АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олесь Барлиг

Одетая в мои одежды как будто в свет рассвета и луны...





«В зале темно,
Но елочный запах уже появился»
Владимир Аристов


     Думаю, что многие берущиеся за размышлизмы над вопросом «кто есть кто» в метареализме, испытывают особую сладость от игры в упорядочивание авторов по критериям, которые можно придумывать самому. Вот есть Иван Жданов, Александр Ерёменко и Алексей Парщиков. Но это совсем неинтересно. Это как дважды два! Это «рафинированный метареализм». Хотя нет! Что значит «рафинированный»? Какое-то неудачное слово… Не литературоведческое совсем. Тем более вдруг завтра, или там послезавтра, или через тридцать лет всплывёт, выползет, возвестит о себе какой-нибудь «нео-метареализм», который и станет тем самым «метареализмом чистейшей воды» то бишь, «рафинированным»?... Может ортодоксальный метареализм? Хм… Лучше уже тогда «канонический». Всё, с этими разобрались… Подавайте следующих! Виктор Кривулин, Ольга Седакова, Елена Шварц, Аркадий Драгомощенко, Илья Кутик, Владимир Аристов, Константин Кедров, Рафаэль Левчин… Не так быстро! Эх – какое раздолье! Будто в конце марта ребёнком в высокую траву на лугу – кормить клещей и мять сандаликами злаки, васильки и прочее… Засверкают круги, будто в ночи мелоотворот от зла. Вот они – на любой литературный вкус. На любой размер вкуса. Узкий круг! Уральский круг! Широкий круг! Круг с пограничными практиками! Кружатся хороводы два в одном, три в одном, четыре в одном вокруг новогодней ёлки. Кто ближе? Кто вдохнул чётче и резче запах хвои? Кого в локоток кольнула иголка? Кто незаметно от воспитателя смог умыкнуть с зелёной красавицы большую шоколадную конфету? А кто смотрит из-за его плеча, двигаясь в унисон, вплотную к затылку? Искрится. Светится. Подпирает потолок елка метареализма…

     И во всём этом хороводе приближённых и удалённых мелькнёт при открытии «Постмодернизма в России» Михаила Эпштейна одно имя. Как зимородок водную кладь черкнёт и исчезнет в высоченных ивах строк и тезисов. Только и видно бирюзу изумрудную краем глаза – толи тень, толи очерки тела. Как? Почему мелькнула? Где она в круге? Кто привёл? Рядом с кем поставил?
Гуголь в помощь! Гуголь – немощь! Только лишь какой-то Александр Уланов в эссе «Учебник утекающего» позволит себе бестактный, претящий публицистическому слогу пассаж: «В метареалисты попала Фаина Гримберг, ничем не замечательная, кроме знакомства по клубу “Образ и мысль” с Эпштейном еще во время его жизни в России».

     Ах, Михаил! Как же вы так! Роятся пчёлы над головой «отчего-почему». Усиками: «??» гневно на голове шевелят. А Михаил далеко! Жалко! А жалко у пчёлки, а пчёлка в лесу, а лес далеко, мы туда не пойдём. Не докричишься до Страны заходящего солнца. Не дозовёшься интернетами Михаила! А Фаина постояла ещё (чуть-чуть) на раздорожьи. Пожала плечами и пошла куда-то с Андреем Ивановичем. Наверное, в кулинарию за заварными пирожными и рулетом к вечернему чаю с Лазарем и Марией Марковной.
И всё прямо как в стихе Тани Скрипченко выходит:

«Никак не стать мне легендой
в воображении тех, кто не нужен...
Все в кругу, не вырываясь
за стертые грани кольца
и я – в себе и в себе
и меня не знают
на той стороне полу-стертой.
Желания уж совсем неисповедимы
иногда противоположны тому,
чего на самом деле хочешь.

Серебрятся самолетиками в небе
вокруг круга, внутри него
во мне, во мне, конечно»

     И хоть доедены уже сто лет в обед эти пирожные. И от рулета слет простыл. И Андрей Иванович ушёл – уж триста лет как не воротится домой, Фаина подождите! Дайте руку! Пойдёмте к раздорожью. Загоним в улей пчёл.

     Вот – полка, где книги ночуют. А вот – актовый зал той самой школы. И дети многие, уже не дети вовсе. А связка сборников и антологий, журналов толстых и журналов стройных, статей, эссе и очерков. Собрание не крови и костей, а букв, сияния экранов-монитров и запаха печатной краски. Возьму я маятник стихов. Поэзии возьму я рамки. Пусть кружатся. Качаются пусть тоже. Ища срождение. Ища прикосновение плеча к плечу.

     Но для начала мы находим сердце ёлки. Ведь свет его вынет из мрака плененную Суть и возьмет за собой!.. А сердце вот оно:

     Особенность метаболы в том, что она открывает порталы в параллельные измерения ища там объектам из нашей реальности атипичных двойников указывая собой, как художественным тропом, не очевидную глазу их генетическую идентичность. Такими объектами стают живые существа, предметы, явления, процессы, значения и ситуации. Именно разгадывание, узрение читателем этой генетической связи и составляет сложность метареалистической поэзии. Измерениями, что вступают в родственный союз, могут быть разность времён, цивилизаций, культур, индивидуального опыта, сказочный и повседневный мир, реалии разных художественных текстов и тд. Это смещение точки сборки во множественные положения, объединённые сознанием её носителя (художественной целостностью, общим настроением, «ментальностью» стиха).

     Ещё говоря: если метафора сравнивает, то метабола отождествляет. Причём в отождествлении должна быть мистическая притягательность, особая недоразгаданная глубина (по крайней мере, где-то так говорит Михаил Эпштейн и мы (многие?) ему внемлем). Это абстрактное, ещё одно совсем не литературоведческое словцо «мистическое» (под которым, по сути можно понимать что угодно) является ключевым в словоблудии на тему метареализма. Именно оно то, что наделяет привычное «отождествление» качеством какого-то иного порядка («сакрального порядка», «сверхпорядка»). Оно, тот клей, который скрепляет два параллельных процесса: опыт кодирования поэтом внутренних связей в стихе и их раскодирования читателем (вот и Сергей Чупринин ссылаясь в своём ЖЖ на другого автора говорит: «А.Бартов указывает, что «метареализм – искусство метафизических прозрений, устремленное к реальностям высшего порядка, которые требуют духовного восхождения и мистической интуиции художника». «Википедия» вторит ему: «В настоящее время самими поэтами-«метареалистами», группа которых все время расширяется как за счет пишущей поэзию и «внежанровую» прозу молодежи, так и за счет тех, кто никогда раньше не соотносили себя с «метареализмом», делаются дальнейшие попытки (одновременно творческие и сугубо теоретические) заново дать определение не столько самой этой (уже названной Эпштейном) школе, сколько поэтическим, мистическим, метафизическим потенциалам, заложенным в понятии «мета-метафоры» и «метакода» конца 1970-х-начала 1990-х гг…»).

     Но вернёмся к Фаине – вот она уже, заскучала. Стоит, мнёт краешек блузы.

     Использует ли она в своих стихах метаболы? Я склонен считать что, «да». «Склонен», потому что апеллирование к категориям «мистический» и «метафизический» шаткое по своей природе. Поэтому нам по умолчанию придётся принять их за метаболы. Вот они, собственно:

«Еще не догорела темнота
Жизнь мертвецов река без дна
                      и бездна есть она одна»

«Сварог скончавшийся в своем жилище одиноком
Сварог скончался
                                причитают городские птичьи голоса
                                                              вороньи воробьиные
Сварог скончался
Сварог скончался
                              умер Бог
                                              великий Пан скончался
Великий Пан скончался
                                          умер собиратель жизненной материи»

«О эти корни, вот они, корявые и грязные,
            заволочились, не таясь,
И тяжестью ужасной и противной пригибают всё упорней...
Но мы хотим быть легкими, лететь,
            мы отвергаем темноту и грязь.
И мы небесные себе придумываем корни,
Которые взлетают, ошалев
От радостного солнца,
            и летят, играя
В пространстве пестроцветном,
            и сияют и сверкают будто шлейф»
Фаина Гримберг «Простое стихотворение о часах»

«Я знаю эту речь.
                            Она была Татьяна.
Она была Колисниченко Тата.
Я знаю эту речь.
Она была
                    большое половодье, мутный Дон;
            она была Дунай алано-осетинский;
            она была Туретчина;
            она была
                              молва славянская,
                              на греческой грамматике настояна,
                                              как будто на спирту...»
Фаина Гримберг «По направлению к Савану»

«Армянская женщина – это кентавр Меланиппа
      из Голосовкера издание Детгиз потёртая обложка
                растрёпанные страницы,
            но я сразу поняла, догадалась»
Фаина Гримберг «Посвящение подруге»

«Но так беспечно!
                              Так красиво,
                                                      радостно
                                                                      и человечно –
Легенда,
                Живопись,
                                    Тоска,
                                                  Душа...»
Фаина Гримберг «Подарок моему отцу, или Очень хорошая Клеопатра»

Вот эти «мистические» родственные связи:
- «жизнь мертвецов» – «река без дна»;
- «Сварог», «Бог», «Великий Пан», «собиратель жизненной материи» – отец «Маши», подруги автора стиха;
- «корявые и грязные» корни – физическая старость, некрасивость, внутренние пороки (на них автор ссылается строками: «И в зеркале по-прежнему я страшная стояла/ нечистая и мелочная/ испещренная противными грехами», «Я тоже улетаю в зеркало в пыли большой/ на этом еле дышащем комоде/ Ты старая/ оно сказало мне/ Андрей Иванович я разве старая?»);
- «Тата Колисниченко», «Татьяна» – «речь» (об этом Фаина говорит в данном мне интервью на сайте «misto.zp.ua»: «Ведь речь-слово-говорение в этой поэме и олицетворено как девушка, приехавшая из Украины в Москву. И стихи Таты Колисниченко – фольклорная и фольклорно-поэтическая славянская речь, украинская, болгарская, сербская... Судьба девушки-речи, страшная, как и должно быть, но оставляющая надежду на бытие дальнейшее, на жизнь слова, соотноситься может и с совершенно реальными историческими связями украинской и русской словесности»);
- «Армянская женщина» – «кентавр Меланиппа».
- уравнение понятий: беспечно – легенда; красиво – живопись, радостно – тоска; человечно – душа.

     Плотность метабол в стихе влияет на концентрацию вкуса его метареалистической сущности. Чем гуще, тем метареалистичнее. Кажется, будто авторы «канонического круга» настолько сгущают в стихах метаболы, чтобы стихи от полноты окраса аж отблёскивали иссиня-чёрным.
Метабола, как эволюция метафоры не терпит её в «канонически» метареалистических текстах. Она чужда им, как современному миру млекопитающих были б чужды динозавры. Но чем далее от «махрового» метареализма тем смешаннее «флора и фауна» стиха. Тем шире спектр используемых тропов. Особенно хорошо это видно в пограничных с поэзией метаболы стихах. И именно это мы находим у Фаины Гримберг. Ведь если метабола редкий гость её стихов, то метафору мы видим сплошь и рядом:

«Одесса-город купается в солнце, что в масле,
                      горят золотые купола,
                      пенятся белые дома,
                текут в тепле прямые улицы,
        разрисованные зелеными деревьями...»
Фаина Гримберг «Одно старинное кино»

«Светловолосый твой
маленькую твою туфельку тебе подает...
Густое белое красивое пятно
свадебного платья...
Печальное испуганное темное серое пятнышко лица на фотографии...»

«Ты видишь,
я, невидимая,
здесь!,
и проливаю, рассыпаю самые хорошие слова.
как будто бы живую воду...»
Фаина Гримберг «Счастливая дорога»

«Хрен пузатый
с бородкой белесой
читает прозрачными глазами-луковицами
книжку»
Фаина Гримберг «Сказание о болгарском перце»

«Жизнь затмевается,
                        становится тюрьмой;
Всё в этой жизни станет мелкой кутерьмой»
Фаина Гримберг «Андрей Иванович возвращается домой»

«И дочь приедет навестить его
            в раю который дачная деревня...»
Фаина Гримберг «Простое стихотворение о часах»

«Смотрите!
                  Жизнь проволочила ноги,
                                                                венами опухшие,
        прошла с кошёлкою отвисшей на руке морщинистой,
                  куда-то там
                  в еврейский центр "Хам-дам" за банкой супа
                                                      благотворительного...»
Фаина Гримберг «По направлению к Савану»

      И здесь мы находим главную особенность метафоры Фаины Гримберг. Нередко она у неё настолько близка к метаболе, что различный инструментарий интерпретации способен причислить её к «тому» или «этому» поэтическому лагерю.

     Скажем, вот строка: «Соседкой Сонькой скучно обезумев Смерть-Яга летит...» в том же «Простом стихотворении о часах». «Сеседка Сонька» и «Смерть Яга», это метабола или метафора на основе глубоко авторской ассоциации и личном жизненном опыте? Если последнее, то к ней же мы можно отнести и все перечисленные мною выше «метаболические» группы.
В общем, с метаболами у Фаины, как и в законе, что как дышло – куда повернешь – туда и вышло.
Если же оставить в стороне этот троп, как основополагающий принцип идентификации метареалистической (или «околометареалистической») поэзии, у нас в запасе остаётся ещё одно оружие любых культурных школ и направлений – идеология.

     Некоторые пункты идеологии метареализма выборочно применимы к стихам Фаины Гримберг, а некоторые – антогоничны им. Например:
«Илья Кукулин считает опознавательным приемом метареализма «составление различных мифологий в целостные и одновременно неустойчивые, текучие образы» (из всё те же размышлений в посте Сергея Чупринина).

     Группа «Сварог», «Бог», «Великий Пан», «собиратель жизненной материи» – отец «Маши», подруги автора стиха» объединяет несколько мифологий – славянскую и античную, уравнивая двух их персонажей, через разные качества. Так цитата «умер собиратель жизненной материи/ искавший рыскавший в мирских отходах/ новую дававший сумрачным изношенным измученным людскою/ алчностью предметам выброшенным/ жизнь.../ Железки спутанные странные/ и деревяшки и резинки причитают/ молча и безмолвно тоскуют о его руках.../» говорит о «Машинном отце» как о славянском языческом божестве Свароге, который «творит не словом, не магией в отличие от Велеса, а руками, он создает материальный мир» а ещё «он первейший покровитель ремесел и всех мастеровитых» (Энциклопедия всемирной мифологии «Планета Gods Bay». Славянская мифология. Бог Сварог). Цитата «И дочь приедет навестить его/ в раю который дачная деревня...» может приравнивать его место обитания к дикой природе, в которой властвовал Пан: «Как бог, любивший уединение и свободную природу, Пан не был городским божеством, и только по случайным поводам его почитали памятниками в городах» (http://ru.wikipedia.org/wiki/Пан_(мифология)). Также параллель с Паном может проводится через одну из трактовок его имени: «Он родился с козлиными ногами, длинной бородой и рогами, и тотчас же по рождении стал прыгать и смеяться. Испуганная необычайной наружностью и характером ребенка, мать покинула его, но Гермес, завернув его в заячьи шкуры, отнес его на Олимп и до того развеселил всех богов, а особенно Диониса видом и живостью своего сына, что боги назвали его Паном, так как он доставил всем (греч. πάς, «весь») великую радость» (там же). Таким образом, Фаина подчёркивает особую горечь утраты, как потери того, кто приносил огромную радость окружавшим его людям.

      Но какие мифологии сталкиваются в других группах? Прямые связи часто трудно рассмотреть.
Можно предположить, что в основе метаболы взаимодействие не разных мифологий как разных миров, а просто разных реальностей. В том числе и как разных экзистенциальных реальностей.   Скажем, мир, в котором живёт косуля, наверняка мистичен и экзотичен по своей природе для мира существования человека. Но особенностей ощущения, жизненного опыта разных людей – это тоже разные миры, которые порождают особый контраст, особую «мистическую» глубину.
Сращивание этого отличительного жизненного опта, мироощущения и может представлять собой метаболу. В том числе и в стихах Фаины Гримберг.

     «Метареалисты, при всем различии индивидуальных манер, объединяются глубоким чувством пространства, как непрерывной среды, раскрывающей метафизическую природу вещей: ведь именно через пространство каждая из них граничит с чем-то иным, "перешагивает" себя» (Виртуальная библиотека. Михаил Эпштейн «Что такое метареализм?». - http://www.emory.edu/INTELNET/pm_metarealizm.html).
«Простое стихотворение о часах» пестрит множеством подтверждений этим словам. Например, в этом произвольном фрагменте:
«Еще не догорела темнота
Жизнь мертвецов река без дна
                      и бездна есть она одна
В такой тоскливой тягостно и скучной башне
Твой старый сверстник раскрывает рот
                      закинувши глаза навстречу смерти...
Соседкой Сонькой скучно обезумев Смерть-Яга летит...»
Поэт воспроизводит смыслообразующие связи между разными ситуациями и объектами, расширяет их значение. Так человеческая память низводится до прямой жизни мертвецов. Смерть олицетворяется, превращается из неумолимой силы, что забирает жизнь в убогую недалёкую старуху, заслуживающую презрения. Автор закрепляет этот образ авторском мифе, в стихах «Как хорошо, что не сожгли...» и «Андрей Иванович пришел, приходит…» молвит об этом в интервью мне: «У меня со смертью и говорить не интересно; ведь она всего лишь – школьная учительница, соседка Сонька (не София-мудрость, а именно Сонька!)». И этот авторский миф уже синтезируется с мифами иных фольклорных и авторских текстов.

     «Метабола – это, по сути, словарная статья, микроэнциклопедия культуры, спресованной всеми своими жанрами и уровнями, переводящей себя с языка на язык» (Виртуальная библиотека. Михаил Эпштейн «Что такое метареализм?». - http://www.emory.edu/INTELNET/pm_metarealizm.html)
Иными словами можно сказать, что метабола, это сумма определённых аллюзий или цитат собранных в одном отдельно взятом конкретном художественном приёме. Обратимся к всё тому же «Простому стихотворению о часах»:

«веселый тополь чтец весеннего Корана
                                                    и весенний сладкий хлеб
Любимый тополиный толкователь
          весеннего Корана в замке островерхом
                                        и певучий долгий хлеб...»

     Здесь вступают во взаимосвязь тополь, как фаллический символ из стиха Велимира Хлебникова: «Весеннего Корана/ Веселый богослов,/ Мой тополь спозаранок/ Ждал утренних послов…» и «весенний сладкий хлеб», как пасхальный кулич – ещё один фаллический символ.

     Часто «энциклопедия культуры» Фаины Гримберг выражается в наращивании прочных связей между «повседневной историей» (иногда это «историческая биография» или «историческое повествование» с характерными для них документализмом, особыми фактическими сносками, бытописанием) и мифом, сказкой. И опять же таки цитатность, это один из инструментов такой прочной спайки.

     «Образная база метареализма — история мирового культуры, в её энциклопедических сжатиях и извлечениях. Метареальный образ — это маленькая словарная статья, микроэнциклопедия культуры, спрессованной всеми своими жанрами и уровнями, переводящей себя с языка на язык. Отсюда отсутствие явно выраженного лирического героя, который заменяется суммой видений, геометрическим местом точек зрения, равноудалённых от «я», или, что то же самое, расширяющих его до «сверх-я», состоящего из множества очей» («Топос» (литературно-философский журнал). Проективный словарь философии. Новые понятия и термины. Михаил Эпштейн. http://topos.ru/article/2553).

      Однако лирический герой нередко составляет основу многих стихов Фаины Гримберг. Именно он является залогом передачи эмоции, ощущения, которое автор вкладывает в произведение.
Вместе с тем «сложность» поэзии Фаины не в характерном для метареалистов стремлении выйти за границы человеческого, а в желании укрепится в этих границах, очеловечится ещё больше. Её творчество пытается зафиксировать, задокументировать словесными приборами не трансцендентное (находящееся «во вне», «за границами человеческого»), а наоборот, находящее внутри. Это поэзия не «сверхчеловеческого» (как попытки размыть границу между привычной картиной мира), а «гипер-человеческого»: сверхэмоционального, сверхчувствительного, сверхболевого, сверхпамятного. Все категории человеческого умножатся вдвое, создавая тем самым непривычную глубину и полноту которую мы по привычке сопоставляем (уравниваем) с трансцендентным. Эта «гипер-человечность» поэзии Фаины Гримберг не только душевная, но и телесная (детали внешности персонажей). Порой даже гедонистическая. Отсюда столько вкусовых эффектов, сексуальных и других переживаний, которые нередко маскируются под описательность:

«Сквозь платье, снизу намокшее, прозрачно-летнее пёстрое,
Длинные туго-тонкие девчоночьи ноги видны...
А как она распрямляется! –
косточки тонкие милые.
Слегка запрокинув голову, отбросила чёлку со лба.
Свободной чудесной свежестью дышит, собравшись с силами.
Как легко распрямляется, как тонка и слаба.
Вдоль шеи тоненькой падают
неровно длинные волосы.
Лопатки платьем обтянуты, спина по-детски узка.
Вода на ковёр набрасывает
рак у’шки, гальку и водоросли.
Жилка, жилочка тонкая,
матовый свет виска»
Фаина Гримберг «Анна моет ковёр у берега…»

«Теперь они пируют на холме, как могут.
              Пьют водку и едят печеную картошку;
                      ножом карманным режут хлеб
                                                                          ржаной
                                                на ломти толстые большие...
Нисходит ночь
                            Уходит зной
                                                  степной
Нисходит ночь луны высокой круглой...
Они прозрачную пьют водку из бутылки с длинным горлышком,
            едят картошку круглую печеную,
            облупливают яйца круглые крутые
                            с прозеленью маленькой в желтке...
И души их веселые танцуют налегке,
Танцуют и поют...»
Фаина Гримберг «Археология»

«Лев Николаевич входил с подносом в кабинет;
                  на столике расставил эту благодать:
                  сухарики,
                                  тартинки,
                                                  белый с золотом кофейник,
                                    и чашечки саксонского фарфора,
            и в белом сливочнике сливки кипяченые,
                                            томленые то есть...»
Фаина Гримберг «Пушкин»

      Так категории вкуса, запаха, цвета, чувства, ощущения не развоплощают привычный мир, не расслаиваются чтобы утратить себя для наших сенсорных датчиков, а наоборот становятся главным и основным языком для общения. Они не требуют полиинтерпритации, многозначности. Скорее обращают внимание на свою статичность, постоянность, оформленность.
Особоё внимание Фаина уделяет к воссозданию в своих произведениях лирического музея. Ведь вещи, предметы – верные слуги и спутники памяти, чувств и переживаний:

«Мальчик маленький -
                                        свесилась ножка одна -
                        крохотный детский ботинок -
              чешуйка пластмассы на тёмном шнурке...»
Фаина Гримберг «По лестнице - вверх…»

«Душа согрелась так тепло ответил
                  как варежки мои на батарее в комнате его
                  где за окном кормушка птичья из картона голубого
                                        на балконе зимнем»
Фаина Гримберг «Простое стихотворение о часах»

«Из этих - фотографии -
                                            темных, и светлых, и серых тонов -
                            плавно идет очерчение...
            гармонически чистую нежную шею...
И ворот белой рубашки -
                                              узорная кромка...
                                      и черноту пиджака...
И лицо...
                Светло...
Какой же ты красивый...
                  Русская мужская красота...»
Фаина Гримберг «Пушкин»

     Всё это избавляет поэзию Фаины Гримберг от особой метареалистической патетики в «декларации» и «идеологии» трансцендентного. Ведь если метареализм – это путешествие в «абстрактное бесконечное», то творчество Фаины – это путешествие в «конкретное человеческое». И история, миф, повседневность – три одежды в большом гардеробе для такого путешествия.
Теперь нам остаётся последний инструментарий в выявлении причастности к метареализму. Фаина, отойдите. Возьмите суп с кореньями, сухарики, тартинки, белый с золотом кофейник, и чашечки саксонского фарфора, и в белом сливочнике сливки кипяченые, томленые то есть... Я буду интернетами писать вам всякое. Читайте в письмах мой вопрос, и отвечайте. Вот так:

Певоочередно: вопрос в лоб:
- По итогам литературного процесса восьмидесятых годах вас зачисляли к метареалистам. Как вы к этому отнеслись?
«К МЕТАРЕАЛИСТАМ МЕНЯ ОТНЕС КАК РАЗ МИХАИЛ ЭПШТЕЙН. Я КАК-ТО НЕ ЗАДУМЫВАЛАСЬ НАД ВОПРОСОМ: ЯВЛЯЮСЬ ЛИ Я МЕТАРЕАЛИСТОМ!»

Согласно моему предположению – основа метареализма в творчестве автора его симпатия к русским символистам, из которой и «проростает» метабола. Посему:
- Чувствовали ли вы когда-нибудь как автор симпатию к русским символистам?
«СИМПАТИЮ К СИМВОЛИСТАМ? ЦЕНЮ ИХ. НО НЕ БЛИЗКО...»

- Считаете ли вы, что в ваших стихах присутствует такой художественный троп, как «метабола»? (если «да», то приведите, пожалуйста, цитаты с ней).
«О «МЕТАБОЛЕ» - ЗНАЮ ЭТОТ ТЕРМИН М.Н. ЭПШТЕЙНА, НО НЕ УВЕРЕНА,  ЧТО ПРИСУТСТВУЕТ В МОИХ СТИХАХ!»

Трудно обойтись в этом в этом опросе и без установления родства с метареалистами через ощущения близости их поэзии. Пусть согласно сексистскому принципу это будут женщины:
- Чувствуете ли вы близость к себе как автору близость стихов Ольги Седаковой и Елены Шварц? (если «да», то в чём).
«СТИХИ СЕДАКОВОЙ И ШВАРЦ МНЕ ТАКЖЕ НЕ БЛИЗКИ! НЕ ПОТОМУ ЧТО КТО-ТО ИЗ НАС ТРОИХ «ПЛОХ», А ПРОСТО ИХ ИНТЕРЕСУЕТ ТО, ЧТО НЕ ИНТЕРЕСУЕТ МЕНЯ! В ЧАСТНОСТИ, СЕДАКОВУ – ХРИСТИАНСТВО, КАТОЛИЦИЗМ В СТИЛЕ КЛОДЕЛЯ; ШВАРЦ -  ТОЧНО ПЕРЕДАННЫЙ В ЕЕ СТИХАХ ХАРАКТЕР БОГЕМНОЙ ЖЕНЩИНЫ...»

(Ответы предоставленные Фаиной Гримберг взяты из моей частной переписки с ней)

Остаётся только допечатать последнее:
Конечно, Фаина Гримберг не метареалист. Но на основе определённых художественных конструкций в её стихах, которые мы принимаем, как форму метаболы можно сказать, что она относится к авторам пограничных с метареализмом поэтическими практиками.
Вот так взят последний бастион. Я отхекиваясь снимаю шлем и латы. Кладу рядом меч и щит. Ко мне бегут юные девы с кубком красного вина. И в рот кладут. Ко рту несут на лёгких плодоножках полезные хорошие с деревьев. Ягоды. И вот Фаина Леонтьевна пришла, приходит, как будто свет рассвета и луны... Одетая в мои одежды… Сегодня одеваю на неё другие имена, другие посвящения набрасываю на плечё, другие образы, другие представления мои о ней. И вот уже мы все с горы идём. А мы с Фаиной Леонтьевной вдвоём идём. По очереди на руках метаболу несём. Тропинки солнечные выбираем. Закутываем и на солнышке несём, и чистым полотенцем вытираем.

К списку номеров журнала «АЛЬТЕРНАЦИЯ» | К содержанию номера