АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Галина Ицкович

Дорожное. Стихотворения

Дорожное


 


Путешествую даже в дни неподвижности,


Из больничной повинности,


Из любовной подвешенности,


Даже если глажена против шерсти я,


Даже если не двигаюсь – путешествую.


Пусть весь год состоял из зимы и осени,


Пусть невесел дом и счета неплачены –


Путешествую! – в ожиданье просини,


B отрицанье проседи, не иначе.


 


Даже будет  карета давно заложена –


В смысле, за долги все равно что продана –


Я найду рыдван, что-нибудь поплоше,


И на заднем сидении, в бездорожье –


Спутешествую в глушь – за бугор – на родину


Мимо злобствующих таможенников,


Hикуда не едущих бюрократов.


Спутешествую. Мне положено


Путешествовать, чтоб потом обратно


Пробираться надмирными коридорами


И таращиться в навигатор,


Cпорить с болью, считать снотворное...


Это кажется сумасшествием?


Я живу, пока путешествую.


Я живу пока, путешествую – непонятно?


Еще не знает себя


Сезон проходит на побережье.


Две полоски купальника – всей одежды.


С утра пылит по тропинке вниз.


Здесь почти совершенно. Такой каприз –


лежать до заката. Уходит с солнцем.


Полотенце, две фруктины, томик толстый.


Всегда одна, и мальчишки, маясь, издалека изучают абрис


полупрозрачный и нос серьезный. Они прозвали ее pomposa*.


Вздымает песок вдоль всего залива.


Скрежещут во рту виноград и слива.


Она проводит на побережье сезон, но всегда ей хочется куда-то еще.


Почернела так, что ее не узнать, но она не верит совсем в зеркала,


и, когда под водой проплывает рыба,


она думает, что глядит на себя.


 


*( итал.) – высокомерная


 


Поиски древней Греции


 


В царстве кожи и меха обыщешься древней Эллады.


Поезжай лучше к туркам, в страну бесконечного чая,


Где из Греции специи жар добавляют в прохладу,


Где обычаи пряны, где странных людей привечают.


 


Поскреби-ка страну, я уверена – не пожалеешь.


За две тысячи с лишком несчетно песчинок налипло.


Отслоив Капыкыры, находишь следы Гераклеи,


А гора Улудаг отделяет тебя от Олимпа.


 


Здесь заварено небо покрепче, руины как ранки,


Пятипалая Латмос дымится перченою пищей,


А глаза у турчанок сверкают нездешней огранкой


(У гречанок, я думаю, вряд ли такие отыщешь).


 


Местным жителям древняя Греция – просто соседка,


Синекрылая бабочка, в сон погруженная томный:


Именами богов называют лавчонки нередко


И приезжих ведут поздороваться с Эндимионом.


 


По душе их базары и фески, торговля и споры,


Пьяный дух порто-франко мне, дочке Эвксинского Понта.


– Эге-гей! – окликаю фелуки Эгейского моря.


– Эге-гей! – откликается Черное за горизонтом.


 


Из Эфеса в Измир, и – лети в отдаленные горы


Самолетом "Пегаса", а дальше – возница небыстрый


Черно-желтого вэна отеля с капризным мотором


Каппадокии сонные соты наполнит туристом.


 


До сих пор с полководцем блуждаю, с философом спорю,


Высыпаю, приехав, смешные, в песке, безделушки.


–Эге-гей! – засыпая, шепчу я Эгейскому морю.


–Эге-гей! – откликается Черное из-под подушки…


 


На озере


 


Если думать об озере, это должно быть нечто,


Вроде глаза, распахивающегося в бесконечность.


Если думать об образе – нету страшнее шага,


Чем в неизвестность озерной покорной влаги.


Погружаясь в образ, ступаю смело


В озера вздрагивающее тело,


Что покуда живо. Приходят на водопой


Люди и звери, открытые чуду.


И где-то, счастлив своей судьбой,


Шагает по кромочке golden boy –


Мальчишка, осваивающий воду.


 


По выходным, на набережной


 


Битые-перебитые, встрепанные, негордые


дети сидят на пристани


и наблюдают пристально


за прибытием теплохода.


Раскрашенного, большого.


Ежевоскресное шоу.


 


Наглые, злые, бывалые городские птицы


сами себя прокормят.


ЧтО им зерна да хлебные корки.


Накрошили бы лучше пиццы.


Больше не верят в приманки:


врали, бывало, столько им.


 


Неожиданно мягкие, теплые


губы матери-наркоманки.


 


Реинкарнация дома на картинке неизвестной девочки


 


Кариес коричневого кирпича суров и коряв.


Дом поглощает девочку, за квадратом квадрат,


Вместе с бонсаевой кадкой.


Замурована в клаустрофобии кладке,


Затемняет коричневым окна – чей-то тюремный кошмар.


Коричневой курицы перья


Проредили наперника эпителий.


Что топорщится под подушкой – Библия? Коран?


 


Никакой надежды отбелить этот дом.


Очень хочется пенья, печенья в сахарной пудре, ветра.


Разверните младенца - впустите нездешний свет,


Или книгу раскройте, или звук извлеките из струн.


У девочки – коричневый, мучимый ум.


Дайте девочке шанс забыть о том,


Что случилось в доме, нащупать стоп-кран...


 


Тяжелее, однако, быть домом,


Безвыходным воем, адом


Девочек, населяющих тридцать квартир, изо всех углов


Их вежливо выпускать по утрам


И ни разу


 


Не поддаться соблазну


Выгнать пинком.


 


 


Город и его обитатели


 


***


В арабском Бруклине в час намаза,


В хасидском Бруклине в ночь субботы


Ничуть не кажется мне опасным


Бродить невиннейшим пешеходом.


В тревожном, сумрачном, грязноватом


Карибском Бруклине колют шины,


Под ребра вкалываются взгляды,


Коптят козлятину, горбя спины.


В латинском Бруклине среди сора


Шуршат штанами по тротуару.


Кастет и нож – диалог веселый,


И редкий мачо здесь встретит старость.


Прорежут днище районы-рифы?


Пойду мостом, до меня воспетым.


Над головою порхают рифмы,


Парят, зависнув, над парапетом.


 


Подоконник


 


Розовая восковая пена,


Старое словечко "вполнакала",


Ханука и глянцевые стены


Узкого хрустального бокала


(Кажется, зовут такие "флейта"?),


По спине скользит озноба нега.


Город мой не помнит запах лета,


Но никак не разрешится снегом.


Достаются клетчатые пледы,


И продленным чудом льется в вены


Праздник нескончаемого света,


Три глотка закатного глинтвейна.


 


***


Потоп в мастерской! Художник – Ной:


спасает, подсаживает,


картине отчаянно машет рукой,


подзывает. Голос его разворачивается –


рулон цветной бумаги.


Он раскачивает полотно, как младенца –


наряженного, раскрашенного.


Осторожней, уронишь


в поток – многоцветней осеннего пейзажа,


напитаешь влагой


триста первую песню о смерти,


размажешь


бытовые сценки, пейзажи, лица.


Краски смешиваются по-новому, льются,


текут новоообразованной рекой


по скромной его мастерской


на четвертом без лифта.


 


Собирание и разбрасывание камней


 


Камненосители узнают друг друга.


И как-то мне подарили камень в форме сердца.


Только со мной бывают такие вещи.


Только ко мне на улице подходят незнакомцы


и вкладывают камень в руку, говоря: "Ты сама все знаешь".


А в другой раз я вошла в незнакомом городе


в восточную лавку,


и женщина, поднимаясь со скрипучего стула,


сказала: "А, наконец-то".


Она вложила мне в руку нечто


перламутровое со словами: "Сама решишь, что с этим делать".


Я не знаю, что с этим делать.


У меня полно своих камней.


У меня полно сердец за пазухой.


Я отказываюсь понимать, спасать, переносить чужую тяжесть.


Сколько можно закрывать чужие амбразуры.


Вы ошиблись номером.


Не все дырки в плотинах – размера моего пальца,


да и все ли надо затыкать, если вода неостановима?


Это не для меня.


Вы ошиблись во мне. Ты ошибся.


Я ненавижу порой всю коллекцию.


Каирнову кучу. Каинову печатку.


Каменную крошку.


Отказываюсь светить отраженным светом.


Отказываюсь обдирать ладони чьей-то болью.


...Потом мне, по счастью, становится стыдно.


Я набиваю карман камнями


и отправляюсь разбрасывать,


чтоб расчистить место новым камням.


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 


 

К списку номеров журнала «ВИТРАЖИ» | К содержанию номера