АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Безрук

Баба Настя. Рассказ

Утром баба Настя, поддавшись в конце концов на уговоры внуков, взяла небольшое плетёное лукошко и отправилась в лес по малину. Встала рано-раненько. Раньше, чем обычно вставала. Не стала никого будить – и так все знают, вчера вечером все уши прожужжали: «Сходи за малиной, ба, сходи!» В прошлом году чуть пора пришла, она и по грибы, и по ягоды в лес в охотку, а в нынешнем будто пошептал кто – чувствует, слаба стала, за три километра невмоготу идти. Но внукам уступила, согласилась.  Да и варенье не помешало бы из малины закрыть: зимой и при простудах ничего нет лучше малинового варенья – и жар сгонит, и душу ублажит.


Поднялась – вторые петухи не перекликались. Под кофту поддела жилетку – по утрам прохладно стало. Осень ранняя, к концу августа многие деревья позолотила. Рассвет ещё не брезжил, но на востоке посерело. На озере видно, как клубится туман. На трассе – ни души. Бояться нечего, что пролетит неуслышанным городской лихач. Дорога на Суйсарь единственная, а молодёжь ныне беспечная: вырвется на асфальт и давай жарить на всю. Поэтому баба Настя, хоть и была в молодости отчаянная бабёнка, теперь по трассе ходит с опаской, всё больше по обочине – лихачи пугают. Но сейчас спокойно и тихо. При такой тишине малейший звук слышно за версту даже таким подглуховатым, как она. Дышится легко и приятно. Эх, с сожалением думает баба Настя, кончились для неё славные деньки, когда она без одышки могла пройти и пять, и десять километров.


Вскоре на горизонте показалась широкая сплошная чёрная лента леса. Трасса вьётся перед ней беспокойно, затем остро врезается в самое чрево и исчезает. Там, баба Настя знает, её плотно обступят седые осины и вековечные сосны, нависнут над нею разлапистые ели и длинноветкие дубы, там она свернёт незримой, только ей одной известной тропой среди густых кустарников и дойдёт аж до малинника, затаённо млеющего в глубине чащи на радость ежу и белке, сороке да воробью. Сама баба Настя наткнулась на малинник случайно. В прошлом году. Собирала грибы. Место неприметное, но малины тогда было хоть пруд пруди. Набрала полное лукошко, и хотя не раз потом наведывалась в обильное урочище, никому о нём не рассказывала. Не из зависти, а просто «Как вам объяснить? Ну, сходишь с дороги и через лесочек идёшь, идёшь, пока не уткнёшься...» «А!» – отмахивались от неё тогда, понимая, что по таким ориентирам вряд ли до первого дуба доберёшься, не то что до малинника. Самые упорные, однако, не отставали от бабы Насти, напрашивались настойчиво: своди да своди, предвкушая богатую добычу. Но баба Настя отнекивалась: «Да как я тебя свожу? Вот буду идти, ступай со мной». Но так и не шла по уговору – всегда что-то мешало. А вот когда свободна, ходить собирать кого, скликать, большого желания не было, шла сама и снова возвращалась с полными лукошками.  Дорогу находила всякий раз не задумываясь, по наитию. Поэтому и объяснить толком не могла – как объяснишь то, что сама едва уясняешь? Вот и сейчас шла себе, шла, и как толкнуло что – повернуть надо здесь! Повернула. И правда, продвинулась шагов на десять – знакомая сосёнка, у неё одной такой низковатый корёженный сук, какого ни у кого нет, – как его опишешь? Она даже не догадывалась, на что он может походить: горб не горб, нос не нос – что за хреновина? А вот и малинник. Пышнее, чем в прошлом году. Ему тут раздолье – поляна обширная, света вдосталь, ветра совсем нет, от ягод так и рябит в глазах. Баба Настя на радостях тут же набросилась на них. Высокие кусты – почти с бабы Насти рост – чуть ли не полностью скрыли её. Рвать легко: поднимешь лапу листа – четыре, пять, а то и пригоршня ягод. Какие алые, какие красные, но немало и крупных, налитых, почти фиолетовых – в руках мнутся, во рту тают. Баба Настя – любительница сладкого – смакует с удовольствием, но и о любимых внучатах не забывает, лукошко понемногу наполняет.


Тут – шорох. Баба Настя застыла – ни жива, ни мертва. И как молнией поразило её: да она ведь одна-одинёшенька, может быть, во всём лесу. Хорошо, коли добрая душа, а если нечисть какая? Замерла, не шелохнётся. Вот опять зашевелилось и, надо полагать, неподалёку, так как слышно явно, отчётливо. И шорох не простой, а ещё как будто причмокивание.


Баба Настя дыхнуть не смеет, не то что голос подать. Кажется, тяжёлый стук её сердца по всей поляне раздаётся. Закружилось в голове, завертелось, будто в вихре: «Уходить надо. Уйти немедленно!» Попятилась, стараясь ступать тихо, мягко, чтобы не дай Бог не выдать себя, не выказать. Ступит два шага, закаменеет, прислушается: только сердце своё лихорадочное слышит. Уж и посмеяться над собой готова: правда ли почудилось бабе старой? Но страх не гнала – нельзя расслабляться. «Дура, дура, - кольнёт себя с досадой, – нет бы кого с собой прихватить, не так страшно было бы, лес ведь...» – и дальше двинется. Но вот и конец поляны, кусты малины почти вышли, до леса рукой подать. Но что это? Теперь такой же шорох впереди! Растерялась баба Настя совсем – куда идти? Струхнула, потянулась влево. Сперва медленно, потом быстрее, с трудом приглушая собственные шаги, и вдруг едва не налетела на... медведя. «Боже мой! – оборвалось всё внутри у бабы Насти. – Господь всемогущий!» Побледнела как смерть. Чувствует – кровь в жилах стынет, леденеет. Медведь тоже на неё уставился, не поймёт: что за зверь такой диковинный в его малинник забрался – не боится ничего? Склонил набок лохматую голову, заурчал утробно. Но тихо, незлобно. Баба Настя рот боится открыть. Медведь снова заурчал. Миролюбиво будто. Баба Настя осмелела, хотя глядела на него ещё с опаской. Вспомнилось, как в прошлом году в лесу пропала бабёнка. Нашли весной. Полузагрызанную. Поняли – медведя работа: отгрыз немного, остальное припрятал, схоронил. Наткнулись случайно. Мелькнула под валежником синяя сумка, чуть в стороне обнаружилась вязаная шапочка, неподалёку – ботики, рука...


– Но ты ведь не такой, – собралась баба Настя с духом, – не такой, вижу... – Что говорить? – Был бы другим, сразу бы накинулся, али нет? А так вот сидишь, не двигаешься, не бросаешься.


Говорит, а сама думает: «Боже, дай силы, дай силы...»


– Я сразу поняла, как увидела тебя, – продолжала, так как чувствовала – нельзя молчать, да и при голосе вроде не так страшно. – Ты ведь не такой, как другие. А добрый, славный, хороший. Ты ведь не тронешь меня, правда?


Медведь повернул голову на другую сторону, снова слабо заурчал.


– Вот и ладно, а то я бы невзлюбила тебя. Я ведь знаешь какая? Если не полюблю кого, хоть ковром персидским у ног стелись!


Сказала и осеклась. Не перегнула ли? Он-то хоть и зверь, а людские эмоции, чай, тоже понимает. Не понравится что-нибудь, что делать? Бежать? А вдруг вдогонку кинется? Потихоньку отступать – не разозлит ли? Но сдвинулась с места, стала отходить. И только ступила пару шагов, медведь грузно поднялся и вперевалку направился к ней. Баба Настя остановилась, зашептала быстро: «Боже, боже, помоги, Господи!» Но медведь не накинулся на неё, приблизился неторопливо, вытянул нос к её ботинкам, понюхал их. Баба Настя от страха глаза закрыла и продолжает лепетать: «Боже милостивый, Боже милостивый...» Медведь обошёл её, внимательно осматривая и смачно обнюхивая со всех сторон. Не зная, как себя успокоить, баба Настя запела. Поначалу тихо, потом громче, громче, чтобы и медведь услышал:


 


Баю бай-бай, медведь детка, - баю бай-бай.


Косолапый да мохнатый бай-бай.


 


В молодости задорная и бойкая девка, любительница всяческих деревенских посиделок, она и теперь не уступала никому ни по голосу, ни по мелодичности. От различных приглашений на свадьбы или проводы отбоя не было. Она всегда начинала, после неё подхватывали. Знала, казалось, несчётное количество известных песен, как народных, так и современных, шлягерных. К сожалению, в небольшом Лехнаволоке, да и во всём Заозёрье свадьбы стали столь редки, что баба Настя просто изнывала от скуки. Она не была лежебокой, не грелась на завалинке в лучах ласкового солнца. Целый божий день крутилась по хозяйству и нянчила внуков, однако по-настоящему отходила душой только в песне или пляске. Вот этого-то и не хватало. И если в молодости не пропускала ни одной посиделки, ни одной спевочки, ни одного вечера танцев в клубе, то теперь лишь с болью в сердце вспоминала те сладкие вечёрки, те незабываемые денёчки, когда, как говорится, «и душа вразнос». Она вся, казалось, была пронизана музыкой. Кормила тёлку – пела, копалась на грядках – пела, шла в магазин – мурлыкала про себя что-то, не замечая никого и ничего вокруг. Прорывало её часто под хмельком. Тут к ней не подходи – не остановишь. Зальётся во весь свой чистый голос и через деревню пройдёт, аки пава, с песней, не постесняется. А чего ей стесняться? Никому зла не делала, никого не обидела, а что песни любит громко петь, не обессудьте: тихие песни поют на кладбищах. Она же поёт для живых, для тех, кто не умер, да и для себя, в конце концов. И остановить её невозможно, потому что музыка для неё не просто развлечение, а, можно сказать, внутреннее состояние души. Но сегодня другой случай. Сегодня она поёт, чтобы выжить.


 


Батя мёд ушел искати, – баю бай-бай,


Мама ягоды сбирати, бай-бай.


 


Медведь заслушался будто, поднял голову, посмотрел на её рот. Баба Настя открыла сначала один глаз, потом второй: не накинулся ли на неё косолапый? Вроде нет. Видно, помогает песня-то. Затянула посмелее:


 


Батя тащит соты-мёды, бай-бай,


Мама ягодок лукошко, бай-бай.


Кто оленюшке, кто медведюшке, – баю бай-бай…


 


Как закружилась потом, словно в танце, притоптывая, не помнит баба Настя. Как выбралась из чащи, как дорогу на трассу нашла... Не верила, что осталась жива, что медведь не разодрал её, не помял. Помнит, как вновь и вновь начинала медвежью колыбельную, как пела нежно, с придыханием, чтобы умилостивить зверя. Как с ребёнком с ним баюкала и всё оглядывалась, уходя, оглядывалась: не тянется ли за ней, не гонится ли... Не верилось, что медведь потерял к ней интерес, развернулся и не спеша побрёл обратно в малинник, затерялся в густых зарослях. Жара ли была тому причиной или насыщенная утроба его – неизвестно. Только когда опомнилась баба Настя, почувствовала, как отяжелели колени, осела и просидела не передать сколько времени. И казалось – родилась заново. А дома, едва переступив порог, сказала дочке: «Налей, родная, водки. За рождение второе моё». Татьяна изумилась: «Что вы, мама?»  «Даже не спрашивай, не спрашивай, дочка», – залпом влила в себя первые полста. И смеялась и плакала, смеялась и плакала во хмелю, рассказывая про забавное приключение. Потом к соседке, давней подруге бабе Кате пошла и у неё добавила. После этого всё стало казаться каким-то смешным и нелепым: как она на медведя наткнулась, как испугалась и как песни ему пела то весёлые, то колыбельные, будто пыталась околдовать. А потом по улице шла и пела на всю округу:


 


Помню я ещё молодушкой была,


Наша армия в поход куда-то шла... –


 

веселя скучающую на автобусной остановке молодёжь.

К списку номеров журнала «Северо-Муйские огни» | К содержанию номера