расколото,


и реакция дышит в лицо.


Вены выстланы солнечным золотом,


но пробиты тяжёлым свинцом.


Ах, поэзия, ветошь бумажная,


бедный лакмус эпохи своей,


и страдает молекула каждая


до звонка


у закрытых дверей.


 


ПЕСНЬ ПЕРЕХОЖЕГО ЛИРНИКА


 


Одна грудь болит и ноет другая.


На краю земли мать сынов ругает:


 


вас ли не голубили, вас ли не любили,


на свою погибель что ж вы натворили.


 


Головой поникла над пустым корытом.


Один сын пропащий, а другой убитый.


 


Где ты, старший, где ты, голодный, раздетый.


А меньшого кости тлеют на погосте.


 


Не утешить муку, не вернуть утрату.


Поднял злую руку брат на брата.


 


Замутились очи пеленой кровавой,


слева слёзы точит и рыдает справа.


 


Что ж ты дом оставил, неразумный Авель?


В нетях, нераскаян, не вернётся Каин.


 


Впереди – пустыня, и лежишь во прахе.


Для кого на тыне сохнут две рубахи?


 


Господи мой Боже,


всё одно и то же


во поле былинном


и в крестьянской хате.


 


Отпусти грехи нам


и прости нас, мати.


 


***


 


Закат гипертонически багров,


и облаков тяжёлые надгробья


нависли над лоскутьями дворов,


над серыми, напитанными кровью


бинтами.


 


Солнце замкнуто на ключ.


Но ты, ребёнок, сохранённый втайне,


через глазок последний ловишь луч


пространства в перевёрнутом стакане.


 


Ночь закрывает наглухо чехол,


поигрывая ножичком лукавым.


А белый свет на глубину ушёл,


растянут день, как небелёный холст,


и сквозь него растут жуки и травы.


 


***


 


Быть


спичкой в Божьем коробке,


суглинком


под его ботинком,


уклейкой на Его крючке,


горбушкой хлеба в узелке


и луковицы половинкой.


 


Туманом быть над лодкой утлой,


Днестром, уснувшим до зари,


и глупой камышовой дудкой


с Его дыханием внутри.


 


СТИЛИ


 


Style драных футболок, нечесаных лохм, исподних,


спадающих с задниц, – так пьяный моряк на сходнях


чуть держится, раскорякой – ноги, одна и другая,


кренится-качается, воздух руками хватая, –


лямок бюстгальтера, прячущегося от прачечной,


но не от взглядов,


style бабы бездомной, плачущей


у задней двери в кабак,


где вкусно так


пахнет, что слюнки текут, но нет наличных,


карточки, чека и отношений личных,


но официантка, во двор выйдя для перекура,


сквозь мокрую тушь смотрит на старую дуру


и ей выносит целый пакет съестного


под неумолчный грохот транспорта городского.


 


Этот бомж-style, что увидишь в любом мегаполисе,


не прижился у нас, в часовом нашем поясе,


мусор выносим, нарядные, как для свиданий, –


как, почему? сие есть великая тайна, –


бросим в контейнер, а рядом поместится скромно


мешочек объедков для кошек, собак и бездомных.


 


Собаки и кошки не брезгуют и пируют,


а люди с помойки отходы меж тем сортируют:


стекло или пластик, посуду, одежду, бумагу –


что можно за деньги сдать ко всеобщему благу.


Им недосуг, не до ляс, не до стилей и философий.


Редко их видишь анфас, а чаще в профиль.


 


Но если отмыть хорошенько такого бродягу…


Его хоть на выставку, только не дал бы тягу.


Да хоть и к мадам Тюссо, к восковым персонам,


где тихо, легко, светло, и чисто, и хорошо нам.


 


ПРОЩАЛЬНАЯ ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА


 


И долгим был закат, и снова рассвело,


ни дыма, ни огня, насвистывает ветер,


петух не закричит, как вымерло село,


остались старики да дети.


 


Летит с дороги пыль, мутнее пастораль,


висит большой замок в дверях начальной школы.


Дед-пасечник полгода прохворал,


преставился, осиротели пчёлы.


 


На поминальный стол во глубине двора


вдова несёт казан в рыданьях безотчётных.


Запахло стружкой, свежий крест с утра


сколачивает плотник.


 


Бобыль он бобылём, слегка подвыпил, да,


его Мария в Риме тянет лямку


в прислугах, без неё в семье беда,


младенец Иисус не помнит мамку.


 


***


 


Вечерний час. За маленьким столом


семья застыла в ожиданье мига,


когда отец поделит мамалыгу


суровой ниткой.


Меркнет окоём.


 


Но светит солнце каши кукурузной


здесь, во вселенной маленькой моей,


вокруг неё, словно планеты, кружат


сметана, брынза, шкварки и муждей.


 


На запахи соседка постучится,


а благодать превыше нищеты.


Я сплю во сне, любимые черты


пытаюсь разглядеть, но тают лица.


 


И столько счастья быть в родном кругу,


что этот вкус я чувствую поныне,


перебирая жёлтую муку


и память с горьким запахом полыни.


 


НАКАНУНЕ РОЖДЕСТВА


 


Накануне Рождества


от сиротства до родства –


только шаг через порог,


только прыг через сугроб.


 


Земляной утоптан пол,


по соседству дышит вол


и шуршит солома.


Пахнет дымом. Домом.


 


И младенец спит пока


сладкой каплей молока,


почкой нераскрытой,


буковкой иврита.


 


В небесах звезда мерцает,


за собой ведёт волхвов,


но ещё не предвещает


техногенных катастроф.


 


***


 


Отсюда унесу и вдалеке


нелепое, житейское, простое


найду потом в походном рюкзаке,


что мало весит и немного стоит –


пыль под ногами, выпитая зноем,


скулёж собачий, окрик петушиный,


овечий гурт, стекающий в низину,


пятак в кармане, яблоко в руке.


 


Пройду во сне окраинным двором,


а с улицы кричат: «Старьё берём!»,


и от печи теплом потянет сладко.


Заплаканная бедная заплатка


между Прутом и медленным Днестром


пришита к сердцу крупными стежками


и здесь пока что остаётся с нами,


под звёздами над гаснущим костром,


и там, куда мы медленно плывём,

воды не приминая под ногами.

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера