АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Юдовский

Я здесь не родился, я здесь не умру. Стихотворения

***

 

Я здесь не родился, я здесь не умру,

я разве что тихим дыханьем своим

над лесом и полем пройдусь поутру,

едва ощутим и едва уловим.

 

Мне тесным покажется здешний приют,

мне близким нездешний покажется свет,

и встречные птицы мне что-то споют,

и я им спою непременно в ответ.

 

Я буду нигде и я буду везде.

Звезда покачнётся, упав из гнезда.

«Шолом», – улыбнусь я упавшей звезде.

«Лехаим», – негромко ответит звезда.

 

 

***

 

Над лампой с тростниковым абажуром

летают мошки вьющимся ажуром,

звенящий воздух юга шевеля.

Сгустилась темнота до неприличья,

и в этой темноте свои различья

теряют небо, море и земля.

 

Не помню, кто писал, что наши души –

не то одна стотысячная суши,

не то остекленевшая слеза –

как этот кубик льда в стакане виски.

И только звёзды, словно василиски,

глядят нам с изумлением в глаза.

 

Мы в чём-то даже более, чем звёзды,

дозорные посты и перепосты,

несущие янтарь и серебро

под сенью тростникового алькова

светильника. И столь же тростниково

скрипит в руках у вечности перо.

 

 

***

 

Я видел, как осенние киты

всплывают из осенней темноты,

из сумерек осеннего разлива,

под фонарями грея животы –

бессмысленно, светло и терпеливо.

 

Они мутили время, а потом

ловили воздух обречённым ртом

в пространстве извивающихся линий.

И становилось ясно: этот ливень –

фонтан над умирающим китом.

 

И горечью осеннею дыша,

как истончавший стебель камыша,

я чувствовал, что время опустело,

и понимал: у времени есть тело,

которое покинула душа.

 

 

***

 

Отчаянный тебялюбец,

приснившийся наяву,

я пью из хрустальных блюдец

небесную синеву

 

и, чувствуя дней бесплотность,

не веря календарю,

дарю тебе мимолётность

и вечность тебе дарю.

 

Тобою придуман всуе

и сердцем твоим ведом,

когда-нибудь унесу я

тебя в зазеркальный дом

 

сквозь вражество всех разведок

и дружество всех границ –

от лестничных этих клеток

и лестничных этих птиц.

 

 

***

 

Камень прыгает по воде,

как солнце по лысине Будды.

Мы идём на поклон к золотой орде

и приносим ей дань: сосуды

 

с оливковым маслом, молодым вином

крымской черешней и собственными сердцами.

Время есть подумать о земном –

после представим себя творцами

 

вселенной, размером с настольную игру.

Становясь то горней, то дольней,

время в нас мечет икру –

за неимением молний.

 

Ты не бойся – обопрись на моё плечо.

Всё приемля и всё отвергая,

мы посмеёмся над этой жизнью ещё –

если будет другая.

 

 

***

 

И жизнь наизнанку, и смерть наизнанку,

и пьяный шарманщик вращает шарманку,

пытаясь озвучить торжественный марш.

Его инструментом владеет простуда,

и кажется – вместо мелодий оттуда

наружу ползёт человеческий фарш.

 

Пишите майору, пожалуйтесь Богу –

четвёртая рота шагает не в ногу

и сводит с ума марширующий полк.

Застыло движение на автобанах,

сверчки-великаны стучат в барабанах

и воет в трубе обезумевший волк.

 

Проходит волна по окошкам и дверцам,

летают цветы с огнедышащим сердцем,

печатает шаг твердолобая рать.

– Устали, ребятки?

– Устали, как черти.

– Куда вы идёте?

– Наверное, к смерти.

– Счастливой дороги.

– И вам – не хворать.

 

И пьяный шарманщик, виденьем пугаем,

хлебнув из горла, говорит с попугаем,

сидящем на левом плече:

– Повторяй,

скажи им: «Почтенная публика – здрасьте!

Тяните билетик – вам выпадет счастье!

А если не счастье, то выпадет рай».

 

 

***

 

Птицы машут крыльями, потому что всё время прощаются –

с лужайкой, по которой шагали, с веткой, на которой сидели.

Птичье прощание так огромно, что не помещается

в птичьем сердце и во всём птичьем теле.

 

Я не знаю, на какой очутился ветке,

на какой приземлился лужайке, к какому прирос карнизу.

Говорят, птицы могут жить и в клетке –

поменяв оперение на смирительную ризу.

 

Можно смирить не только дух, но и тело,

молча заглатывать воду, поклёвывать зёрна,

ибо мир не всегда выглядит чёрно-бело –

иногда он выглядит бело-чёрно.

 

 

***

 

Из сырой темноты, из синеющей веками мглы

вырастают стволы, выступают, острея, углы –

точно сотни смертей рассекают поветрие косами.

Даже если сейчас тебе плохо – хвала небесам.

Смажь мне тело елеем, пролей мне на сердце бальзам –

я порезан дождём и монгольскими скулами осени.

 

Не ревнуй меня к ней, но следи за полётом копья,

мимолётности – каплю за каплей – кропя и копя,

и когда времена просочатся последнею каплею,

кочевая орда сентябрей, октябрей, ноябрей

золотистую кожу с упитанных тел фонарей

снимет заживо влажной от ливней татарскою саблею.

 

Вот и нас равнодушно столетья пускают под нож,

но, лишённые кожи, мы явственней чувствуем дрожь

мирозданья – со всею его наготой подноготною,

разлетаясь на брызги, сухою листвою шурша.

И, свернувшись утробно калачиком, лижет душа

языком на своей бестелесности что-то животное.

 

 

***

 

Я говорил ему: «Брунеллески,

ты строишь прекрасные храмы,

я отлично рисую фрески.

Фрескам не нужно рамы,

что ставит их выше холстов.

Как животное не сводится к мясу,

искусство – это сотни пластов,

склеенных в единую массу.

В нашей Флорентийской республике,

где правят герцоги-меценаты-купцы,

икру намазывают на бублики,

когда не хватает мацы».

 

В тысяча девятьсот девяносто восьмом году,

бродя по флорентийским улицам и переулкам,

я точно знал, куда я иду –

наша память разложена по шкатулкам

фрагментами. Ты достаешь их, и мир

складывается в паззл – единый и целый.

На одной из улиц я заглянул в трактир –

то есть кафе. Бармен, усатый и загорелый,

налил мне эспрессо. Хотел меня обсчитать,

приняв за лоха и иностранца.

Я хотел сказать ему: «О флорентийский тать,

узнаю истинного тосканца!»

 

Вместо этого произнес: «Брунеллески,

ты прекрасно готовишь кофе,

я при помощи топора и стамески

делаю кресты и продаю – на Голгофе.

Эка жизнь нас поразбросала,

стасовав державы, опрокинув троны…

Я подсел на горилку и сало,

ты по-прежнему трескаешь макароны.

А помнишь, в нашей Флорентийской республике,

где правили герцоги-меценаты-купцы,

икру намазывали на бублики,

когда не хватало мацы?»

 

Тот посмотрел на меня, как на безумца,

отсчитал мне сдачу – до последней лиры,

посоветал уйти и не вернуться,

торговать собою, сочинять верлибры,

утопиться в Арно, а свои гротески

приберечь. Я думал, шагая прямо:

«До чего же скурвился Брунеллески…

Как же низко пала Флоренция-мама…

Время сжалось, стали века короче –

вошью в кармане, блохой на аркане…»

 

На ступенях базилики Санта-Кроче

пестрым табором расположились цыгане.

И один из них, чадо всех республик,

кочевавших по свету – неторопливо, с ленцой,

мне намазал икру на горячий бублик

и – если бы мог – угостил мацой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера