АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ольга Ильницкая

Я тебе говорила. Стихотворения

*  *  *

Фиолетов, неловок и жалок

резкий крик затихающих галок.

Темен выдох сквозного жилья.

Долго едем – а кто и откуда?

Долго едем – пошто и куда?

Мы по-птичьи стремились к полетам.

Мы забыли, как куры, про это.

Дом добротен,

надежны засовы,

в очаге жадный прикус огня.

... По углам раскатились колеса,

в каждой спице по птице храня.

 

 

Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА

 

                                     А. И.

 

Я тебе говорила? – Что жизнь права,

Не всегда предъявляя на нас права.

Где растёт – ты знаешь? – Разрыв-трава,

Там живу. Он прячет меня средь листьев,

Рыжий бог ничейный с повадкой лисьей.

Он меня научает запоминать,

Как отчаянный свист с тишиной рифмовать,

Как шептать в глубину печали – отбой,

Чтоб прилёг на песок головой прибой

И затихла волна в голосах рассвета,

Напиши ещё раз мне слова «Про это».

Я тебе отвечу, когда зацветёт

Безнадёжный сирени водоворот.

Посмотрю я вдаль (как проходят мимо),

Повторю ответ свой неумолимо.

 

 

*  *  *

Слова даны нам только для того,

чтобы один не понимал другого.

О, беззащитность в ожиданье слова...

Слова даны нам только для того,

чтобы один не покидал другого.

 

 

 

*  *  *

Глядела из окошка. Ворожила.

Боярышник по вечерам пила.

А Пушкинская голову кружила

и мостовую платьями мела.

Что ни подол – то выдох восхищенья,

то вихрь случайностей, водоворот страстей...

На перекрестках светофор, как чайник,

вскипал от невозможных скоростей.

 

 

 

ДА БОЯРЫШНИКА КУСТ

 

Жизнь без сносок и без правок

приведет прямой дорогой

в лес густой, где каждый ствол

на тебя глядит в упор.

 

Пустотелые берёзы

внемлют голосу пустому,

пусто небо над поляной,

где лишь папоротник густ

да боярышника куст...

 

 

 

*  *  *

 

                 Надо смерть предупредить уснуть.

                 Я стою у твердого порога...

                                                    О.Мандельштам

 

Заглянув за дверь чулана,

закричу: «О, Боже мой!»

Там углан в спецовке старой

 всех пугает: у-лю-лю!

 ...........................

Мандельштам лежит на нарах.

(Осип, я тебя люблю!)

 

Кров над ним высок и бел,

на виски крошится мел,

а на остром подбородке

черный волос поредел.

 

 

*  *  *

Мы не решились разлучиться,

поскольку стали неделимы

с пространством,

знобким и прекрасным,

равновеликим в половинах.

Где ночь и день в переплетенье

огня, воды, уединенья,

вошедших в ткань повествованья,

проникших в суть стихотворенья.

Пора понять, пора расслышать

и скрип сосны, и всхлип уключины...

Уже угадана судьба,

и жизнью намертво заучена.

 

 

*  *  *

 

           Бабушке Елене Николаевне                                    

 

Потихонечку, потихо...

завожу я твой патефон.

За окном доцветают вишни.

Твои окна намного выше,

чем венец их цветущих голов.

Я к тебе приезжала чаще,

чем сады превращаются в чащи

непролазные, чем дитя

перейти могло рубикон

от пророчества до девичества.

Вишни, бабушкино величество...  

 

 

*  *  *

Когда слова стремительно круглы,

как под рукой бильярдные шары,

я отступлю. Игру прерву на вдохе.

Я стану холоднее недотроги.

Слова, слова, словами лишь жива.

Молчаньем завоёваны слова.

За ними жизнь, в которой леденеть.

И закипать. И травкой зеленеть.

О, лучше камнем лечь себе на грудь

и начертать на этом теплом камне

единственное слово: «Позабудь».

 

 

*  *  *

И только отзвуки шагов

коснутся моего порога,

и только тень, хрупка, как луч

звезды над долгою дорогой,

и только взгляд в изломе тьмы,

упавшей с крыш взлетевшей птицей, –

но никогда не повторится,

не отзовется, не приснится

твое лицо, твоя рука

и отблеск смеха на ресницах...

 

 

*  *  *

Не ведая надежды... воссоздаю... иллюзию порядка... как проживают глубину порока... осваиваю жар проникновений в копилку тайную ушедших поколений... нанизываю бусину протеста за бусиной угаданного текста... еще не понимая, что пространство не сохраняет нитей постоянства... меж вещью и освоенным простором... прощеньем и скрываемым укором... сквозь зов и тесноту былых объятий... не постигая тяжести утрат... И бьётся сердце смерти невпопад! Все меньше чувствуя... все больше вспоминая словарь улыбок отошедших лиц… вмиг обернувшись в узком переулке... уходят шепотом, словно колодцем гулким...

 

 

 

*  *  *

Поэзию молчанием продлить?

Я и без слов сумею говорить...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера