АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Роман Казимирский

Кирпичный сок. Стихотворения

ЖИВЕЕ ЖИВЫХ

 

Я иду по проводу, зеленому, как изумрудный город.

Я ношу очки с усатыми улыбками.

В глаза смеются светофоры, старики-поребрики

подмигивают хитро из-под ног,

они живее все живых.

 

Я вишу на проводе, зеленом, словно изумрудный город,

я ношу ботинки на одну и ту же ногу.

На моих носках наскальные рисунки, оттиски

проспавших воскресение богов –

они живее всех живых.

 

Я грызу зеленый провод изумрудными зубами,

искры освещают дровосеков, львов, страшил и иже с ними,

мне ворона намекает на другое место,

где потерянное время возвращается,

живее всех живых.

 

 

ТОНКАЯ ЛИНИЯ

 

Могильщик вгрызается в землю настырно, 

как нищий, стащивший с прилавка тушенку

в попытке найти в ней таблетку от смерти.

А ты наблюдаешь. Ведь ты – наблюдатель.

Такая работа, ничто не попишешь.

Удобных позиций не так уж и много,

раз занял такую– сиди, не брыкайся.

Надежда на то, что найдется ответственный,

непостижима и непререкаема, 

как надоевший домашний аквариум

с грязной водой и голодными рыбами.

Сток закавычен привычными досками,

в каждой имеется гвоздь милосердия, 

метящий в лоб, но лишающий зрения

то ли по глупости, то ли по слепости.

Впрочем, неважно. Имеет значение

лишь одинокая тонкая линия,

что разделяет на «будет» и «может быть»

все, что имеем в остатке от жизни.

 

 

КИРПИЧНЫЙ СОК

 

Заглянул в себя, а там глаза

смотрят на меня с немым вопросом.

Мол, какого черта – и вообще.

Вышел из себя, и все, как прежде,

на местах, по полочкам, в размер,

как у Менделеева в таблице.

Может быть, внутри я так широк,

так велик и так неописуем,

что во мне есть место для двоих,

для троих – и даже многих сотен.

Или все как раз наоборот:

я так тесен, что не умещаю

самого себя – не то, что тех,

кто хотел бы поселиться рядом.

Выглянул в окно, а там окно,

из которого таращит стекла

человек.

Его кирпичный сок

красит трещины моих ладоней.

 

 

ЗАВТРА ВЧЕРА

 

Последний день настал – пиши пропало.

Наставил нам рога, пришил нам хвост.

Теперь что в цирк, что в Богу – в полный рост

без логики конца,

без истины начала.

 

За камнем трех сторон детектор веры

шмонает каждого, кто не свистел с горы,

не бил перчаткой и не звал барьеру

поэтов преждевременной поры.

 

А завтра – новый день и свежий ракурс:

все, как вчера, но с чистого листа.

Бумага стерпит кривизну моста

из края черствых лиц

в край бутафорских лакомств.

 

 

***

 

Ничем не пахнущий пейзаж распахивает плащ,

как тот мужик, что ловит девок в темной подворотне.

Его исподнее – то смех, то плач, то равнодушие, то злоба.

И если б знать, что под обивкой гроба

есть что-то кроме дерева, то гроб

сойдет за новенький натертый воском плот,

в котором на прикуриватель глаз швейцарская гарантия.

Послушайте, ведь эта живопись гвоздями по стеклу

объединяет тошноту с мучительной истомой,

чарующие дали – с лапой обезьяны,

старательно малюющей портрет компостной ямы

кого-то для, чего-то ради.

Кареты нет. И негде взять.

И нет того, кого хотелось бы ограбить.

 

 

БЕЗ ИЗЪЯНА

 

Слышишь, как кипит, но упрямо идешь вперед:

знакомый угол раскрывает свои объятья, что делать.

В твоей жирной черной земле твой внутренний крот

роет лабиринты ходов и прячет в них всякую мелочь.

Ты выползаешь из своих банкнотных мятых стен,

вдыхаешь щедро сдобренныймылом воздух –

и прощаешь себе бесполезный каждый день,

в котором есть ты – и есть твои красивые ноздри.

В них смешные козявки и сочные поля соплей,

от которых, бывает, захватывает то одно, то другое:

остается клеить разорванный запах и нюхать клей –

и охранять священный тюбик, пока его не закроют.

А потом ты смущенно бормочешь, что вообще ни-ни,

и гладишь утюгом сморщенное мужское начало,

которое свисает с края твоей простыни

сталактитом воспаленного сала.

 

 

ДВОЕ

 

Идущая молча мимо сорвавших глотки

в драных колготках самого банального цвета –

где ты, ушедшая прочь от наследного трона,

черная ворона в стае ворон белых?

 

Прожевавшая разницу между словом и делом,

выбиваешь фениксом застрявший в фениксе пепел,

чтобы вывел себя из себя – эй – прошел гладко

и кудахчет, что тебя из твоих же лекал слепит.

 

Извлекаю тебя на свет, как Эйлер занозы

из убийственно прозаической извлекал константы –

у твоих секундантов закончилось время вопросов.

Заряжай и лети, я – следом, но немного позже.

 

Изловчишься оплавить себя в тчк –

и летишь себе оловом, голым теплом,

истепляясь в одну из чужих атмосфер.

А летящая рядом коснется тебя –

и согреется впрок, и отдаст, что взяла,

и «прости, но вчера я стекла со стекла».

Коло-ко коло-ло коло-ко коло-ла

разнесут на весь мир до затычек в ушах,

до огня, от которого стынет Земля.

Посмотри: я принес – эта птица твоя.

Посмотри: эта птица – живая.

 

 

КОЛЕСНИЦА

 

На земной простыне – перекрестки рогатых путей,

покоторым из пункта в пунктир держат путь пассажиры.

Пусть из глины конечная цель. Чем ничтожней, тем злей

бестолковая тяга к конечной трамвайного мира.

 

Мы с тобой – на ходу, в два прыжка и четыре руки,

зацепившись зубами за ветхий кафтан контроллера,

пополняем ряды паразитов электродуги.

 

И на взятой измором, хромающей стуком колес

колеснице сидящих в наклон мы сидим в полный рост.

 

А на крыше – светло. И вокруг все как будто светлей.

Разливаем свою слепоту, глухотой разбавляя.

Посмотри: мимо нас, допивающих выворот дней,

пролетает дворняга в трёхлапом костюме рояля.

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера