АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерия Олюнина

Реконструкция подвига. Сергей Арутюнов «Апостасис»

«Апостасис» - девятая поэтическая книга Сергея Арутюнова, вышедшая из-под его пера, стилоса, дворового перочинного ножа и самозарядного пистолета. Последний мог бы заменить на ружье необычайной силы «фильд №1», которое изобрел герой рассказа Александра Беляева «Охота на Большую Медведицу». Как и у Фильда у него есть завистники и враги. Только Фильд стреляет в безлюдной местности, на берегу океана,  и тут же обливаясь кровью, падает. Сраженный своей же пулей-спутником, которая за минуту облетает весь мир. Арутюнов также   ежедневно стреляет по врагам в виртуальности, точнее, в своей  первой реальности, и эффект тот же. Падает, встает и продолжает  до бесконечности.

 

Итак, «Апостасис». Книга, где Арутюнов, живущий в смутном аду бытовухи и офиса, вновь и вновь стремится к поступку, к деянию.  В название книги легло  отступничество после принятия таинства. Для Арутюнова на самом деле  здесь важен дохристианский термин, означающий исступление, выход из круга. На обложке  разъярённый Минотавр - рисунок критский, подлинный, 5-6 в. до н.э., обработанный дизайнером - исступает из огненного круга. Это символ невыносимого страдания и попытки прорыва из ограниченности бытия.

Когда-то трусом считался тот, кто оставался сидеть на своей земле, у кого не было тяги к приключениям, к добыче,  к дороге. Шпенглер так и пишет о героях прошлого: «Это было яркое стремление к поступкам, которые мы себе сегодня попросту не можем представить, к радостной битве, к героической смерти». Читая его стихи, кажется, что автор до сих пор не прошел свою инициацию. Как говорят сегодня, гештальт не закрыт. Не смотря на то, что поэт много раз в жизни брал оружие, подрывался, и сделал то, что должен был сделать мужчина – построил дом,  родил сына. Пожалуй, ему героическая смерть не так нужна, как героически прожитый каждый день. О себе говорит: « Силой воображения загерметизированный в капсуле грезит о мире. Ему кажется, что он воюет с бандитами, носится за ними по горам, покупает и продает людей по выгодному курсу, расстреливает на месте за мародерство, в промежутках пытается писать стихи, женится, хоронит родителей, но всё это время над его недвижным изголовьем мерцает лампочка жизнедеятельности».

Он реконструирует в болезненном сознании   битвы, сражаясь с оппонентами, недругами, скорее потому что в большей мере не принимает себя «в миру». Если бы все конфликты между Арутюновым  и теми, кто не принимает его  - пусть не правды, а разноликих правд, которыми он, как аббразивными зернами, пытается затереть видимую  только им самим ложь, происходили на фронте, возможно, эти люди стали бы его лучшими друзьями после пары перестрелок. Но только настоящих, до крови.  Маленькие реванши в словесных перебранках его поэтому и злят, потому что опять фантомные пули  и боли. На утро их нет. Враг жив и он сам идет, увы, не из лазарета, а с дивана на работу, где по-настоящему боль идет только от лучей рассветных, что колются щетиной.

 

 

О книге девятой он говорит, что в центре ее -  Минойя, предчувствие апокалипсиса, центральная тема - схватка языческого и христианского, которая не завершается ничьей победой, но всеобщим поражением и исчезновением цивилизации. Это тема последних двух тысяч лет, за которыми всё будет намного скучнее и обыденнее.

Есть ощущение, что он проводит второе лето с семьей на море на Крите больше из-за желания узнать, почувствовать ту героическую мифологическую основу, на которой выросла вся европейская цивилизация. Он вглядывается в землю, море-архейский хризолит  и в людей, которые должны были стать наследниками персеев и ахиллесов. И что же он видит? Что миф здесь давно истреблен, что кожа с ахиллесовой  пяты растянулась и стала телесной основой  новой изнеженной, разжиревшей формации. И если Одисеас Элитис жил на этих берегах «с любимым именем в тени старушки оливы в рокоте вечного моря», в расширяющемся блаженстве, то Арутюнов не найдя и тени от героизма мира накладывает на эти вымороченные тени свою русскую тоску, смятение. Скалы потрескались,  как черный черствый хлеб, а солнце  единое для грека из любого топоса, у русского поэта становится бесчисленными маленькими глазуньями. Мечется герой по рафинаду городишек, горным анфиладам, по этой земле, которая выглядит миражом, почти как Мцыри. Только лермонтовский герой борется с барсом, герой Арутюнова на пляже спотыкается о чью-то вьетнамку. Кажется, даже это спотыканье происходит, потому что он ослабел в ожидании пока его ружье выстрелит и убьет настоящего врага или его самого.  Оно не выстрелит и в конце пьесы, которая не стала трагедией. 

 

 Тема смерти становится беспафосной, навязчивой, зудящей, как зубная боль.   Происходит метафизическое сращивание античного мира с задавленным утробным древним кликом о доблестях и войне с среднерусской равниной, где полки шли на полки, а теперь там, где пировала дружина, тянет золой. Героизм смят как в античности, так и в русской правде. Все измельчилось, искрошилось. Отсюда и запах цветения, который не отличим от гниения. Самое радостное время года – когда земля готовится стать плодородной, Арутюнов чувствует, как сугробы истаивают гноем. Тот, «кто в мечтах не усёкся, соскользнет в чернозем».  У него стихах многое гноится и превращается в тлен – опавшие листья, цветы и даже память. Ubi pus, ibi incisio. Где гной, там и разрез. Но режет, царапает стилосом он уже не по живому. 

 

 

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера