АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владимир Гутковский

«Если ты в силах остановиться». Стихи

К ПОРТРЕТУ


автор – художник Рафаэль Багаутдинов


 


Ни взгляда оторвать, ни выпустить на волю.


Затейливый пейзаж, сгодившийся на фон.


Но ты уже к нему прикован, им присвоен,


до капли растворён, навечно пригвождён.


Как отзвук давних слов, плывут другие лица.


Иные имена вплетаются в сюжет.


И странный этот свет струится и двоится


в ночи – как явь и сон. Как образ и портрет.


 


Там полная луна парит на пьедестале


и символов ночных неразличима нить.


И медлишь потому, уставившись в детали,


что страшно сделать шаг – к загадке подступить.


Цветного витража, растрескавшейся фрески


осколок, лепесток, чешуйка и пыльца.


И полуоборот решительный и веский


над призраками снов царящего лица.


 


Которое к себе влечёт неотвратимо –


пленительный изгиб, таинственный обет.


С рождения души наложенная схима,


Впитавшая в себя небесный этот свет.


А ты опять ему внимаешь богомольно,


глядишь во все глаза, следишь издалека,


как тонкая рука роняется безвольно –


трагический излом поникшего цветка.


 


Продолжить этот жест могли б клинок и гарда,


опущенные вниз, – окончена дуэль.


Улыбкою б черты чуть тронул Леонардо,


но так – трезвей – её увидел Рафаэль.


Обычный человек, нерасторопный гений.


Всего вначале он и сам не знал, но вот –


свободный результат медлительных прозрений,


мерцая и маня, пред нами предстаёт.


 


И дальше – суть видна как прорастанье зёрен,


как отповедь тоске, как парафраз обид.


И дальше – каждый штрих случаен, но бесспорен.


Он всё соединит. И снова раздробит.


Глаз этих глубина как ангельское пенье.


И как благая весть из неизвестных стран.


Как под рукой – волос спокойное кипенье.


И кожи белизна. И горделивый стан.


 


Что самоценно и что параллельно славе –


неизъяснимость слов, объятий нежный хруст.


О чём не рассказать, когда раздует пламя


неистовой свечи дыханье этих уст.


Порхают мотыльки в трепещущем полёте,


настойчивая кисть вскрывает новый пласт –


простой и внятный смысл – что и по части плоти


высокий этот дух любому фору даст.


 


И всё же стоит быть поэтом и изгоем,


и смутно ощущать, как с плоскости холста


нисходит в бренный мир провидческая горечь –


бессмысленна любовь, бесцельна красота.


 


И сколько надо слов отбросить и растратить,


пускать Пегаса вскачь, переводить в полёт,


чтоб истину постичь или себе потрафить, –


а там – кому дано, возможно, и поймёт.


Оставить лёгкий след, едва заметный слепок


своей души и знать – хоть вечен бег времён,


но их могучий рёв, неуловимый лепет,


по сути, для тебя – не более чем фон.


 


***


 


Вот я и в Раю. Тут даже не тесно.


Кущи. Птички. Фонтаны. Словом, почти как надо.


Только я для себя всё же выпрошу место


у толстой стены, отделяющей Рай от Ада.


 


Пусть флейты вокруг так упоительно блеют,


призывая забыть все мирские печали.


Но эта стена, хоть немного, да греет


холодными здесь, как и везде, ночами.


 


Там за нею бушует адское пламя.


Серный огонь выжигает людские страсти.


Чтоб из того, что однажды случилось с нами,


ничего не осталось – ни горя, ни счастья.


 


Я-то в Раю по ошибке. Вернее – случай.


Но иногда, если совсем уже худо станет,


с твоей душою – не такою везучей –


через стенку перестукиваться пытаюсь.


 


***


 


Пение сироты радует меломана.


Иосиф Бродский


 


Ария. Голосок тоненький и дрожащий.


Звук к языку присох, ищет и не обрящет.


 


Так собой увлечён и красотами слога,


даже на слове «Чёрт!» не запнётся о Бога.


В пении до зари всё, что спеклось и спелось,


рвущийся изнутри неутолимый мелос.


Прошлое теребя и заломивши руки,


иногда про себя, чаще в открытом звуке.


 


Бывший больничный сад. Воспоминаний свалка.


Прежних его услад, как и себя, не жалко.


Трепыханье пичуг с их переливом чистым.


Общий у всех недуг. Утоление – свистом.


Соткан диагноз весь из недомолвок и пауз.


Бестолковая спесь, – дескать, сколько осталось!


 


Многое на ходу делая по наитью,


обретая судьбу, то есть, идя за нитью,


верен теме одной, женщине, впрочем, тоже,


балагур расписной, на себя не похожий,


дует в свою дуду, ноту сквозную тянет,


разную ерунду мелет, не перестанет.


 


Это такой расклад, что не имеет срока.


Возвращаясь назад, но не ища истока,


лучше глаза раскрой – самое милое время


чёрной ночной порой, чтоб таращиться в темень.


Чуять, как реет дух за стеной вертограда.


Может, не стоит вслух? И вообще не надо?


 


Но всесильна тщета, зависть даже потешна.


Как и гордыня та, что почти неизбежна.


Ария подбодрит, но, извиваясь странно,


вряд ли удовлетворит горнего меломана.


Ждать ли благую весть иль дожидаться сдачи?


Рядом, похоже, есть Кто-то ещё, тем паче.


 


Нам не предъявит счёт поле священной брани,


обоюдный зачёт делать никто не вправе.


Если ты, словно в сон, в их взаимные распри


до конца погружён, можешь постигнуть разве


тривиальный ответ, чудо расхожее, что ли,


как умаление лет, умноженье юдоли.


 


Горе, воздевши взор, вмешиваться не к спеху


в этот извечный спор, чтоб не выпасть в прореху.


Или же впасть в сарказм, в глупость, которой близок


обыкновенный маразм, не способный на вызов.


Но у этой черты просветляются лица.


Остановись, если ты в силах остановиться.


 


Росчерк черновика? Только не слишком грешный


всё поёт сирота, полностью постаревший.


 


КОКТЕБЕЛЬСКАЯ ОСЕНЬ


 


В созвездье впечатлительных гостей


руины поэтических страстей


воздать согласны каждому по вере.


Естественное сопряженье скал


собою представляет пьедестал,


где профиль будет не один примерян.


 


Пролог, переходящий в эпилог,


Возвышенно высокопарный слог,


Созвучия, богатые фонемы.


И сквознячок уносит лёгкий пар,


Отходы снов, подкорки вялый жар,


Оскомины навязчивые темы.


 


Вещать посредством чистого листа,


смежив глаза, не разомкнув уста,


лишь изредка душою – чаще чревом.


А в промежутках оседлав кровать,


перебиваться, как перебивать,


и знать – тебе всегда внимает Ева.


 


Но всё-таки тащиться по следам,


что оставлял стреноженный Адам,


и загребать веслом по сонной глади,


попутно занося себе в актив


недопрочтенной жизни детектив,


и так и не решив – чего же ради.


 


Да, многолики здешние места,


куда я возвращаюсь неспроста


по прихоти души. Но, в самом деле,


их снова обходя за пядью пядь,


не понимаю – что могу понять


в истоптанном словами Коктебеле.


 


***


 


Господь прорёк мирам не исчисленным –


Я есть Спасенье, Путь, Первопричина!


И Голос покатился по Вселенной


воистину как горняя лавина.


 


Вознесено духовное над плотским.


Но расстоянья – трудная помеха.


До нас дошли всего лишь отголоски,


обрывки галактического эха.


 


И постигая вечные основы,


цепляясь за доступные детали,


ниспосланное нам Господне слово


отчасти поняли, а, в целом, – переврали.


 


Но в трепете благоговейном, или


чтоб не было Ученье слишком сухо,


его во славу Божью расцветили


всей мощью человеческого духа.


 


Сложили гимны. И воздвигли храмы.


Предивно расстарались богомазы…


И в завершенье возглашали – Амен! –


в языческом, по сущности, экстазе.


 


Но, в общем-то, – не велика потеря.


За то Господь нас не осудит строго,


что истово и просветленно веря,


мы поклоняемся – Макету Бога.


 


***


 


Неизъяснимый взлёт – паденьем искупаем.


И ржавеет душа в глуши на якорях.


Как саблезубый тигр, я прочно ископаем,


как снежный человек – я где-то там в горах.


 


А ты – доносит слух – всё больше хорошеешь.


И видно потому, мечтаю об одном.


Но только раз в сто лет высовываю шею,


чтоб озеро Лох-Несс ходило ходуном.


 


Как прошлое забыт и как преданье вечен.


Но прилетит к тебе однажды НЛО.


И выйдет из него зелёный человечек.


И скажет – Это я! – и больше ничего.

 

_ __ __

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К списку номеров журнала «ЮЖНОЕ СИЯНИЕ» | К содержанию номера