АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Артур Дарра

Фейерверк тишины. Рассказ

1

В квартире расстелилось утро. Золотистой тканью, брошенной на следы убегающей темноты, мягким пением птиц оно заполнило мою комнату. Я проснулся и стал собирать это утро в ладони холодной водой из крана. Стал пропитывать им себя, ещё дремлющего. И так – каждый день. Вновь и вновь я пытаюсь собрать и впитать в себя своё утро. Такое чудесное, мимолётное и многообещающее.
Но оно всегда оказывается мне неподвластным. Всегда проваливается в торопливый полдень и веющий тревогой вечер. И всё чудо исчезает. А начинается лишь забег. Марафон на выживание. 
У людей это называется просто – работа…*  *  *
К полудню собран материал для газетного репортажа. О спортивном мероприятии. Посетил его, взял интервью у одного из участников, сделал пометки в блокноте – всё как полагается. Выхожу со стадиона, а в глубине души уже намечаю дату, когда брошу к чёрту работу в этой бессмысленной газете.
Иду по оживлённой улице. Захожу в банк, отправляю приятелю на кредитную карточку пятьсот рублей. Задолжал. Вечно с этими деньгами не вяжется. Следом захожу в книжный, что в соседнем здании. В разделе «Филология» хватаю «Стилистику русского языка», а в «Современной прозе» – маленький покетбук Довлатова. У него, говорят, хороший, лёгкий слог. А я хочу научиться писать просто, не витиевато, как это у меня обычно получается на почве прочтения русских литераторов XIX века.
Шагаю домой, ослеплённый и изнурённый августовским солнцем. Две книжки в руках радуют глаз и сердце. Теперь мой слог станет ещё лучше, думаю я с надеждой, теперь я точно стану писателем.
Прохожу мимо людей. Некоторые смотрят на меня. На некоторых смотрю я. Только взгляды. Многозначительные взгляды. В последнее время это единственный способ контакта с внешним миром. 
Взгляды… 
Безмолвные надежды…*  *  *
Душный день. Не менее душный вечер. И только сползшая на город ночь дарит, наконец, хоть какое-то умиротворение. Дышать. Дышать прохладой темноты – вот что остается горожанам в этот знойный август. А некоторым – неспящим, как я, – ещё и думать. Бесконечно о чём-то думать, грезить, вспоминать.
Интересно, о чём думают другие предосенними ночами? О том, что лето вот-вот кончится? О том, что они ещё не успели сделать? О том, что их ждёт в грядущем сентябре? О чём? О чём их мысли, когда тишина в небе особенно возбуждает воспоминания? О чём их небо? 
И главное – о чём оно для меня самого? 
Кажется, я знаю, о чём… 
О том, что своё двадцать четвёртое лето, лето, полное солнца и каких-то событий, я провёл в этой съёмной квартире. Безвылазно. Никуда, кроме работы, не выходя и ни с кем, кроме как по работе, не встречаясь. Один. Со своими рукописями и томиками Толстого, Тургенева и Булгакова. И снова не понимая, кто же я в этой жизни. О, это моя тошнотворная тайна! Тайна, которую я не в силах никак разгадать. Каждое утро я гляжу на неё в зеркало, вижу на земле её тень, слышу звук её шагов и нескончаемое дыхание… 
Как вышло, что я стал… городским отшельником? Что живу один-одинёшенек в этой съёмной однокомнатной пещере? Почему больше не испытываю потребность в людях? Почему никого не хочу слышать, видеть, понимать? Почему чувствую особое наслаждение, когда этой ночью открываю окно? И почему эта ночь напоминает мне о том далёком, призрачном августе моего отрочества?..2
…Тогда мне было пятнадцать. Я неожиданно решил поехать к родственникам в другую республику. На две недели, остававшиеся до сентября. Жили они в обычной деревне. Днём я помогал им по дому, вечерами гулял в окрестностях. Ничего необычного. Даже, можно сказать, скука смертная. От которой я бы, наверное, и подох, если бы не Милена.
Мы познакомились во время одной из моих прогулок. Каждый вечер, когда солнце уже сливалось с горизонтом, я бродил вдоль леса. Тётя сказала, что благодаря такой прогулке перед сном видишь чистые, светлые сны. Но в том-то и дело: чтобы видеть светлые сны, мне не нужно было спать. С Миленой я видел светлые сны наяву…*  *  *
Она жила в соседней деревне. Часто приезжала к моей тёте, доставляя ей и другим желающим сметану, которую делала её мама. Я хорошо помню велосипед Милены. Старый, слегка заржавевший, но так чудесно смотревшийся под ней. Под её оголёнными загоревшими ножками, коротенькими синими шортиками и белым топиком. Вся свободная, лёгкая, летела она на велосипеде с корзинкой белых баночек…
Вскоре я стал причиной тому, что теперь Милена возвращалась домой только к рассвету. Перед встречей со мной она нередко припасала в корзинке лишнюю банку густой деревенской сметаны и испечённую ею самой буханку пшеничного хлеба. Что это было за объедение! Особенно у костра, когда уже темнота опускалась на деревню и холодок принимался шелестеть засыпавшей травой. 
Укрывшись пледом, мы сидели в открытом поле. Его бескрайние просторы стали нашим маленьким уютным уголком. Я рассказывал Милене много историй о своём далёком городе. О том, как с детства мечтаю стать писателем. О том, что обязательно им стану. О том, что невозможно представить край вселенной. И что в этом заключается наше великое человеческое несчастье!.. 
А Милена лишь молча слушала и намазывала мне на хлеб ещё сметаны. Ей почему-то не было дела до моих возвышенных мечт и пространных размышлений. И вот когда я, идеалистичный меланхолик, снова заговаривал о чём-то вечном и высоком, она, бывало, прижмётся ухом к моей груди и сидит так неподвижно. В такие моменты я иногда сердился: «Ты меня слушаешь вообще?!». А она отвечала: «Конечно, слушаю, конечно…»*  *  *
За день до моего отъезда мы лежали на том же месте, в поле. Замёрзли, но домой не шли. Именно в эту ночь мы ясно почувствовали неизбежность близящейся осени. Мы ждали алую полоску рассвета. Это был наш обычай. Только после того, как она окрашивала небосклон и язычок солнца показывался из-за горизонта, мы отправлялись по домам. 
В то утро мы замёрзли как никогда до этого. Костёр давно потух, в воздухе метался противный ветер. И всё, что у нас оставалось, это мой плеер. Один плеер на двоих. И, конечно, поцелуи. Только ими мы и согревались. Только ими мы и продлевали себя друг для друга.
– Прощаться со мной придёшь? – спросил я.
– Приду, – тихо ответила она.3
В день отъезда я не находил себе места. Ходил туда-сюда, рассеянный. Тётя несколько раз звала меня помочь ей с чем-то, но я не слышал. Когда завтракали, молчал. 
– Ты чего такой хмурый? – спросила тётя. – Устал от деревни?
Я ничего не ответил. Затем посмотрел в окно. Вдали виднелась колыхающаяся под ветром зелёная ткань убегающего до самых небес поля. 
– Наоборот… – прошептал я.*  *  *
Всё утро я не мог понять одну вещь. А почему я, собственно, должен отсюда уезжать? 
Но тут же во дворе раздался рёв дядиной машины. Она проходила последние приготовления и тестировалась перед отправкой на железнодорожную станцию.
Да…
Я уеду…
Бесповоротно. 
И уеду до следующего лета. А эта деревня и Милена останутся здесь. Без меня. И будет всё как прежде.
Взглянув на время, я предупредил родственников, что отлучусь на получасовую прощальную прогулку. Выйдя на освещённую зарёй и обтянутую сыростью тропку, я медленно двинулся к нашему полю. Дойдя, сел на влажную траву и принялся ждать.
Глядя вдаль на полевую дорогу, над которой солнце забиралось всё выше, иногда я видел девушку на велосипеде. Иногда где-то за спиной слышал приятное потрескивание баночек сметаны. Но дорога всегда почему-то оказывалась пустынной, и никого вокруг не было. 
Минуты ускользали. Что-то странное закрадывалось мне в душу и постепенно поднималось к голове. Поднималось, пока не выстрелило в глаза влагой. Понимание, что она не придёт…
Я прождал ещё полчаса. Полчаса, из-за которых мог опоздать на поезд и из-за которых родственники подняли потом невероятный шум. Затем вскочил, в последний раз бросил взгляд на пустую дорогу и со слезами убежал с этого поля… *  *  *
Через полгода я узнал, что родственники, у которых я гостил в августе, переехали в другое село. И следующим летом ехать в ту деревню мне было уже не к кому. 4
Иногда, такими августовскими ночами, мне до безумия хочется всё бросить и уехать к Милене. Туда, где лето, сметана и бесконечная юность. Туда, где ещё не нужно проживать всё то, с чем я должен был столкнуться, взрослея. Туда, где моя вечная, прямая дорога к счастью. 
Туда, где каждую ночь над огромным изумрудным полем взрываются фейерверки тишины… Наши короткие праздники, что длились до алой полоски рассвета и до того, пока не разрядится мой плеер. Наши невидимые фейерверки тишины, которые мы запускали лёжа на траве. Мы глядели на них и видели таинственные мерцающие звёзды… 
Туда, где я, ещё беззаботный подросток, твержу ей, простой деревенской девчонке, о смысле жизни и необъятности вселенной!..
Часто я слышу подобные фейерверки здесь. В этом городе. Они взрываются оглушительно громко. И порой – до слёз. И в них, в их коротких, но в то же время ярких вспышках, я вижу нас.
Сейчас я бы всё отдал, чтобы снова уехать к Милене. Всё. Даже все свои рукописи и мечту стать писателем. Всё, чтобы снова быть с ней. 
Но уже почти десять лет минуло с тех пор… И кто знает, взрываются ли ещё над повзрослевшей Миленой, некогда колесящей на велосипеде из деревни в деревню с мамиными баночками сметаны, фейерверки тишины? Помнит ли она эту самую алую полоску рассвета и один плеер на двоих? Думает ли хоть иногда обо мне?.. 
А может, уже стала взрослой, красивой женщиной, вышла замуж и живёт своей семейной жизнью? Живёт и даже не вспоминает о том мимолётном приключении. Ведь сколько их в детстве бывает, верно? Сколько всего такого проносится сквозь нашу жизнь!..*  *  *
Я стою у распахнутого окна. Обращённый к августовской ночи и наступающей осени. Стою, наблюдаю за фейерверками тишины и до сих пор задаюсь одним вопросом. 
Почему она не пришла проститься со мной? Почему?..
И вот, кажется, только теперь понимаю. А ведь всё очень просто. Она не пришла, чтобы дать себе маленький шанс спасти своё сердце. Забыть всё, что между нами было, как о сне. Хорошем, светлом сне, который видишь после прогулки по свежему деревенскому воздуху. В отличие от меня, в тот день она подарила себе шанс стереть из души нашу алую полоску рассвета и один плеер на двоих…
Но только что делать мне? Мне… в этой одинокой квартире, в этом огромном бесцветном городе? Мне, идеалисту, пойманному в сети сурового прагматизма, что? Что делать мне такими невыносимыми ночами, когда в небе снова и снова взрываются эти мучительные фейерверки тишины? Радоваться мне или плакать?..

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера