АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Соболев

Стихотворения

 

VERA RERUM VOCABULA*

 

0.

 

Тоскует душа…  и калёным вопросом

в гортани заклинена фраза одна…

 

Как голым – на льдину, как ночью – по тросу,

как в реку – с обрыва, не ведая дна –

так я, ни единого слова не автор,

язык исчерпавший едва ли на треть,

пытаюсь наведаться в ближнее «завтра»

и в зеркале строф на него посмотреть.

Пишу в ожидании неких знамений,

живу, наблюдая стихов кутерьму,

и вот, к удивлению и тем не менее,

им удается, как никому,

представить ответ на проевший плеши,

а многим – так стоивший всех волос –

на сакраментальный  «Камо грядеши?»,

на вредный для практики жизни вопрос…

 

1.

 

Представлять – приблизительно… Медленно к ней приближаясь,

опасаясь спугнуть…

Так охотится львица, отсутствием перемежаясь

на пути к обречённому гну.

Притворяться спокойным и будничным. Жить, как обычно,

оставаясь всегда начеку,

изучая размер и повадки вербальной добычи.

Так змея на суку

над тропою висит, зеленеет побегом лианы.

Примеряясь запрет обмануть,

ты исследуешь стилей и лексики дальние планы,

снаряжаешься в путь

за слоновою костью словес и заслуженной славой.

В глубине горделивой души

ты на формулы жизни затеял большую облаву,

но ещё не спешишь:

так овраги родятся, ветвятся кораллы и мангры

и смарагды растут!

Ты нацелился выследить суть, облаченную в мантры,

но случайно задремлешь – и тут…

 

2.

 

…Тут время застыло, и тёмный вертеп

теней… а свет – как будто и не был…

иссохшая почва уводит к черте,

где блюдо земли прикасается к небу.

 

А там – ни луны, ни звёздной лузги.

То ли небо обтянуто чёрным сатином –

но только уже не увидеть ни зги,

(неведомой зги…) ни носков ботинок.

И страшно – вперёд, и поздно – назад,

и больше не вышептать «святый Боже»,

и смертной повязкой – мрак на глазах,

и травы – старой змеиной кожей,

и ухает темень, и лает шакал…

И дух замирает во мгле непролазной

за всё, что по глупости всуе болтал,

за каждую мысль, урождённую грязной,

за бранное слово, злосчастие лжи,

за уничиженье глаголов модальных

и приумноженье картонных медалей…

Проснуться!.. раскаяться!.. попросту – жить

и всё называть именами своими,

правдиво и правильно!..

Разве вотще –

искать Настоящее Имя вещей?

Ведь каждой дано при рождении Имя!..

Любой – сопоставлен таинственный код,

любая покорна творящему слову,

и верная фраза – насытит легко

хоть перлами истин, хоть кашей перловой!

Узнать бы…

Но если тому суждено –

тогда – в промежутке шакальего брёха,

сквозь копоть и пепел, во мрака прореху

спасением жизни приходит оно.

И страх выжигает, и гонит уродцев,

и собственной кровью питает закат,

и остро царапает плоть языка…

и всё не сорвётся…

 

3.

 

…В то утро

                 сорвётся с кромки прибрежной скалы,

легко и безгласно расстелется в воздухе скользком

пернатое слово, кого – ни поймать, ни использовать –

и взмоет в струе восходящей.

И станут малы

сначала вопросы эстетики… этики… эти

благие и звучные смыслы… Исчезнут потом

отдельные камни и тропы. Воздушный поток,

слегка изгибаясь, параболу трассы наметит.

 

Утихнут фонемы и шум прибоя глухой,

наземные жизни опять обратятся в букашек;

на зеркале чёрных заливов – скорлупки фисташек

ещё измельчают, замрут просяной шелухой.

Темнее и ближе к фиалке станет лазурь,

размеры вершин и ущелий пойдут на попятный;

растают, шагреневой кожей сожмутся внизу

пространства забот и болот, ледниковые пятна,

сотрутся и краски полей – и дорог кракелюры…

 

Подавно теперь не вымолвить, не написать

волшебное слово, белое, с розовым клювом,

изгибами крыльев взявшее ровный пассат.

Смотри, как оно восходит в холодный покой,

земле оставляя тугу, маяту человечью –

широкой спиралью над временем, речками, речью,

над нашей по ясному смыслу тёмной тоской!

_ __

* Истинное имя вещей (лат.)

 

***

 

…Без ангела справа, без четверти два,

в холодную ночь за туманом белёсым

услышишь урочной телеги колёса,

гремящий по улицам старый рыдван.

 

За столько-то лет о себе возвестив –

кого он везёт, и по чью-то он душу?

Чей сон и биение крови нарушит

его нарастающий речитатив?..

Возок, закопчённый нездешним огнём –

какие химеры его населяют?..

 

Твоё «санбенито»,* ларец с векселями

и списком грехов приближаются в нём.

Негромко бренчит ритуальный ланцет

на дне сундука состальным реквизитом…

И едет в телеге судья-инквизитор,

палач и возница в едином лице.

Он едет тебе воздавать по делам!..

 

Грохочут колёса по мокрой брусчатке,

по граням поступков, по жизни початку,

благих побуждений булыжным телам.

Всё ближе и ближе, слышней и слышней

телега из первого дантова круга…

Во тьме перед ней, запряжённая цугом,

вихляет четвёрка болотных огней –

извечным путём: от бездонной Реки –

в остывшую жизнь и постылую осень…

 

Фальцетом поют деревянные оси,

качается шляпа, висят постромки…

Дома, отшатнувшись с дороги, стоят,

и шамкает сумрак: «подсуден… подсуден!..»

Да есть ли проблема, коль в общей посуде

и добрые зёрна, и скудость твоя…

И стрелка весов, накреняясь, дрожит,

И мрачно кривится гроссмейстер успений,

Но, может быть, твой белокрылый успеет

На правую чашу перо положить?..

_ __ _

* Балахон осуждённого еретика.

 

***

 

Ровный пепельный свет. Ни дождя, ни слезящейся хмари.

Небеса зачехлённые серы, а кроны пестры.

У природы – октябрь. Календарная осень в разгаре,

и холодный огонь превращает деревья в костры.

Занялось – и горит-не сгорает осеннее ретро, –

и в осеннее утро уже не рискуешь простыть.

Обостряется зрение. Слух притупляется ветром.

Появляется время понять и за что-то простить.

 

По волнистой равнине на север спешит электричка,

а её обтекает багрово-карминовый пал…

К увядающим кущам подносят урочную спичку,

и они пламенеют, как это велит ритуал,

рыжеватым огнём, запасёнными летом лучами…

На корню совершают над ними обряд колдовской,

и высоко, высоко стоит погребальное пламя!

И душа наполняется впрок ненасытной тоской,

 

и не нужно иного… Оправа полей широка,

растревоженный воздух в открытое плещет окошко,

а навстречу ему итальянская рвётся гармошка,

безутешно рыдая в костистых руках старика.

 

РЕЦЕПТ

 

Возьми чекан –

                       с цезурой или без.

Решай цветок вербального искусства

в архитектуре панциря лангуста, –

рискованно, как требует прогресс.

 

Сработай так, чтоб всякий след исчез

спокойной рифмы и простого чувства,

и окружи метафорами густо

изысканного пестика протез.

 

Да не забудь каприз твоей души

слегка обжечь, чтоб там не мельтешил

случайный жук!..

И, это всё содеяв,

на белый бархат выложив сонет –

ты можешь дать в витрину полный свет.

И в нём сверкнёт стальная орхидея…

 

КОРЯВЫЙ СОНЕТ

 

Ну, какие стихи, когда автор у нас – дурак?..

Им, бывает, везёт, а он строчки запряг тетрадой,

ну, и въехал, что тёплый взгляд – след не его пера,

и куда как милей тебе шелест других тетрадей.

 

И какой он покой найдёт с полночи до утра?

Продолжением губ сухих – твой поцелуй отрадный,

продолжением жадных рук – жар твоего бедра…

Даже сердце к тебе растёт деревом сквозь ограду.

 

Это сердце, дремучий дуб, сроду живёт не там.

Каждый жёлудь его и лист от маяты устал.

Что с того, что не шаток ствол. Прутья тоже не валки.

 

И когда, наконец, уснёт, кровь приструнив свою –

говорит за него стихи мартовский кот-баюн,

и гостит на его ветвях тоненькая русалка.

 

***

 

Облупленный зальчик – ни спаржи, ни мидий.

Обветренный вечер, и кто-то с тобой,

и славно живётся в просторной хламиде,

а рядом на сцене играет гобой.

 

Немного устало, чуть-чуть глуховато,

оставив за скобками прочий квартет,

дарует пришельцам печаль-модерато

и тему любви извлекает на свет

из чёрного щёголя с белым пластроном,

который сегодня угоден Творцу

и вот – исполняет в концерте гастрольном

мелодию жизни, пришедшей к концу…

 

Как длинно и больно, как сладко и жутко,

под слёзы на лицах, под ропот дождя

играет гобой, деревянная дудка,

из города Гамельна нас уводя.

 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера