АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Давид Шехтер

Шарон, каким я его запомню

За восемь лет работы в Кнессете пресс-секретарем партии Исраэль ба-алия,  а затем советником министра абсорбциии министра по делам диаспоры, я много раз встречался с Ариэлем Шароном. Это были  встречи на предвыборных митингах,  на заседаниях репатриантского штаба Шарона, заседаниях правительства. В течение этих лет я перестал любить и начал  бояться Ариэля Шарона. Бояться его далеко идущих планов по отступлению перед палестинскими террористами.

Впервые я увидел Ариэля Шарона еще в 1974 году в ...Одессе. Нет, нет прославленный генерал не приехал с официальным визитом – между Израилем и СССР не было дипломатических отношений. Да и частная поездка в поисках  исторических корней или для посещения могил предков, как это модно  сегодня, была  невозможна в  атмосфере государственного антисемитизма, охватившего СССР. Просто мой отец, вернувшись  с работыдомой, с гордостью показал очередную антиизраильскую брошюру, которые пачками выходили тогда во всех издательствах. Я знал много евреев, собиравших эти пасквили.  У моего тестя была целая полка такого рода «литературы», где красовались низкопробная – для плебса,  «Палестина в петле сионизма» и более солидная,  для интеллигенции  - «Египет времен президента Насера»,  Евгения Примакова - будущего российского премьера, а тогда собкора «Правды» в Каире.

         Название книжонки, принесенной отцом , улетучилось из памяти, зато я хорошо помню свое  удивление – отец не принадлежал к числу еврейских мазохистов, коллекционировавших эти издания и не пытался извлечь из них хоть какую-то полезную информацию об Израиле. Он ненавидел советскую власть и с конца шестидесятых годов, как только появилась возможность выезда в Израиль, мечтал о репатриации. Ни на йоту не веря советским СМИ, отец слушал разные «голоса», в том числе  «Голос Израиля», из которых и черпал всю информацию. Поэтому я был сильно удивлен, когда увидел в его руках антисионистскую брошюру.

 - Посмотри, посмотри, какой красавец, только из-за него я и купил это паскудство!»,- воскликнул отец и показал фотографию группы израильских генералов, в центре которой стоял высокий, чуть полноватый человек в полевой форме, с марлевой повязкой на гордо поднято, с растрепанной шевелюрой голове.

- Это – Шарон, тот самый, который спас Израиль во время войны Судного дня , когда прорвался на египетский берег Суэцкого канала и окружил две арабские армии. Я столько слышал о нем, а вот теперь впервые увидел фотографию»,-сказал растроганный отец,- «И как наши идиоты ее напечатали, она ведь говорит намного больше, чем вся большевистская пропаганда!»

 Мне тоже понравилось лицо этого «израильского агрессора» -  именно так я и представлял себе сабр, новое поколение евреев, выросших не в галуте – свободных, гордых, с прямым взглядом и твердой осанкой. От человека на фотографии исходила сила и  уверенность, которой так не хватало тогда и мне и большинству моих знакомых евреев. Мог ли я тогда вообразить, что спустя 17 лет я буду одним  руководителей   предвыборного штаба  Ариэля Шарона – кандидата на пост премьер-министра Израиля от партии Ликуд -  мне доведется  вплотную работать с ним и даже инструктировать его, как и что говорить в интервью ...российскому телевидению?!!

         Впервые по настоящему, «живьем» увидеть Шарона мне довелось много лет спустя, летом 1991 года, когда группу израильских русскоязычных журналистов пригласили в  канцелярию министра строительства – этот пост занимал Арик в правительстве Ицхака Шамира. Я хорошо помню отчаянные статьи в израильской прессе начала 90-х годов, когда массовая алия из СССР застала Израиль врасплох. Все свободные квартиры  закончились,  под съем сдавались уже любые углы и чуланы, а поток репатриантов не только не шел на убыль, а усиливался с каждым месяцем. Все ожидали, что вскоре их, как репатриантов пятидесятых годов, придется селить в палатках.

Известный израильский общественный деятель Эйби Натан даже слетал в Пекин, где приобрел несколько больших военных палаток, использовавшихся в китайской армии. Палатки оказались хорошими – они не протекали и брезент в них был плотным, давая защиту от ветра. Натан хотел не только помочь новым гражданам, но и  неплохо заработать , ведь таких палаток потребовались бы тысячи. И тут Шарон стал министром строительства. В  короткий срок он сделал то, что, казалось, было не под силу никому – сломал мафию строительных подрядчиков, заинтересованнных в высоких ценах и, следовательно, невысоких темпах строительства. За  за два года он выстроил 144 тысячи квартир и закупил тысячи караванов.

 Ох, сколько грязи вылили на Шарона его политические противники за эти самые караваны, как только не изгалялись пропагандисты Рабочей партии по их поводу! А правда состояла в том, что благодаря Шарону, нашедшему быстрое и относительно хорошее ( пусть и временное) решение  жилищной проблемы, десятки тысяч репатриантов поселились в караванах, а не в брезентовых палатках. Да, в караванах было жарковато летом и не так уж тепло зимой, но это было – при всех недостатках - нормальное жилье : комнаты, кухонька,туалет и даже ванна. В качестве временной меры они вполне сгодились, а спустя несколько лет большая часть репатриантов перебралась из караванов в собственные квартиры.

Когда летом 1991 я оказался в кабинете Шарона, алия была в самом разгаре, строительство караванных городков шло полным ходом и никто особеннно не задумывался, сколько они стоят и насколько удобно в них жить. Нужно было обеспечить крышей над головой  сотни тысяч уже приехавших репатриантов и подготовиться к приему следующей волны алии.

         Арик рассказывал нам о реализации своих планов, но я больше вслушивался не в содержимое его речи, а в ее тон, в артикуляцию, мимику этого человека, давным-давно ставшего для меня легендой. Несмотря на то, что Арик уже давно демобилизовался, передо мной сидел генерал – и по внешности, и по характеру и  по замашкам. Он говорил четкими, рублеными фразами, странно сочетавшимися с мягким тоном и характерной шароновской улыбкой. Но меня ни этот тон, ни эта улыбка ничуть не обманывали –бывшего генерала выдавали глаза, блестевшие жестко и решительно, глаза  человека, привыкшего отдавать приказы и не любящего выслушивать возражения.

 Шарон сразу же заявил, что пресс-конференция посвящена исключительно вопросам абсорбции ( в качестве живого доказательства этого в кабинете присутствовала тогдашний заместитель министра абсорбции Геула Коэн) и решению жилищной проблемы новых репатриантов. Зная, что у израильских политиков длинный язык и они очень любят поговорить на любые темы, сперва я, а затем и мои коллеги, попытались «раскрутить» Арика на политические вопросы. Но Шарон решительно отмел все наши попытки. «Я ведь сказал - говорим только об абсорбции. Значит, так оно и будет»,- отрезал Шарон.

         Я вышел с пресс-конференции со смешанными чувствами. Долгожданной встречи с героем не получилось, расстрогаться, что вот, наконец беседую с Ариком, да-да, тем самым!! – не удалось. Деловой, жесткий темп разговора не способствовал сантиментам и это  - не скрою – меня несколько расстроило.Но потом я понял – иначе и не могло быть. Лирический тон подходил бы для героя, ушедшего на покой и вспоминающего с грустью и нежностью дела давно минувших дней и самого себя – молодого, полного сил, так непохожего на нынешнего,отрезанного от активной деятельности пенсионера. Но  Арику,находившемусяв разгаре одной из самых важных кампаний  его жизни – битвы за за устройство репатриантов, битвы, от которой зависела судьба алии – то есть приезда еще сотен тысяч евреев -  было не до сентиментальных воспоминаний. Он прекрасно понимал, что стояло тогда на карте. Он руководил дивизиями строителей, планировал и воздвигал новые кварталы, создавал поселения вдоль зеленой черты, которые должны были стать и стали! – барьером на границе с палестинцами и поэтому не имел ничего общего с героем, вышедшим в почетную отставку. А генерал в самом разгаре сражения мог быть только таким, каким он и предстал перед нами - жестким, решительным, отметающим все, что мешало ему двигаться к поставленной цели.

 

 

 

ДВА БЕРЕГА ОДНОЙ РЕКИ

 

В бытность пресс-секретарем парламентской фракции Исраэль ба-алия мне приходилось очень часто сталкиваться с Ариком – комнаты фракций Исраэль ба-алия  и Ликуда располагались дверь в дверь, а глава оппозиции Ариэль Шарон старался не пропустить ни одного дня работы Кнессета. Приход его я нызывал явлением Арика народу – он появлялся около полудня, когда пятый этаж Кнессета, на котором располагались комнаты фракций, был уже заполнен журналистами, парламентскими помощниками и депутатами. Арик – грузный, всегда в черном костюме,с высоко поднятой седой головой,окруженнный телохранителями и свитой, рассекая толпушел по коридору стремительно, несмотря на возраст и вес. Он никогда не останавливался, лишь кивком головы отвечая на приветствия  не задерживался возле журналистов, как с удовольствием делали многие депутаты, для которых  разговор с представителем СМИ – причем на любую тему – зачастую является главной целью появления в Кнессете. Арик всегда спешил, будто бы впереди его ожидало какое-то важное событие, хотя, в начале каденции Эхуда Барака, когда, всем казалось, что премьер от Рабочей партии пришел к власти на добрые восемь лет, какие важные дела могли быть у лидера потерпевшего сокрушительное поражение Ликуда? Спешить ему, действительно, было некуда, просто такой уж характер у Шарона – он все  делал стремительно, с уверенностью в том, что нынешняя задача – самая важная и решить ее надлежит быстро и  эффективно.

День за днем наблюдая за Ариком  - не только, естественно, за его проходами по корридорам Кнессета, но и в парламентской работе: на заседаниях комиссий, выступлениях  с трибуны, участии в прениях, я не мог не отдать должное этой уверености, этому отсутствию – конечно же внешнему – сомнений в том, что  дело, которое ты делаешь сегодня – главное, в отсутствии колебаний и сентиментов. Мне казалось, что кличка, прилепленная Шарону -  «бульдозер», действительно как нельзя лучше отражает его характер – этакая стальная машина,  в любых условиях , невзирая ни на что, прущая к поставленной цели. И вот однажды, декабрьским вечером 1999 года, когда в зале заседаний Кнессета шло последнее обсуждение госбюджета на следующий год, передо мной предстал совершенно другой Арик.

Парламентская фракция Исраэль ба-алия отказалась поддержать бюджет, что было грубейшим нарушением коалиционной дисциплины. Но иначе поступить она не могла – после многочасовых переговоров с тогдашним министром финансов Байгой Шохатом и самим премьером Бараком, бюджет министерства абсорбции был все таки урезан на 70 миллионов шекелей. Причем урезан именно в параграфах, касавшихся деятельности репатриантских общественных организаций и помощи частным бизнесам новых граждан страны. Депутаты Исраэль ба-алия, как представители людей, по которым наносился этот удар, сочли  неприемлемым поддержать такой бюджет и в знак протеста решили не участвовать в голосовании по нему. Вся фракция демонстративно уселась в депутатском буфете и спокойно ужинала, не обращая внимания на бурные дебаты, шедшие в соседнем зале.

 Мы сдвинули два столика и удобно расположились в самом центре буфета. Спустя несколько минут к нам подсела депутат от Рабочей партии Яэль Даян – дочь Моше Даяна. В тот момент она испытывала к мятежной фракции самые теплые чувства, ведь пост министра абсорбции занимала Юлия Тамир – политический соперник Яэль, также претендовавшая на роль первой дамы Рабочей партии. Критика бюджета Исраэль ба-алия касалась и Тамир, не сумевшей – да и не очень-то  стремившейся – отстоять интересы репатриантских организаций. А любой афронт по отношению к Тамир играл, естественно, на руку Даян. Мы вели с ней  светскую беседу, и она уже явно начала искать повод, чтобы откланяться, как тут в буфете появился Шарон, стремительно подошел к нашему столику и уселся на свободное место рядом со мной.

Я, честно говоря, ожидал, что появление Арика станет для Яэль тем самым поводом: одно дело выражать симпатии к хоть и фрондерствующей, но все же коалиционной фракции, и совсем, совсем другое – оказаться в компании с лидером опозиции, да еще таким, как Шарон. Но к моему великому удивлению Яэль не только не ушла, а завела самую что ни на есть душевную беседу с Ариком, быстро перешедшую в обмен воспоминаниями. Оказалось, что они вместе воевали в войну Судного дня, провели чуть ли не в одном танке несколько недель в Синае и Арик подробно описал, какой замечательный ужин приготовила Яэль буквально из ничего в один из самых тяжелых дней войны. «Она буквально спасла нас от голодной смерти»,- прочувствованно сказал Арик.

Я смотрел на двух этих людей, которые с нескрываемой нежностью вспоминали совместное  прошлое - битвы, споры, общих друзей и не верил собственным ушам. А когда  Арик рассказал, что был свидетелем на свадьбе у Яэль,  удивления не скрыл даже обычно сдержанный Щаранский. Еще бы: в израильском Кнессете не было двух больших антиподов – крайне правый Арик и крайне левая Даян.

 Он  не желал отдать арабам даже одного сантиметра земли, она – неистовово  добивалась немедленного мира с палестинцами и передачи им всей Иудеи с Самарией. Он при каждом удобном случае повторял, что Арафат – это враг, более того - военный преступник. А она при первой же возможности шастала в гости к главарю автономии. Арик – примерный семьянин и однолюб,  Яэль – рупор гомиков и лесбиянок, притаскивавшая эту братию в Кнессет. И вот эти люди, которых, как мне казалось, разделяла пропасть, имели, оказывается и общее прошлое и многочисленных общих знакомых и явно испытывали друг к другу глубокое уважение!

 Я понял в тот вечер, как все же много общего у израильтян, принадлежащих к самым противоположным политическим лагерям, денно и нощно проклинающим друг друга. Собственно, великой мудрости в столь нехитром выводе не содержалось, но одно дело – понимать это абстрактно, а другое – убедиться  лично, да еще на таком  примере!

С годами, после того, как Шарон разработал и осуществил план одностороннего размежевания, разрушив все поселения Гуш-Катиф и выведя из него войска, я понял и другое – идеологические расхождения между Шароном и Яэль Даян, казавшиеся мне непреодолимыми, на самом деле вовсе не были столь уж значительными.

Беседа Шарона с Даян продемонстрировала мне, что клей, скрепляющий израильское общество, разрываемое внутренними конфликтами и распрями, на самом деле очень крепок, и рассчеты врагов разорвать нас изнутри обречены на провал.

И еще я понял,  как все же толератны коренные жители страны. Ведь мы, вновь прибывшие, не имеем этого общего прошлого, общих поражений и побед. Мы должны  быть для них чужими и, если быть до конца честными – по большому счету  чужими и являемся. И все же они принимают нас, пусть не всегда на равных, но принимают в свой круг, не давая в большинстве случаев почувствовать этой чужести.

В тот вечер Арик и Яэль – соль земли Израиля-  разговаривали с нами, политическими представителями новых репатриантов, на равных, как со своими. И, кстати, не только в тот вечер. Но тогда, в буфете Кнесссета все  утверждения о ксенофобии израильтя,  об их неприязни к новеньким были еще раз опровергнуты на моих глазах.


 


ПОСКРИПТУМ


 


В течение четырех с половиной лет нахождения Шарона на посту премьер-министрая неоднократно встречался с ним во время заседаний правительства. За эти годы я был свидетелем разных историй. О двух из них  хочу рассказать.


Заседание кабинета министров Израиляначинается в девять часов утра и длится обычно три-четыре часа. С часов одиннадцати в небольшой комнате, примыкающей к залу заседаний правительства, сотрудники канцелярии премьер-министра накрываютстол с легкими закусками. Ничего особенного -  нарезанные овощи, брынза, хлеб, бурекасы, сладкие пирожки. Заседание длится без перерыва,но министры потихоньку выходят в этот "предбанник", перекусывают, выкуривают сигарету. Если же заседание затягивается, то тогда другой зал, расположенный на том же,   втором этаже канцелярии,  где установлен длинный стол и кресла, оббитые оленьей кожей  и происходят заседания межминистерских комиссий, превращается вобеденный. Поэтому во времена шароновского премьерства его неофициально называли  " Ресторан Арика".


Мне несколько раз довелось попробовать угощение, подаваемое в"Ресторане Арика", и могу засвидетельствовать – никаких особенных яств, недоступных простым смертным, обитатели израильского политического Олимпа не вкушают. Несколько видов мяса, обычный набор салатов, питы, хлеб, хумус и тхина. В любомиерусалимском ресторанчике выбор блюд не хуже, если не лучше.


Шарон покидал зал заседаний только в том случае, если объявлялся обеденный перерыв. Он вел заседание правительства  от начала и до конца(выходя из зала на короткие паузы, длившиеся буквально несколько минут). Поэтому, в отличие от министров, к концу заседания премьер был голоден. Как-то раз мне довелось сидеть прямо напротив него, в ряду, где размещаются советники министров, и я наблюдал картину борьбы Шарона с самим собой.


Перед премьером поставили блюдечко с бейгале – толстенькими, покрытыми кунжутовыми семечками, баранками. Они явно содержалиуйму калорий и Шарону, при его весе, эти бейгале были совершенно ни к чему. Но Арик взял одну баранку, вторую, третью. На четвертой началась борьба – он разломил ее на две части, однусъел,а вторую вернул в блюдечко. Но оставшаяся половинка не давала Шарону покоя. Он несколько раз протягивал к ней руку,  в последнюю секунду сдерживал себя и делал вид, что поправляет блюдечко - то придвигал его к себе, то отодвигал в сторону. На четвертой попытке премьерсдался и взял с тарелочки оставшуюсяполовинку. Но борьба продолжилась – он разломил ее на три части, две вернул на место, а одну съел. Несколько минут Шарон просидел спокойно, а потом махнул рукой –да черт с ними, с калориями, взял две оставшиеся части и сразу положил в рот. А потом с силой оттолкнул от себя блюдечко – так,что оно уехало на другую сторону стола, где сидел Шауль Мофаз - подтянутый и стройный министр обороны. Мофаз взглянул на блюдечко, отодвинул его спокойно в сторону и до конца заседания так и не прикоснулся к бейгале.


Вся эта сцена длилась минут десять и мне, не страдающему дистрофией, была так по-человечески понятна и близка   борьба премьера с самим собой, что я совершенноперестал следить за тем, что происходило на заседании кабинета.


Запомнился мне также скандал, разгоревшийся на одном из заседаний правительства. Мой босс, министр по деламдиаспоры Натан Щаранский, докладывал о программе "Иудаизм для всех". В канцелярии Щаранского я был ответственен за эту программу, которую про себя именовал"еврейский ликбез".


 Это, действительно, была попытка ликвидации еврейской безграмотности – программа предназначалась для тех,кто интересуется еврейской традицией, но не хочет по тем или иным причинам ходить в синагогу. Программа организовывала встречи самых больших праздников  в матнасах(культурных центрах) или спортивных залах. То есть тот, кто интересовался, что же такое Йом Кипур, мог получить полное представление о нем, не будучи связанным ограничениямисинагоги, то есть, не участвуя в молитве и даже не надевая на голову ермолку. Это была суперлиберальная программа, набиравшая все большую и большую популярность.


Поэтому я был уверен, что доклад Щаранского с одобрением примут все члены правительства. Но не тут то было. Как только Щаранский закончил свою речь, министры антирелигиозной партии Шинуй бросились в бой. Их нападки были столь вопиющенесправедливыми, что министрсельского хозяйства Исраэль Кац не выдержал– "Господа, то, что вы говорите, просто антисемитизм".


Конец дебатам положил Шарон. Сильно стукнув несколько раз председательским молотком, он сказал, обращаясь к министрам Шинуя – "Ну, в самом деле, почему, как только вы слышите слово "иудаизм", нужно обязательно кидаться в атаку. Наша традиция и наша религия,  связь с Эрец Исраэль– это то, что сохраняло еврейский народ в галуте и то, что поддерживает наше существование здесь".


Куда делось это понимание связи между землей и народом в последние годы правления Шарона-я понять не мог, не понимаю и сейчас. С той же энергией и последовательностью бульдозера- стальной машины,  в любых условиях, невзирая ни на что, прущей к поставленной цели, он разрушал то, что строил десятилетиями. Разрушил созданный им же Гуш-Катиф, попытался уничтожить Ликуд. Шарон шел к цели, разрывая дружбу с людьми, длившуюся десятилетиями, коверкая судьбы, попирая нормы морали, порядочности, демократии, а, порой, и закона.Не случайно, когда у Меира Хар-Циона спросили, что он думает по поводу болезни Шарона, бывший друг и соратник потряс всех, ответив – "После трансфера евреев из Гуш-Катиф Шарон меня совершенно не интересует". Руководя Ликудом и страной, Шарон показал себя  лидером, которому в значительной мере чужды демократические принципы и возвел уровень коррупции в израильской политике на доселе невиданные высоты.


За эти годы он перестал быть для меня  человеком,точно знающим, что лучше всего для государства Израиль. Осуществленный им трансфер евреев из Гуш-Катиф и передача "филадельфийского коридора" в руки египтян, что сразу же превратило сектор Газа в арсенал террористических организаций и удобнуюплощадку для обстрела ракетами "Кассам"уже не только Сдерот, но Ашдода и Ашкелона, стал, по мнению многих, грубейшей стратегической ошибкой.  Последствия этой ошибки нам всем еще долго придетсярасхлебывать.


Но особое опасениевызывали  дальнейшие планы Шарона по проведениюодносторонних отступлений, которые привели бы Израиль к границам 1967 года, названные Аббой Эвеном "границами Освенцима".Как это ни было странно и даже ужасно для меня самого, в какой-то момент понял, что точно также, как пять лет назад я прилагал максимальные усилия, чтобы Шарон стал главой правительства,  сейчас я постараюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы не допустить его переизбрания на этот пост.


Конечно, когда Шарон заболел, я, вместе со всеми молился за его скорейшее выздоровление. За свою долгую жизнь Шарон сделал так много хорошего для еврейского государства, что заслужил спокойную старость на своей ферме, в окружении детей и внуков.


Когда мы подводим итог деятельности Ариэля Шарона как политика,  полководца, общественного деятеля, общий балансоказывается положительным. Это была сложная, противоречивая, но крупная личность – добившаяся значительных достижений, и совершившаяогромные ошибки.Достижений, думается, все-таки, было больше.


Наши мудрецы говорят, что человеку даются страдания в этом мире для искупления  грехов и для того, чтобы на Высший Суд он предстал уже без них.   Можно, конечно, сказать, что Шарон случайно пролежал в коме ровно (чуть ли не день в день)  восемь лет. А можно увидеть в этом вовсе не случайность, а Б-жественный промысел и искупление грехов. Страшное, но искупление.


И всё же, и всё же….ПоследниедеянияШарона были настолько травматичными для страны, что когда сегодня я думаю, какие ассоциации вызывает у меня его имя, перед моими глазами встает негордый красавец генерал с перебинтованной головой, а страшная картина - поселенцы Гуш-Катиф, несущие на своих плечахснятый с крыши их синагоги семисвечник. Картина, с трагической точностью совпадающая с барельефом на арке императора Тита, до сих пор стоящей в Риме. Император Тит – разрушитель Иерусалима, премьер Шарон – разрушитель Ямита и Гуш-Катифа.


Я не сомневаюсь -  Ариэль Шарон искренне любил еврейский народ и  еврейское государство, защите которых посвятил всю свою жизнь. Таким яхотел бы запомнить его навсегда.Хотел бы, но не могу.

К списку номеров журнала «АРТИКЛЬ» | К содержанию номера