АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Евгений Казарцев

Вернуть Галатею. Волшебник. Все карты мира. их соленые губы. Рассказы

foto6

 

 

Родился в 1992 г. в Минске. Работает журналистом в белорусских изданиях. Публиковал рассказы в общественно-политическом еженедельнике «БелГазета», журнале «Train Voyage», литературных альманахах «Макулатура» и «Монолог». В 2013 году занял второе место на Международном чеховском конкурсе, проводимого под эгидой СРП. В журнале «Кольцо А» публикуется впервые.

 

 

ВЕРНУТЬ ГАЛАТЕЮ

Рассказ

 

«Мы бы никогда ничего не сделали, если бы понимали, что делаем»

Бернард Шоу «Пигмалион»

 

Галатея пропала.

Моя прекрасная Галатея, мой огонь, мой сон, моя страсть и мой воздух. Моя изморозь на окне, мои ласточки, мои облака и моё дыхание.

Сначала было так: я летал в Америку, бродил по косым улицам шумных городов, искал для нее шляпки, сумочки, туфельки, книжки, старинные фотографии ее любимых актеров, средство для полировки и ее любимые нэцкэ, которых моя родная Галатея называла своими детьми. Ах, как она порхала над ними, сдувала каждую пылинку, с сомнением переставляла с места на место и каждое воскресенье выставляла на балкон – чтобы они подышали воздухом, посмотрели на солнце и услышали пение птиц.

И вот я вернулся, ронял чемоданы себе на ноги, скулил от боли и от невыносимости разлуки, от еще большей невыносимости того, что вот-вот, день, час, минута, секунда – и разлука эта закончится. Открыл дверь. Огляделся. А Галатеи не было.

Дома ничего не изменилось. Сначала я так подумал. В углу комнаты на старых газетах – мраморная крошка. На окнах – тюлевые шторы. Над кроватью – потрет какого-то французского философа, Галатея его любила, фамилия его чем-то напоминает слово «Русь», но я не помню. Не изменилось ничего. Кроме того, что дома не было Галатеи. И нэцкэ пропали. И пения птиц больше не было слышно – внезапно началась зима, и падал снег, и деревья сбросили листву, и ветер бил в окна.

Моя родная, чудесная, любимая Галатея! Как я старался, как я пытался, как я любил ее. Как умел: отчаянно, изо всех сил, каждым взглядом и жестом, странно. С самого первого раза, как встретил ее.

О, тогда она была лишь глыбой мрамора, холодной и обычной, но по-своему прекрасной. И эту глыбу, к слову сказать, я тоже привёз из Америки. С ней я летел над холодной Атлантикой, обнимал ее и ласкал, прижимал к себе и уже видел, какой я её делаю. А до этого я не мог отвести от нее глаз в каком-то маленьком городке, где человек по имени Джо, старик и пьяница, расхваливал мрамор. «Посмотрите, - говорил он, - да из него можно сделать и три памятника, и еще на вазочку для праха хватит!»

Какое кощунство! Как можно было так говорить про эту прекрасную застывшую белизну, от которой я не мог оторваться, которая манила меня к себе и будто бы кричала о том, чтобы я взял и увёз ее отсюда, погрузил на самолёт и приютил у себя, избавил от участи становиться памятниками, урнами для праха или, того хуже, плиткой в холле университета.

Не спрашивайте меня, почему я летел за тридевять земель и вернулся с глыбой мрамора. Я не знаю. Может, я уже тогда чувствовал, что обрету своё единственное и главное счастье в этом мире – свою чудесную Галатею.

Семь недель, денно и нощно я работал над ней. Я вкладывал всю свою любовь, всю возможную нежность своих огрубевших рук и высвобождал из этой глыбы её. С каждой минутой она становилась всё прекраснее. Проступили волоокие глаза, пухлые губы, росчерки бровей и немного непропорциональный нос. И всё в ней было прекрасно. И ее руки, и ноги, и грудь, и жесткие волосы, и родинка за ухом.

Вскоре она уже сидела рядом со мной, и мы беседовали, беседовали, разговаривали часами, днями, неделями, месяцами. Изредка она бросала туманный взгляд в окно, а потом снова смотрела только на меня. Иногда, когда я работал, она читала, рассуждала про искусство, постигала этот мир. От глыбы, с которой я летел над океаном, не осталось и следа. Вот сидела она, моя родная, рассказывала мне про фильмы Годара, про картины Врубеля и, немного краснея, о работах Родена.

Я ходил для нее в библиотеку и приносил стопки книг: философия, история, искусство, политика, просто какое-то чтиво. В них я не понимал ничего, мне и не надо было понимать – я знал только то, что у меня есть моя чудная Галатея, и что это интересно мне. И это значило, что так надо. И потом я покупал ей те же нэцкэ, и красивые одежды, и редкие издания её любимых книг, и шляпки с цветами редких птиц, и шоколадные яйца с сюрпризами внутри.

С моей Галатеей мы жили вот так.

А потом, как вы помните, она пропала.

Не помню, сколько я горевал. День, два, неделю, месяц, год – время ничего не значит, когда его не с кем разделить. Я плакал, бил стены и вытирал потом грязными салфетками кровь с пальцев, я искал ее по всему городу, я просил птиц снова начать петь, а снег перестать идти. Но нет, я был бессилен, ничего не получалось. Никто меня не слушал, а Галатея не находилась.

Позже я нашёл её записку. Понятно, почему увидел её не сразу: она была заложена в книгу про какого-то атланта, точнее я не помню. И это была ее книга, и она знала, что я к ней не испытываю интереса (написано ведь не о Галатее  – зачем мне интересоваться?), но всё равно положила записку туда. Маленький бирюзовый листок, чуть надорванный, и чёрными чернилами: «Прости, я больше не могу, прощай».

И ни намека, ни слова, ни даже случайной помарки, которые сказали бы мне, где моя Галатея. Где же она? Где? Раз я не знаю, где, значит, наверное, она была нигде. Или везде. Потому что я везде видел её образ, каждый миг вспоминал улыбку и целовал мысленно в брови.

Может быть, она вернулась на родину? Вдруг она вспомнила о том маленьком городке, о старом пьянице Джо, от которого пахло кошатиной, о том тёмном амбаре, где когда-то стояла. И решила вернуться туда. И разминулась со мной самолётами, собрала свои любимые куклы, шляпки и улетела домой? Туда, где и была раньше. Туда, где глыбой стояла после того, как привезли её откуда-то из-под земли и до того, как я создал её и назвал именем нереиды.

Но как она могла? Ведь у меня была одна-единственная Галатея. И как у Нептуна единственный спутник – Галатея, так и она была моим единственным спутником. Счастьем, чудом, радостью и улыбкой сквозь слёзы. А я был кем? А я?

Я думал об этом и снова собирал чемоданы, укладывал туда свои рубашки и записные книжки. Думал и когда летел над океаном, и когда на старом поезде ехал в тот самый городок, и когда заходил в тот самый амбар, и когда чувствовал запах кошатины и дешёвого пойла.

Но Галатеи там не было. Собственно, как и везде. Ведь она была нигде.

Были там лишь ужасный запах, темнота и еще одна глыба мрамора. Он был темнее, с парой трещинок, и в каменной глади его не было света луны, как в той глыбе, из которой и явилась мне Галатея. Но я купил этот мрамор. Хотел сделать из него пару памятников, урн для праха и, может, пепельниц для прихотливых богатых дам. И тогда я бы смог заработать на дальнейшие поиски своей Галатеи, а потом и на новые шляпки, нэцкэ, книги, платья и портреты философов.

Возвращаться домой с этим дешевым американским мрамором было страшно. Я почти не спал, а только смотрел в иллюминаторы, где в каждом облаке видел образ своей дорогой пропажи.

И вот я снова был дома, и с обуви моей стекала грязь в прихожей, и на пальто таяли снежинки. И я взял инструменты, подошел к глыбе и начал работать. Удары мои были жестки, я не думал над каждым вздохом, и мои грубые руки были истерзаны, и я ничего не видел из-за облаков мраморной пыли.

Наконец, пыль начала оседать, и я опустил окровавленные руки и посмотрел на плоды своих долгий мучений.

И там была она.

Нет, не Галатея.

Я ещё не спросил имя той, что явилась ко мне, хотя и должна была по замыслу стать лишь памятниками, урнами и пепельницами. Но мне сразу показалось, что вот она, она – здесь и сейчас. А Галатея – это тогда и нигде.

И птицы начали петь, и портреты философов улетели на свалку, и нужны были ей не шляпки, а я.

 

 

ВОЛШЕБНИК

Рассказ

 

Волшебник сложил всех кроликов назад в шляпу и улетел на голубом вертолете. Даже эскимо с собой забрал. И ничего не объяснил.

Мама, конечно, очень грустила. Стояла, махала платочком, а в глазах ее были слезы: понятное дело, ведь волшебник нравился  всем нам, а для нее он из своего широкого рукава достал красивый-прекрасивый букет. Теперь он, ну, букет, стоял у нас на кухне в бабушкиной хрустальной вазе.

Папа не грустил – папы ведь вообще нечасто грустят, если вы не знаете. Он стоял чуть поодаль от нас, скрестил руки на груди, и на скуле его алела свежая ссадина – говорил, что по пути домой  с работы какой-то алкоголик ударил. Ну и неважно. Папа не грустил, а цветы в хрустальной вазе ему не нравились. Как и сама ваза, если быть честным. Папы редко грустят и редко любят бабушкины вазы, сервизы, тарелочки и чашечки.

Голубой вертолет исчезал в закате. Стояли мы до тех пор, пока он не скрылся совсем. Папа что-то буркнул и пошел домой, мама немного помедлила и тоже пошла. А маленький Петя остался. Он сел на ржавые качели и начал смотреть на свои одиннадцатилетние ладони.

За этим занятием его застал и его старший товарищ – Игорь. Игорю было уже тринадцать лет, и отчего-то он с высоты своих лет благосклонно относился к Пете. Называл, конечно, ребенком, но исправно защищал от забияк и иногда даже угощал мороженым. Хороший, в общем, друг был.

– Чего грустишь?

– Да наш волшебник улетел. А я думал, что он дольше у нас будет. Ничего не сказал, а сел в свой вертолёт и улетел домой, – ответил Петя.

– А… Чудак этот с шляпой?

Петя насупился.

– А вот и не чудак, а волшебник! Он нам эскимо, цветы и разные украшения наколдовал. И имя у него очень даже волшебное – Вольдемар!

– Ну раз имя, то да, – посмеялся Игорь.

В этот момент Петя подумал, что, возможно, Игорь не такой уж и хороший друг, раз не верит в волшебника.

– Игорь, вот ты смеешься, а я бы тебе показал все, что он может! Это тебе не палец спрятать в кулаке или ленточки доставать. Он даже живых птиц из-под пиджака выпускал, и сны от него мне очень хорошие снились. Настоящий волшебник, точно говорю.

Мальчики помолчали. Петя продолжал разглядывать руки, Игорь взял какую-то веточку и чертил на серой земле какие-то каракули.

– Так ты мне не веришь? – уточнил Петя.

– Блина, так приведи его ко мне, пусть покажет, раз реально волшебник. Я тебе тогда свою коллекцию наклеек с футболистами отдам.

Петя задумался. Очень уж хотелось коллекцию наклеек Игоря – ей все в школе завидуют. Но ведь волшебник улетел, синий вертолет разрезал лопастями вечерний холодный воздух и унес вместе с собой шляпы, голубей, цветы и хорошие сны.

– Но он же улетел, так нечестно.

– Так найди его. Не думаю, что в городе так уж много волшебников. Найти его – не проблема, – протянул Игорь.

На этом их разговор и закончился. Петя согласился найти и показать другу волшебника, который ни с того ни с сего прилетел к ним, а потом и улетел. Он встал с качелей, махнул Игорю рукой и пошел домой. Вечер – не лучшее время для поисков.

Утро выдалось пасмурным. Небо спряталось за серой занавеской облаков, в окна била морось. Но за завтраком у Пети было хорошее настроение. Он сидел за столом на кухне, болтал ногами, любовался цветами в вазе и думал о грядущих поисках волшебника Вольдемара. Мама была грустной до сих пор, только иногда с сомнением смотрела то на папу, то на часы. Папа пил кофе и смотрел новости: то тут какая-то война, то там что-то с магазинами случилось. Скучно.

Наконец, Петя покушал, собрался с мыслями, взял свой рюкзак, надел куртку и пошел на улицу. Родителей он не предупреждал о том, куда идет: им лучше не знать. А потом для них будет сюрприз какой! Сын вернет Вольдемара, и тот будет творить чудеса, и даже в городской газете о них напишут, а Игорь отдаст свою коллекцию наклеек и будет завидовать тому, какие у Пети есть чудесные знакомые. Может, у волшебника снова найдется коробка с эскимо, тогда можно будет друга даже угостить.

Перестало моросить, только небо оставалось серым, как дым от папиных сигарет. Петя огляделся, увидел автобусную остановку и пошел туда. Почему-то ему казалось, что уж если нет голубого вертолета, то к волшебникам можно ездить на автобусах. Они тоже немного волшебные: вроде бы скучные коробочки на колесах, зато внутри чувствуешь себя как-то по-особенному. Ну, если людей немного и если старухи не хотят занять именно твое место, когда есть куча свободных.

«Интересно, – размышлял Петя, – а вот все эти старушки и старички, которые чаще всего улыбаются детям и уже давно бабушки и дедушки, а какими они были когда-то? Тогда, когда были молодыми, когда и булочки были вкуснее, и трава зеленее? Наверное, ведь кто-то из них тоже был забиякой или хулиганом, или просто плохим и нечестным человеком. А сейчас они все старенькие и одинаковые. И как понять, кто из них был хорошим, а кто – нет? Или когда стареешь, то сразу становишься хорошим?»

Конечно же, ответов на эти вопросы Петя не нашел. Но мы-то с вами знаем, что их никто не может найти.

Автобус был почти пустой, и мальчик сел к окну: смотреть в окна, чертить что-то на пыльных стеклах и думать, на какой же остановке может жить волшебник. Так он доехал до конечной остановки, где мужской голос попросил его покинуть салон. Он вышел, посмотрел на покосившееся здание депо, на вышедшего покурить водителя в смешной салатовой рубашке.

– Извините, пожалуйста. А вы, случайно, не знаете волшебника? – подошел Петя к водителю.

Мужчина почесал живот и со смехом в глазах посмотрел на мальчика.

– Кого-кого?

– Ну, волшебника. Его Вольдемар зовут. Он высокий, у него рыжие усы и еще шляпа. И голубой вертолет тоже есть.

Водитель помрачнел.

– А, да, видал таких. Но не знаю, где он сейчас. К счастью, – после этого водитель сплюнул, выкинул окурок и пошел в депо.

Начался дождь, Петя спрятался под козырек остановки и ждал другого автобуса. Думал он о том, что, может, к черту эти поиски, а просто поехать домой? Игорь все равно даст посмотреть коллекцию, и мороженым угостит, а цветы маме потом купит папа. Странно искать волшебника в городе, где много потенциально плохих стариков и водителей в смешных рубашках.

Да и еще он промок. И было очень грустно. Не хотелось, чтобы волшебник улетал. Хотелось найти его и обнять, и попросить потрогать за усы, и чтобы он ему сделал из воздуха мяч для игры во дворе. О, ведь это был бы волшебный мяч! И с ним Петя бы всегда побеждал – ну, почти. Иногда бы он поддавался ребятам, чтобы они не расстраивались. Он же добрый.

С этими мечтами Петя сел в автобус с тем же водителем и поехал домой.

Он вернулся к себе во двор, и как раз небо чуть просветлело. Было видно солнце, и мальчик был бы рад погулять немного, но из-за мокрых штанов было очень холодно. Ну, ничего, они быстро высохнут на батарее, и тогда можно будет пойти гулять.

Около их дома был небольшой скверик. О нем, казалось, давно все забыли: дороги не были расчищены, кусты - большие и колючие, совсем как в лесу. И даже был один вырванный с корнем тополь – пару месяцев назад в городе был самый настоящий ураган, но от него, к счастью, пострадали только деревья, а не люди.

И вот около этого сквера что-то привлекло внимание Пети. Он обернулся на какой-то странный звук и увидел лопасти вертолета, о которые скрежетали ветви кустов. Сам вертолет почти не был виден – он, пусть и большой, надежно был укрыт тенью и зарослями.

Но Петя не думал о том, что вертолет был спрятан и о том, зачем и от кого он был спрятан. В его голове была только одно – радость. Волшебник вернулся сам! И снова будут птицы, цветы, да что угодно! Вольдемар ведь может совсем-совсем всё!

Мальчик бежал домой и уже не помнил о мокрых штанах, о лопастях в кустах и о смешной рубашке водителя автобуса. Он даже забыл о наклейках Игоря, которые теперь точно будут у него.

Открывал дверь Петя специально тихо – чтобы быть как сюрприз, обрадовать волшебника и радоваться его трюкам и чудесам.

В прихожей было темно, на вешалке висело пальто Вольдемара, из кармана торчали белые перчатки и разномастные карты. На тумбочке лежала его шляпа. Петя аккуратно поднял ее и потряс. Ничего не происходило. Ни единого кролика не выпрыгнуло. Наверное, нужно быть волшебником, чтобы со шляпами ловко управляться.

На цыпочках мальчик подкрадывался к гостиной, из которой слышал голоса мамы и волшебника. Они были рады, это было слышно. Еще бы, ведь снова можно творить чудеса. Наверное, волшебник уже решил все свои срочные дела, которые были вчера, и теперь сможет даже жить с ними!

– Он точно не вернется? – спросил за дверью Вольдемар немного сдавленным голосом.

– Не должен, – ответила мама.

– О’кей, а то не хочу как вчера, мне даже жалко его бить было…

Что? Бить? Про что это говорит волшебник? Петя нахмурил брови и попытался подумать. Никакого ответа в голову не приходило. Значит, неважно.

Пора заходить.

Петя повернул дверную ручку и толкнул дверь. Он еще не успел войти в гостиную, а уже услышал какой-то звук, будто бы что-то упало на пол. И шуршание.

Навстречу ему выбежал Вольдемар – всё с теми же рыжими усами, но в одних трусах. За его спиной что-то мямлила мама в халате.

– Эээ, Петя, ты так рано… Привет! – волшебник подтянул трусы и закусил губу. – Я это… Так… Хочешь, пойдем, я тебе мячик сделаю из воздуха?

Но мячик уже Пете не был нужен.

 

 

ВСЕ КАРТЫ МИРА

Рассказ

 

Карандаш сломался. Данила поднял глаза от стопки листов и вопросительно посмотрел на воспитательницу, Ольгу Викторовну.

Та поняла и без слов: привыкла уже. Маленькому Данику всегда нужны остро заточенные карандаши и много бумаги. Неважно, чистой или исписанной с одной стороны каракулями, счетами, диктантами. Лишь бы было, где чертить карты. И чем, конечно же.

Она подошла, взяла у него карандаш, еще раз глянула на мальчика и пошла к своему столу. Свищ-хрущ-свищ-хрущ – маленькая синяя точилка. Ольга посмотрела на острый грифель, отложила точилку в сторону и подозвала к себе Данилу. Вот, бери, теперь карандаш снова острый и тебе будет удобно.

В его маленьких ладошках карандаш выглядел огромным. Другие дети играют с ними как с пиками, копьями, ружьями и только в порывах смертной скуки садятся рисовать поля, собачек, любимых футболистов. Данила не такой, совсем не такой. Ему не по душе общаться с ребятами, рисовать спортсменов и играть в Казаков-Разбойников. В каждую свободную от уроков минуту он сидит и рисует карты, старательно переносит их из атласов на десятки листков.

Эти атласы принесла ему Ольга. Он очень просил ее найти ему карты всех стран. Дома у нее их не оказалось: она обыскалась везде, от антресолей и до пыльных книжных полок. Тогда она подождала выходных, села в грязный поезд и поехала к своим родителям – у них-то точно должны были быть карты, атласы или что-то подобное: ее отец ведь был учителем географии в школе. И действительно, нашлись. Мятые, местами уже надорванные, с желтыми пятнами чая. Но нашлись.

И она сразу принесла карты и атласы Данику, строго-настрого запретила остальным детям их трогать и поговорила с другими учителями и воспитательницами: не забирайте, пожалуйста. Даже старой, похожей на сухофрукт уборщице Галине Казимировне дала наказ: если вдруг найдете не на месте – сразу несите мне. Старушка понимающе кивнула и выпрямилась во все свои полтора метра: так точно!

Днями Данила рисовал карты, сидел на ковре прямо у окон и с редкой для шестилетнего педантичностью сверял каждую линию.

Наверное, географом или путешественником будет, умилялись другие учителя и воспитатели. Нет, кивала головой Ольга, тут дело в другом. И на собрании педагогов все нахмурились и выслушали историю: во время прогулки какая-то цыганка подошла к Данику и сказала, что его мама ищет сына, но не может найти, и ей просто нужно помочь – нарисовать все-все карты. И тогда она обязательно за ним придет.

Найти маму, конечно. О чем еще можно мечтать в детском доме.

И все пытались помочь Данику. Учительница математики Анжела Петровна на всякий случай принесла мальчику кальку и миллиметровку. Добрый физрук Геннадий, отчество которого уже и не вспомнить, купил ему набор цветных карандашей. Вторая воспитатель, Людмила Серафимовна, милейшая пенсионерка и любительница чтения, отобрала у собственных внуков энциклопедию стран мира и подарила Даниле. На, говорила она, изучай – тут ты сможешь узнать и историю стран, и много чего интересного. Мальчик читал еще плохо, хотя и очень старался. Поэтому Ольга часто читала ему вслух. Или старалась отвечать на все вопросы. А почему Африка называется так? Чем отличается штат от области? Почему Гренландия – остров, а не континент? Тепло ли в Китае? Есть ли в Египте фараоны? Как называть жителей Кот д’Ивуара?

Он уже точно знал все крупнейшие реки мира, отличал Кордильеры от Карпат и отчего-то особенно любил карту Индии. День ко дню, неделя к неделе, листик к листику. Оставалось все меньше стран, карты которых он бы не перерисовал. В уголке каждого листка Даник зеленым карандашом писал их названия. Печатными буквами, чтобы маме, которая ищет его где-то там, было понятнее.

Дмитрий Олегович, директор детского дома, сорокалетний мужчина без жены и детей, но зато с тремя собаками и редкой любовью к своей работе, даже решил устроить маленькую выставку карт Данилы. Но вы только на день их возьмите, попросил мальчик. Так и вышло. На день у Даника взяли все его листки, повесили в коридоре, пригласили сердобольных пенсионеров из соседних домов и представителей районного комитета по образованию. А одноклассница Данилы, Людочка, даже спела песенку про то, что так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети.

Мальчик смотрел на это все, сидел ровно на стуле и молчал. Выслушал добрые слова разных дядь и теть, дедушек и бабушек, принял от них конфеты, игрушки и новый набор карандашей. Вечером забрал все карты и продолжил свое дело.

Ольга очень боялась одного: когда карты закончатся, когда Даник уже все нарисует и перечертит, когда он сложит стопку листков на подоконнике и сядет ждать, провожать глазами каждую машину за забором, прижиматься носом к холодному стеклу. Она принесла мальчику несколько ватманов, чтобы он сделал отдельно и карту каждого континента, и мира.

Дети показывали на Даника, крутили пальцами и виска. Вот чудик, они говорили. Старшие так вообще пытались над ним издеваться, кричали какие-то гадости, хотели отобрать карандаши. Но получили хороший нагоняй от физрука, за который тот мог бы поплатиться своей работой, и перестали. Ладно уж, говорили они, пусть дурит дальше этот ваш Да-а-а-не-еч-каа.

И вот настал тот вечер, когда Даник подошел к Ольге, положил ей на стол все свои листки и поджал губы. А что теперь, спросил он. Она растерялась, отвела глаза, попыталась спрятать подбежавшие слезы и обняла его одной рукой. Не знаю, сказала. Мальчик сцепил руки замком и зажмурился.

В комнату постучали. Взволнованная и раскрасневшаяся Галина Казимировна прижимала к себе метлу и круглыми, как монетки, глазами смотрела на Ольгу.

Там женщина какая-то пришла, прошептала она.

 

 

ИХ СОЛЕНЫЕ ГУБЫ

Рассказ

 

Познакомились они случайно. Или нет? Точно уже и не вспомнишь, так давно это было.

Возможно, все было так. Полечка каталась на велосипеде вдоль окрашенного закатом моря, медленно крутила педали и любовалась растущими вдоль дороги цветами. И так засмотрелась она всеми этими красотами, что прямо так, на велосипеде, въехала в Ванечку. Поднялась, отряхнула мятое платьице, побежала к окутанному пыльным облаком парню. Извините, говорила, я совсем дуреха, не подумала, не заметила, вы целы? Да-да, цел, только страшно стало, но лишь на минуточку, если честно, а так - встану и пойду, полечу, поплыву! Слово за слово, помогла ему подняться, а потом посмотрела на него - да и забыла совсем и про море, и про цветы. Поправлять волосы начала. Вы знаете, к чему это ведет.

Или было иначе. Поля шла с бабушкой по узкой улочке. Они искали, где бы здесь купить изюм - бабушка ну очень любила изюм, немногим меньше, чем внучку. И вот они нашли: в небольшом магазинчике громко разговаривающего армянина, который даже глаз на них не поднимал, а только говорил что-то, не останавливался. И в очереди там стоял Ваня - высокий и нескладный, в старой-престарой кепке. Заметил ее, улыбнулся, достал из воздуха букет гиацинтов и протянул бабушке. Сердце старушки екнуло. Как и внучки.

Может, все было совсем не так. Не так уж и важно, ведь правда?

Поля приехала сюда на несколько недель. Им с бабушкой хотелось плавать в море, любоваться горами, есть вечерами изюм и гулять. Они этим и занимались, пока не появился он - также из воздуха, из ниоткуда.

Ваня тоже был лишь заезжим гостем здесь. Они с друзьями искали костры, теплые ночи, блестящий песок. Никто из напарников Вани и не догадывался, что скоро он пропадет, исчезнет, растворится в море и вечность будет кружить по городу с Полей.

Но так уж случилось.

Они часами купались в море - искали места, где было меньше людей. Где не было бы так шумно, так грубо, так ярко и грязно. Волны благодарно обнимали их за плечи, ветер развевал волосы. Их губы были солеными на вкус.

Поля готова была днями смотреть на его спину и считать там капельки воды. Ваня переставал дышать, когда вглядывался в янтарь ее глаз. Две ее ладошки помещались в одну его. И так они сидели, прислонялись друг к другу на закате и говорили о времени, звездах, рыбах, островах, морях, изюме, велосипедах, гиацинтах и пряных булочках.

Солнце поднималось над морем и пряталось где-то, они уже знали наизусть пальцы друг друга, соленый привкус губ и линии шей. Ваня касался каждой песчинки из тех, что оставались у нее на ключицах. Поля вдыхала запах его волос и обнимала изломанные плечи.

Никто не видел их счастья, янтаря, цветов, песчинок и волн. В их маленьком мире были лишь двое. И никакой бабушке, никаким друзьям нельзя было прикоснуться к этому чуду - иначе все, прах, ветер бы развеял эту радость.

В последнее утро Ваня не пришел за ней. Поля смяла листик со своим адресом и телефоном - он предназначался, понятное дело, ее янтарному мальчику. Взяла горсть диких ягод. И пошла к домишку, где он жил с друзьями. Может, спит? Или потерялся? Вдруг заболел?

Дома Вани не было. Не было нигде: ни на пляжах, ни в лесах, ни на тонких улочках, ни в лавках. До вечера Поля искала его, сбилась с ног, порвала босоножки и выплакала все, что только могла. Но время было возвращаться домой, собирать чемоданы, пытаться ровно дышать и не подавать виду.

На двери висела записка.

«Полина. Извини, что я не пришел и не попрощался с тобой. Время с тобой чудесно, но мне надо подумать о завтра, о своей жизни. Ни к чему хорошему это все бы ни привело, увы. Я не могу потом жить с этим чувством внутри. Не хочу ничего терять. Хочу жить полной жизнью и ни по ком не скучать. Прости меня. Твой В.»

Было душно, и небо цвета охры склонилось над Полей. И бабушкины руки крепко взяли ее за плечи, посадили на шаткий стул, налили травяного чаю и подставили рядом блюдечко с изюмом. Чемоданы уже ждали ее.

Они шли к пыльному поезду проселочной дорогой. Где-то вдали, у крепкого дуба, темноту разгонял костер. Поля кинула чемоданы, оставила безмолвную бабушку и побежала через все поле туда, к огню.

Янтарные глаза Вани смеялись, его руки водили по гитаре, друзья что-то громко говорили.

Как так? Спросила она. Ох, Полина. Что ох? Зачем ты так? Как так? Зачем ты рушишь мою жизнь, ну зачем? Да как я ее тебе рушу, дурак, как я тебе мешаю?

Она плакала, друзья замолчали и отошли чуть в сторону. Даже костер, кажется, стал немного поменьше - вслушивался, выжидал.

Но ведь так просто быть одному, так легко никому ничего не обещать, ничего не делать, никому не принадлежать! Его губы тряслись, он опустил глаза. Ты даже не попытался, не поверил, не захотел. Поиграл, и все. Обманул, одурманил своими глазами, словами. А мне так нравилось водить по твоей коже пальцами и улыбаться.

Ваня посмотрел на нее, нахмурился. Мне тоже нравилось, сказал. Только я боюсь.

Вот и бойся дальше. И Поля убегает, кричит, рвет волосы. Бабушка ничего не спрашивает, они продолжают свой путь к перрону. Успевают, садятся в поезд и едут куда-то на север. И стучат колеса, и бьется ее сердце.

Через несколько минут после отправления на перрон прибежал высокий и нескладный паренек. Он так бежал, что еле мог дышать. Но не успел: поезд уже был далеко. Только и оставалось, что всматриваться в темный горизонт и шептать ее имя.

Ваня сел прямо там, на холодные камни. Опустил глаза и увидел смятую бумажку. Там ее маленькая ручка вывела свой телефон и адрес. И нарисовала двух улыбающихся человечков.

Прости меня. Шептал он назавтра в трубку телефона.

 

К списку номеров журнала «Кольцо А» | К содержанию номера