АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Бойников

Мыльные пузыри тверской словесности

Из книги «Липачи»: памфлеты, фельетоны, полемика. – Тверь: СФК-офис, 2014. – 240 с.


 


Книга является продолжением сборника «Заложники иллюзий» (2011). Автор с опорой на факты и документы, с полемической остротой вновь разоблачает беззаконие, очковтирательство и принцип «двойного стандарта», которые стали неотъемлемыми чертами деятельности руководства Тверского регионального отделения Союза писателей России, вскрывает творческую несостоятельность местных литературных «классиков».


 


Таланты истинны за критику не злятся:


Их повредить она не может красоты;


Одни поддельные цветы


Дождя боятся.


Иван Крылов


 

 

Лукавый ангелочек

 

О повестях Валентины Карпицкой

 

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их.

             Мф 7:15–16

 

В Твери стало каким-то повальным поветрием стремление стихотворцев, не достигших в поэзии мало-мальски значимых вершин (не каждому эта «пресволочнейшая штуковина» по зубам), переходить на прозу. Мнят себе, наверное, что писать её легко. В самом деле: замысловатых рифм изобретать не надо, о размере строки никакой заботы, мыслью (у кого она есть) по древу можно растекаться, сколько графоманской душеньке угодно. А если ещё и готовый фактический матерьялец подкинут, то пиши не хочу.

Красиво называется новая книга Валентины Карпицкой«Светлый разговор» (Тверь: ООО «Издательство «КУПОЛ», 2013. – 212 с.). В неё вошли три повести – из прежней школьной и современной жизни рубежа тысячелетий. По хронологии едва ли не целая эпоха, а по содержанию… путного прозаика из Карпицкой, увы, не родилось. Несмотря на тёплое предисловие признанного мэтра тверского и российского писательского цеха Леонида Нечаева, хвалебные оценки которого продиктованы здесь, как нам кажется, факторами внелитературными.

Едва вникнув в первую повесть «Изводина» (по-старинному – клевета, напраслина, навет), читатель сразу начнёт вспоминать Станиславского с его знаменитым «Не верю!» Судите сами: главная героиня Марта Казакова приходит в первый класс, занимает последнюю парту, учительница велит ей пересесть вперёд из-за маленького роста, но получает отказ. И после этого «Елена Павловна посмотрела долгим взглядом на девочку и не стала спорить с крутым нравом». Крутой нрав в семь лет, первоклашка учительницу не слушается? Или другой перл «прозаика»: «Она Марта могла войти в учительскую, умоститься на коленях у старенькой исторички Зинаиды Моисеевны и серьёзно спросить: “А почему у тебя волосы красные, как у петуха”?» Когда же такое было, чтобы ученики столь бесцеремонно вели себя с учителями? А Зинаида Моисеевна в ответ «смущённо улыбалась, приглаживала стоящий дыбом малиновый (??) чуб и под смешки (!) молодых учительниц что-нибудь добродушно картавила в оправдание». Ну не чушь ли?

И дальше вся «Изводина» – нагромождение неправдоподобий. Неясно место и время действия. Упоминаются лишь Днепр (мало ли на нём городов) и распоряжение гороно о том, чтобы всех неуспевающих учеников после 8-го класса направить в ПТУ. Ещё упоминается бутылка водки ценою 3 рубля 62 копейки, которую Марта с подругой хлещут большими гранёными стаканами.

Значит, события происходят в советское время. Почему же тогдашние школьницы употребляют в своей речи словечко «бойфренд», написанное в книге с ошибкой? А в школьном медпункте сильнодействующие наркотические таблетки хранятся так, что умыкнуть их не составляет труда. И это в советской школе?

В центре повести – острый нравственный конфликт: Марту – отличницу, активистку, спортсменку (хотя ранее говорилось, что она «слабенькая здоровьем, состоит на учёте в диспансере») – оклеветали перед директором и учителями школы. Дескать, Марта, распутница и недавно (где-то в 14–15 лет) уже сделала аборт. В жизни всё это можно было легко проверить и опровергнуть. Однако Карпицкая начинает изображать совершенно нелепую ситуацию. Причина клеветы – якобы «неправильная» подсказка Марты своей подруге на уроке биологии. И мама последней (к тому же член родительского комитета школы) решается на столь гнусный навет из-за пустяковины. Не верится… Ну, допустим, есть на свете нравственные выродки, способные на подобную подлость. Но родители Марты не пытаются ничего выяснить (на педсовет их тоже не приглашают), директриса – воплощённое исчадие ада – безоговорочно убеждена в истинности ничем не доказанной «изводины». Все учителя, как по команде, дружно начинают Марту гнобить, занижать её оценки, словно и не могло быть среди них здравомыслящих людей, а историк Владимир Андреевич (куда-то пропала Зинаида Моисеевна) при всём классе с издёвкой намекает ей на «шуры-муры». И это советские педагоги? Да за одну такую фразу, сказанную публично, сей историк вылетел бы тогда из школы с треском; директриса за то, что ученица после разговора с ней совершила попытку отравления, не только лишилась бы своей должности, но и под суд угодила. Да и руководству гороно тоже не поздоровилось бы. Я уж не говорю о том, что многие учителя в повести представлены взяточниками, чего в советской школе, в которой я учился и даже успел поработать, быть не могло по определению. Неубедительность описанных событий и коллизий выпирает изо всех углов.

Марта спокойно переходит в другую школу (там учителя-лапушки и крашеные яйца после Пасхи можно с собой туда приносить), которую благополучно оканчивает. Правда, она, вновь став отличницей, попутно выкрадывает и сжигает по просьбе приятелей-двоечников, кандидатов в ПТУ, классный журнал с плохими отметками – сцена психологически немотивированная и никакой нагрузки в сюжете не несущая. Как, впрочем, и другая, в которой ученица 9-го класса «Светлова Юля… родила!», «со стороны дирекции школы не было никаких намёков на упадок нравственности в их классе», а классная руководительница предложила: «А давайте в отведки к Юлечке сходим!» Образцовая школа, где учительница физики «старательно рисовала электроны, больше похожие на сперматозоиды», а «возбуждённые подростки с радостным “Христос Воскрес!” облапливали отбивающихся от них девчонок». Мешанина из вычурностей и сальностей… Как и многие эпизоды, включённые в фабулу не для раскрытия характеров, а явно для прикрытия творческой ущербности, оживляжа ради. Директор завода в «Изводине» перед заседанием в горкоме партии «неожиданно схватил Марту за распущенные волосы и, силой повернув её лицо, впился в губы. Второй рукой возбуждённый жеребец стал задирать подол»; «Не раз и Леонида взгляд цеплялся за тугие Наташкины округлости и вздорно вздёрнутую грудь» («Светлый разговор»), «Мне было пять лет, когда взрослый мужчина чуть не изнасиловал меня. Он заманил меня к себе домой и… – Таня вымучила из себя улыбку. – Бабушка Лена случайно вошла в комнату и помешала зятю-насильнику» («Любовь – цветок нежный»). Психологизм? Отнюдь. Пубертатные комплексы автора – к Фрейду не ходи.

В финале «Изводины» внезапно выясняется, кто именно чуть не изломал судьбу Марты. Красочно смоделирована сцена с разгневанным отцом, но поскольку она далека от реальности, то хэппи-энд неубедителен, смят и фальшиво приглажен.

Второе произведение, давшее название книге, посвящено истории знакомства и последующего тесного общения исконно деревенского жителя, народного историка Егора Келейникова из села Кушалино и писателя Леонида Нечаева. В. Карпицкая поясняет читателю, как «однажды, пересматривая домашний архив Леонида Евгеньевича (в его отсутствие и/или без его разрешения? – А. Б.), не “подняла клад” – увесистую папку с перепиской Леонида Евгеньевича и Егора Петровича». И решила: «рассказать о Егоре Петровиче так, как он сам бы о себе поведал, его же языком.

Что получилось, вам судить».

Что же в итоге получилось? Наполовину заполнить текстовое пространство чужими письмами и многостраничными фрагментами из старинной книги – большого ума не надо. Все обстоятельства знакомства Леонида Нечаева с Егором Келейниковым Карпицкая узнала от самого писателя, и ей осталось только перенести их на бумагу и выстроить более-менее складное повествование. Тогда кого же в «Светлом разговоре» больше – Нечаева или Карпицкой? Стиль первого легко узнаваем. А там, где спотыкаешься о содержательные и языковые несуразицы, там точно Карпицкая. Вот она пишет о Егоре: «А вскоре женился, сына родил. Работал трёхсменно (что делать в деревне по ночам? – А. Б.), не покладая рук, чтобы семья нужды ни в чём не испытывала. У самого же рубаха на плечах почти истлела, и портам смены нет». Выходит, жена о паре белья для мужа не заботилась, сам же он исподнее вообще не менял и в бане годами не мылся. Даже художественное преувеличение не следует превращать в откровенную ахинею.

Дальше Карпицкая в своём репертуаре – направо и налево рассыпает псевдонародные словечки по авторской речи, где они абсолютно неуместны: «сядет на брёвнушку», «вернулся Егор повечеру в дом», «Как с таким духманом в автобус с людьми лезть?», «насуровился Егор», «оторвав взгляд от клеверца, над которым бунчала пчела…» и т.п. «Бунчать» – пензенский или вятский диалектизм, применительно к пчёлам означает «жужжать». Какова стилистическая цель его использования? Никакой. Видно, наш «прозаик» полагает, что читатель должен за каждым подобным лексическим излишеством лазать в толковый словарь Даля. Или держать все его четыре тома в голове.

Речь Егора Келейникова в передаче Карпицкой не деревенская, а деланно-книжная, имитированная. Он выражается то кондово-просторечно: «Ещё Клизиат про баб сказывал, что паче смерти сей народ, только и мечтают заполучить мужика в свои сети и заковать в оковы», то вдруг переходит на канцелярит: «Скоро думаю вплотную подойти к этому вопросу…» Образ Егора под глупым пером прозаички утратил живые человеческие качества и превратился в сусальный лубочный симулякр.

Третью повесть «Любовь – цветок нежный» предваряет эпиграф из самой Карпицкой, что лишний раз доказывает: от скромности она точно не умрёт. Все герои этой истории – реальные, известные многим люди, живущие сейчас в Твери, но выведенные под нарочито вымышленными именами и фамилиями. В основе фабулы – трогательное любовное чувство пожилого и больного писателя Ивана Артёмовича Арнаутова, вспыхнувшее на закате его дней, к молодой, обаятельной, полной физических и душевных сил девушке Тане, образ которой постепенно приобретает едва ли не ангельские черты. Отношения двух сердец – платонические (с редкими порывами невольной, ситуативно обусловленной сексуальности), питающиеся возвышенной роскошью общения – готовы вот-вот обрушиться под тяжестью ревности и слухов, но всё же сохраняются и развиваются дальше. Довольно чутко переданы нюансы душевных состояний персонажей. К примеру, Карпицкая вкладывает в уста родной сестры Ивана Артёмовича такое «родниковое» обращение к нему: «А ты чего улыбаешься, как ёлуп?» Ёлуп – бранное слово, означающее «оболтус, олух, остолоп, болван». Обиделся брат? Нет. «Иван расхохотался, а через минуту уже смеялась и Маша». Не верю! Но ясно вижу дешёвую месть автора конкретному человеку.

В. Карпицкая вываливает на обозрение широкой публики слишком интимные, почти протокольные подробности встреч Тани с Иваном Артёмовичем. То, что было в действительности, настоящий писатель претворяет в факт литературный, подразумевающий не замену подлинных имён на выдуманные наспех, не душевно-бытовой стриптиз, а индивидуальную подачу жизненной коллизии, глубокие нравственные или философские размышления, тонкий психологический анализ. Ничего этого у Карпицкой нет и в помине, поскольку она следует принципу: что вижу, о том и бунчу.

Повесть читается легко и, как сказано в предисловии, «письмо прозрачное, акварельное». Только чьё оно? Отнюдь не Карпицкой. Я разбирал раньше её прозу, которую она присылала для публикации в альманахе «Берновская осень», – неряшливую, наполненную образной мутью и речевыми ошибками. Здесь же – письмо Леонида Нечаева, его слог и синтаксис, искренняя интонация и неповторимый почерк, выверенная словесная живопись. Графоманию не спасёт никакая правка, её может кардинально переделать лишь опытный редактор-писатель.

Повесть завершается долгожданным поцелуем, уносящим Таню «на облаке счастья в ангельскую синеву». Однако недурно было бы прочитать и продолжение сей пасторали. Например, о том, как Таня, словно глава тоталитарной секты, полностью изолировала Ивана Артёмовича от общения с прежними друзьями, как наслаждается она теперь своей властью над немощным и, по сути, беззащитным инвалидом. Или о том, как Таня возомнила себя гениальной поэтессой и благодаря простодушному Ивану Артёмовичу пролезла в Союз писателей России.

Лукавым ангелочек-то оказался…

 

2013

 

 

P. S. У правления Тверского регионального отделения Союза писателей России (читай В. Редькина) хватило ума выдвинуть эту писанину Карпицкой на соискание губернаторской премии в области литературы за 2013 год. К счастью, экспертный совет оказался на высоте. 

К списку номеров журнала «Северо-Муйские огни» | К содержанию номера