Александр Фролов

Замок. Стихотворения

 Памяти Европы


 


 «Кто выдумал, что мирные пейзажи


 Не могут быть ареной катастроф?»


          М. Кузмин

 

1.


Не «Реквием», не «Ода к радости»,


не трубы грозные «Восьмой…»,


так – пустячок: «Mein Lieber Augustin” –


раскачка мюнхенской пивной.


Под вюрстхен с кружкою «баварского»,


под доннер-веттер злых речей


крути, тщедушная, свой ласковый


мотивчик общий и ничей.


Пока еще поля Евразии


под ноль не выкосила смерть,


покуда не обезобразили


развалины земную твердь,


крутись, играй, пока играется


в кругу обыденных забот…


Пока пружинка разжимается,


пока не кончился завод.


 


2.  


Никому не защита эти камни, никому не угроза;


на воротах – следы древоточца и бурой гнили…


И под стогнами вольготно пасутся козы.


Их зачем-то из Камеруна сюда тащили.


Вот сюжет для Умберто или для Милорада,


да, вообще, для любого, кто в креативном  угаре


эту жизнь заселяет, сочиняет ее обряды,


кто придумывает государства и государей.


 


Мир был юн восемьсот лет назад. 


 Недомерок тощий


был жесток, как и все подростки, но любви его ради 


Нахтигаль заходился от страсти в прозрачной роще;


отдыхал под стеною единорог, на Марию глядя.


…Гобелены его, менестрели его, мистрали;


стрелы сводов его, турниры, пробитые латы,


и т.д. и т.п.…


 Как мы все туристами стали?


Что досталось – сличать приметы, считать утраты.


 


Что осталось? – строить из слов прясла наши, куртины


и донжоны смыслов, торчащие одиноко…


Соответствует ли картина описанью картины,


распадающемуся, с какого не глянешь бока, 


 


на фрагменты, детали, в которых немного толка?


Скопидом, ни высот тебе, ни ужасов на дороге…


Что там «Кэнон» твой сам по себе нащелкал? – 


Только козы и вышли лучше всего в итоге. 


 


3. 


 


Тебя не похитят – не до затей –


просто прирежут ножом кривым…


Они не простили твоих детей,


Царьградский они не забыли дым


А как ты старалась их всех принять!


О, как ты хотела их всех любить!


К своей материнской груди прижать,


одеть и обуть, в себе растворить.


 


Ну, что же, вставай на последний бой.


И к смерти последней себя готовь,


когда с минаретов раздастся вой


и хлынет на приступ чужая кровь.


И выпадет красный от крови снег.


И черный от гари ударит град.


И ты похоронишь свой долгий век


под каменным небом своих утрат.


 


4.


Тонконогая девочка. Горький рассказ;


неизвестности ужас, и так – день за днем…


Я себе представлял его множество раз, 


но не смог, не решился придти в этот дом.


Я себе говорил, выходя на канал:


ну, сходи, ведь всего от тебя в дух шагах…


Но зачем? – чтоб отметиться: видел, бывал


и с толпой экскурсантов толпился в дверях?


Инсталляция страха, перформенс беды,


экспозиция смерти – смотри, ротозей,


как старательно мы сохраняем следы


изувеченной жизни, построив музей.


Нет, не смог, не сумел. Здесь бетон и стекло.


Где тот склеп, тот сарайчик, тот лаз потайной?


Не увидишь за спинами – слишком светло…


Не пошел?.. Ну, оставь этот долг за собой.


Вспоминай наших Тань, наших Ань дневники.


Проклинай европейскую “donkere nacht”…


 


…Группа вышла. Вдохнули. И кормят с руки


тонконогую цаплю на Блоуменграхт."


 


 


5. 


В этих домиках пряничных – как здесь спокойно живут


с вечным видом на тисовый лес и в снегу перевал.


Пастораль предальпийская, сказочный детский уют…


Я видал этот клин Бодензее: проезжал, пролетал.


 


Не ценивший утрат и еще не считавший потерь, 


соглядатай чужого довольства, любитель щедрот 


жизни легкой и светлой, о чем ты не вспомнишь теперь, 


когда ниву вспахал опереньем своим самолет,


 


когда все здесь измазано сажей, и дымной каймой 


обведен тот веселый, казавшийся мирным, пейзаж?..


Свой диспетчер у каждой трагедии, свой рулевой.


Вероятность случайности или случайная блажь?


 


Равнодушное общее небо и общий закат.


В кости Бог не играет – предпочитает лото.


Не ищи виноватых. Каждый в чем-нибудь виноват.


Но детей, Всеблагий, Всемогущий, детей-то за что?


 


 6.


В узкой щели бойницы догорает твоя звезда.


С нераспознанным ужасом один на один –


представляешь? – ты останешься здесь навсегда


среди пыточных этих, убойных этих машин.


 


В стену взглядом упрешься, не помня, где верх, где низ.


И напрасно все у колодца весточки ждешь…


Ты уронишь поднос, разобьешь кофейный сервиз;


белоснежную скатерть утюгом паровым прожжешь.


 


В наказанье тебе – не колючий стальной насест –


бесконечные, как сплошная эта стена,


кафкианские  будни; вставай и неси свой крест


отрешенья от смыслов, падения в бездну сна.


 


А когда не увидишь ни солнца уже, ни звезд,


ты поймешь, что сбежать отсюда тебе не успеть…


Слышишь? – ржавые цепи скрипят. Поднимается мост.


Мир закрылся. От жизни осталась смерть.


 


 7. 


Прощай, умытая Европа!


Тебя почти уже и нет…


Твоя кадриль на три притопа,


твой венский вальс, твой менуэт,


твой нежный Шуман в птичьем гаме,


твой резвый Моцарт на воде…


Прощайте! Вы покуда с нами, 


но скоро будете нигде.


 


Пропела и оттанцевала


свой век… И кодой – карачун.


И Гайдн крадется вдоль дувала,


задув последнюю свечу. 


 


8.


Живешь, как и все, в ногу с веком.


А сколько его там осталось?


Смерть шарит по нашим сусекам,


где прячутся нежность и жалость.


 


Дождь падал на Падую скудный.


Ты помнишь ли, как мы плутали


в той Пинакотеке безлюдной,


пока не нашли, что искали?


 


«Так смертный не может! Не может!» –


о чем я, пылая, сгорая…


Кого моя грусть потревожит? 


Кому моя просьба немая:


 


«Пускай мы уже только тени, 


и нам Ты давно не мирволишь, – 


оставь нам Мадонну Мантеньи.


Мадонну  Мантеньи! Всего лишь.


 


И если нас в мире не станет, 


хоть кто-нибудь в самом начале


иного пути нас помянет


и скажет: «Они что-то знали…»


 


9.


Мат в три хода. Все пешки – в расход.


Королю – одинокая старость…


Эту партию выиграет тот,


кто поставил на зависть и ярость.


И не Патмос последних времен, 


и не грохот ночных эшелонов –


ты уйдешь под малиновый звон 


сладкозвучных своих карильонов.


 


Как сияли твои витражи!


И какая музыка звучала!


Для кого этот бисер, скажи, 


ты столетьями щедро метала?


Затухает соната в с-dur,


солнце Реймса во мгле догорает…


На доске не осталось фигур.


Игры кончились. Кнехт умирает.


 


 ***


 


Пританцовывал, подпрыгивал,


с подбородка пену стряхивал;


ножкой левою подрыгивал,


ручкой правою помахивал.


С визгом расчленял историю


не по долгу – по призванию,


и склонял аудиторию


к добровольному признанию.


 


Чем гордишься ты, юродивый – 


вашей догмы вязким ливером?


О каком таком народе вы


так пеклись, что чуть не вымер он?


От Кавказских гор до полюса


как земля вас только вынесла:


ваши умыслы без помысла,


ваши замыслы без вымысла?


 


АКТЕРЫ




Белый тюль, черный бархат и серая вата…


И герой в одночасье кончает собою,


и под сцену летит навсегда без возврата.


Не твое ль, Персефона, там царство ночное?


Мед густеет, воск тает. И плачут актрисы:


он упал, он пропал, он скончался… И что же? – 


вот выходит живой из-за левой кулисы…


Это– сцена!..


" Ну, то есть, как будто похоже


на тягучую жизнь без ремарок, кавычек,


где надеждой живем и подобиям верим…


Есть скрипучая правда ключей и отмычек,


отпирающих темные ржавые двери.


Там подъем или спуск? Или сразу – лужайка?


Папа Карло, куда их все тянет и тянет?


По проходам снует разноликая стайка; 


бубенцами звенит, и галдит, и шаманит.


Сколько раз понарошку они умирают!


Но воскреснув опять на подмостках забытых. 


и смеются, и бегают дерзко по краю,


и рыдают навзрыд в ярком свете софитов.


 


 ****


С каждым днем невыносимей новости


и глупей реляции и схолии.


Нет причин для радости. От гордости


надуваться нет причин тем более.


 


Эта часть симфонии затвержена 


назубок. Иголка спотыкается


через такт: пластиночка заезжена…


Ничего у нас не получается.


 


Эта часть истории закончена;


если правильней сказать, загублена.


И окно как будто заколочено,


а еще точней –  не допрорублено.


 


От загона тропка и  до выгона;


вот и всё. В другое и не верится…


Эта часть судьбы уже отыграна.


Счет не в нашу пользу, разумеется.


 


 


** * *


 «Великое Может Быть…»


     Франсуа Рабле


 


Не отыщешь панацею


от сомнений и тревог.


Всяк свою теодицею


тайно  сочиняет впрок.


Так почто скулишь и нудишь,


вопрошая у небес:


кем ты будешь, если будешь?..


Кем угодно, вот те крест!


Будешь тихим, будешь резвым.


Мудрым будешь и тупым.


Будешь пьяным или трезвым, 


Будешь добрым, будешь злым.


Будешь жить среди развалин 


или в горних строить дом.


Будешь славен и бесславен;


и овцой и овчаром.


Будешь навсегда свободным


или навсегда пленён…


Будешь сытым. И голодным


будешь.  И в конце времен


тело к боли приохотишь,


душу робкую  – к любви…


Будешь, будешь, кем захочешь…


Но пока еще – живи! 

К списку номеров журнала «Семь искусств» | К содержанию номера