АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ирина Валерина

Яблони божьей паданец. Стихотворения

 

ПЛОТНИК

 

В детстве, бывало, приходишь к плотнику. 
Ты – сосуд, 
не греха пока ещё; комочком ёжишься.
А он улыбается: 
– Здравствуй-здравствуй. 
Ты снова тут?
Всё никак не привыкнешь к непрочной кожице?
И мурлычет негромко себе под нос,
обтёсывая кору с отжившего человека.
Человек был щедрый – липовый медонос
и прожил без малого три четверти века.
На вопрос «зачем» отмахнётся ласково: 
– Молчи. Смотри. 
Вот человек-дерево –
у него есть корни и ветки.
Ветки – дети его, 
а корни – предки,
но самую суть я надёжно спрятал внутри,
и тело хранило её, покуда не стало ветхим.
Сидишь, поджав ноги, думаешь. 
Потреплет по волосам:
– Веришь, многое я не сразу понял и сам,
не огорчайся, ещё дозреешь, пока же – слушай.
Погружает чуткие пальцы – ну, кто у нас там? –
и принимает душу.

 

ГЛАГОЛ

 

На сиром пальто не хватает пуговиц –
и пальцы не те, и глаза повыцвели.
Иные приличней оденут пугало.
Но если ты видишь небесных рыцарей,
которые свет, что не всякий выдержит,
и если в руках твоих мир поместится,
то что тебе город, как вечный жид,
идущий навстречу самаррской сверстнице?

За облачным краем горит заря –
закат затянулся, закат зовёт.
А люди безглазые говорят,
что к ветру.
Ты таешь, как в чае мёд.
Прозрачными пальцами сделав знак
молчания – ужасу вопреки,
мне шепчешь чуть слышно: «Последний шаг
похож на начало большой реки,
стремящейся к морю.
Куда б ни шёл,
тебя не обманет твоя вода.
Не бойся. 
Запомни: жизнь есть глагол –
и, значит, не кончится никогда».

 

ЯБЛОНИ  БОЖЬЕЙ  ПАДАНЕЦ

 

Недотыкомка, яблони божьей паданец,
дрань, рванина в косматой шубице –
и вот что мне в нём, пусть и ладаном
пахнет рубище?
Но в глаза его не смотреть нельзя,
а в глазах его – край и неба синь,
на плече его задремал сизяк,
и звенят «динь-динь»
колокольцы там, где прозрачен свет,
где просвет прорвался сквозь хлябь и хмарь.
Скромен дар его – фантик от конфет
да ржаной сухарь,
но слова мои комом горло рвут,
и опять убога я, немудра.
Я прошу его: «Оставайся тут...».
Улыбнулся, и: «Нет. Пора».

 

И широких крыльев его размах
заслонил полнеба и ветром стал.
...И опять ни весточки, ни письма.
Пустота-а-а...

 

***

И ясень в дедовом дворе,
и муравейник суетливый,
и паданцы под старой сливой,
и август в дождевом ведре,
настоянный на спелых звёздах;
и липовый тягучий воздух;
и колосок незрелой ржи,
засушенный в пространствах книги;
и подкрыльцовые ежи –
несуетливы, темнолики;
и песни, свитые дроздом,
и яблоневый сад, 
и дом,
и полумрак пустых сеней,
и страх, 
и бег густых теней, 
и взгляд взыскательный с икон,
и вздох лампадного огня –

 

всего лишь миг, минутный сон
того, кто сроду отрешён,
того, кто выдумал меня
на склоне дня...

 

ЕЩЁ  НЕ…

 

Ещё не стынь, ещё тепло и сухо,
ещё прозрачна синь и глубока,
но дребезжит озлобленная муха,
открыв краеугольность потолка.
Ещё сады щедры на многоцветье,
ещё не сняты сочные плоды,
но над землёй отца

разносит ветер
не семена, а горький белый дым.
Ещё нет охры, золота и меди,
ещё не беспределен в парке звук,
но непокойно кружат в танце ведьмы,
одевшись в тополиную листву.
Ещё не боль принявших пораженье,
ещё не страх увидевших черту,
но субъективно близок возраст тени,
умеющий молчать начистоту.

 

ИСТИННОЕ

 

Немногое, что истинно – твоё,
но этого немногого довольно,
чтоб свет был светом... 
Тонкое литьё ограды парка, 
запах влажной хвои,
дорожки, занесённые песком,
и жёлуди, набрякшие томленьем;
кот, дышащий пушистым животом;
скамеечные волглые колени;
прописанные бледно облака,
прозрачный холодок седьмого неба;
и четвертинка мятого листка,
и буквами удержанная небыль;
и «сад камней», 
и бледно-жёлтый мох,
и вечер, наливающийся синью;
и сын, в глазах которого ты – бог,
верней, богиня.

 

 

НАБЕЛО

 

То ли кризис среднего всеми лапами
наступил на маленькую меня,
посчитав огрызком особо лакомым,
то ли это время пришло менять
дашь на дашь по курсу большой усталости, –
но прижал к земле атмосферный столб.
По утрам зеркалится взгляд безжалостный
и встает ошую двугорбый долг.
«Запасайся, – шепчет, – водой терпения,
впереди нелёгкие времена».
Одесную – пусто. Кокетство с теменью
может даже ангела доконать.
Но, надев пальто, нацепив улыбку,
принимаю правила общежи...
Житие моё, как обычно, зыбко,
пролетаю цели и этажи.
И летит мне вслед остроклювой птицей
тень от авторучки/пера/стило,
чтобы сделать буквой, вживить в страницу:
навсегда, бестрепетно, набело.

 

ЕСЛИ

 

Если долго стоять у могилы брата,
то с гранита тусклого сходят даты,
и портрет, давно не хранящий сути,
обретает едкий характер ртути –
вот черты плывут с дождевой водою,
обнажая главное. 
Подо мною –
как черта, что держит метаний сумму –
глинозёмный слой, благодатный гумус,
где лежат без жизни сухие зёрна.
Можно верить в то, что от века спорно:
в беспримерный суд, в воскресенье плоти,
но меня сомнение вновь приводит
на сыпучий край безразличной ямы.
На ладонях почвы – бугры да шрамы,
что таят эпохи ещё до homo.
Среди них и горе моё фантомно,
и сама я – тень. 
Да простится тени,
что ведут не к свету её ступени.
День ещё один  не пройдён, так прожит.
Вязнет в глине мысль, и сегодня ноша
тяжела, как тёмное время суток,
но люблю без веры,  вразрез рассудку,
и держусь за память, за тень возврата,
за пригоршню праха с могилы брата. 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера