АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Мария Маркова

Нет, ничего не стоит забывать. Стихотворения

* * *
Когда во мне останется немного,
лишь на зубок и жажду утолить,
не разрешай меня руками трогать –
так больно, больно – ни ключицу слога,
ни нежный хрящик хрупкого предлога –
о, я хочу ещё чуть-чуть пожить…

Ты прячь меня куда-нибудь, ревнуя, –
в себя, в слова, в неведомую речь.
В песок речной, тяжёлый, в глушь лесную –  
мою тоску болезную, сквозную,
пока её за пальчик не куснули, –
и осторожно с ней, не искалечь.

Я так боюсь закончиться когда-то,
как будто птица пела мне о том
в густых ветвях сиреневого сада,
о временах печали и распада,
о том, что никого не будет рядом
со мною – ни сегодня, ни потом.

В листве прозрачной, в ворохе лиловом
мне голос был, как горькая вода,
и я боюсь, что маленькое слово
лишится хлеба, имени и крова
и в нём не будет ничего живого
и тёплого не будет никогда.



* * *
Нет никого вокруг. Такая тишь,
что время умирать, и ты – молчишь.
Растёт трава на языке обратно.
Под веком жар утраченного дня,
и ловчий смотрит жадно на меня
и думает о чём-то непонятном.

Я закрываю спящему глаза,
и сон его, как звонкая оса,
мне не даётся, жалуется, жалит.
Есть повод пить, и плакать ни о чём,
и прижиматься маленьким плечом
к чужому телу в поисках печали.

Полынью пахнет, и цветёт тимьян
из тёплых впадин, косточек и ран,
из темноты, из розовой землицы.
Внутри меня – подземная вода
песчаные смывает города
и руслом вены медленно струится.

Так время в нас томится и гудит,
и под ладонью в глубине груди
шевелится, незримое, живое.
Молчи, молчи, – и в этом что-то есть.
Слова теряют мёртвый скорбный вес
и шелестят листвой над головою.



* * *  
Смотри не печалься, смотри не грусти,
я буду писать тебе письма простые,
что лошади – белые, книги – пустые,
трава – золотая, и после шести
домой возвращается лесом чудак,
и под ноги смотрит, и смотрит на небо,
где ангел питается розовым хлебом
последнего солнца, и огненный злак
растёт из песка бирюзового. Ты
читай мои письма и думай о малом,
ничтожном и славном, что с ветки упало
зелёное яблоко лета в кусты
смородины красной, что кто-то поёт,
и ходит по саду в прозрачном хитоне,
и держит то яблоко в нежной ладони,
и кислую корочку долго жуёт.
Смотри не печалься, не надо, здесь нет
ни полого слова, ни пресного звука.
Есть сон золотой и сладчайшая мука,
слепой мотылёк, прилетевший на свет.




* * *
Приветствую тебя, моя болезнь,
вином и хлебом, скромною постелью.
Внутри меня растёт дремотный лес.
Там древние конические ели
поддерживают синий небосвод
и птичий дух о смерти нам поёт.

Зови меня по имени нежней,
чем звали раньше. Имя – уязвимо.
Над ним летает бледный призрак дней
и накрывает крыльями своими
и тлеющий очаг, и спящий дом,
и женщину с тревожным мягким ртом.

Гадая по руке, смотри в лицо,
и думай обо мне, и мысли бойся.
Звенит любовь стеклянным бубенцом
и распускает в полумраке косы.
Я падаю, и смерти нет конца.
Есть только лес от самого крыльца.

В нём можно заблудиться навсегда
и в тишине, томительной и краткой,
услышать, как колеблется вода
в глубоком русле, в той песчаной складке,
что тянется от гибельных болот
и бремя утоления несёт.

Теперь я знаю, что тебе сказать,
когда слова от жажды прорастают
и кто-то смотрит пристально в глаза.
Вот жизнь моя, короткая, простая, –
как на ладони, – линию веди
и слушай, как шумит в моей груди.

Не надо слов, не надо больше слов.
Пустую речь, как змея, ветер носит.
По лесу ходит мудрый птицелов
и рассыпает меленькое просо.
А я болезнь, мой невесомый груз,
стеклянный, хрупкий, выронить боюсь.



* * *  
Ничего, что у времени нет лица.
Есть вода, бегущая под землёй,
где в сосновых лодках лежат тельца
в тесноте прохладной и тьме льняной.

Там и место пусто, и несть числа
червецам безглазым и голосам.
Смерть ведёт заблудшую, как посла
государства мёртвого, по лесам.

(Ты держи меня за руку, ты держи.
Ты шепчи мне на ухо ни о чём.
Пусть земля под ногами живых дрожит.
Горячо от слов твоих, горячо.)

А душа заблудшая гребешком
тешит волос беленький и поёт.
Смерть умерших потчует молоком
и вином подземных холодных вод.

У кого ни спросишь, одна тропа
до реки. У берега – мгла густа.
Там касается ангел перстами лба
и целует ласковый бес в уста.

Так темно вокруг, не видать ни зги
(ты держи меня крепко, не отпускай).
Души строят из тонких тростинок скит,
роют норы в сыпучих речных песках,

чтобы там жилось, чтобы там спалось,
чтобы ангел над тесным мирком кружил,
чтобы бес ходил по домам, как гость.

(Но держи меня крепко, держи, держи…)



* * *
Мой детский возраст. Я в траве стою
в цветастом сарафане со слезами
(вот-вот прольются) – это на краю
и памяти, и рая, где не нами,
а тенью бледной тянется поток
воспоминаний вымученных, сладких.
Вот яблоко зелёное у ног.
А я играю с этой тенью в прятки
и яблоко не трогаю рукой.
Смотрю сквозь пальцы, ничего не вижу
и плачу, оттого что мир – другой.
А этот – детский. Там была я ниже.
Деревья же стояли как стена
и закрывали всё, что так пугало.
Но я не помню… вот моя вина.
Не спрятала в себе, не удержала,
а выронила где-то по пути
и вот ищу в траве, переживая,
и (слёзы, слёзы) не могу найти
ни яблока, ни памяти, ни рая.


* * *

                    Нет ли тут какого знака,
                    указующего, где
                    можно мне остановиться
                    (вот бы, хоть одним глазком…),
                    и ловить лимонниц бледных,  
                    тонкокрылых в лебеде,
                    и питаться жёлтым мёдом,
                    тёплым хлебом, молоком…
………………………………………………
Всё пишется в мучительной тоске,
что мне не хватит слов, но тем дороже
вот этот слог, что, право, невозможен,
гнездящийся на чутком языке.

Когда-нибудь я вынесу свой ад,
как яблоко в ладони, для забавы,
для публики и преходящей славы.
Пусть поиграют и вернут назад.

Нет ничего, что стоит забывать.
Есть только то, что надо помнить вечно,
что можно нежной девочкой беспечной
ловить лимонниц и играть в слова,

играть в слова без страха, что строка
не в ту упала землю, что – бесплодна,
что прорастёт сквозь воздух жаркий, плотный
вторая Лета, сонная река,

что дух прозрачный плачет под водой,
что снег пойдёт, невиданный доселе,
и хрупнет голос тонкой льдинкой в теле,
скорлупкой лёгкой, высохшей, пустой.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера