АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Тамара Белицкая

Мой Есенин. К 120-летию со дня рождения поэта

Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком...

 

Я дочитала стихотворение до конца и замерла от красоты этих строк. Мне было 15 лет, и я впервые открыла для себя поэта Есенина. Он вошел в мою душу и посе­лился в ней навсегда, перевернув, изменив мое отношение к поэзии. В школе нам никогда не называли это имя. Мы читали стихи и пели песни о девушке с винтовкой в руках, о пробитом комсомольском сердце, о Сталине, который «наша слава боевая» и «нашей юности полет», о стране, «где так вольно дышит человек». Конечно, были и Пушкин, и Лермонтов, и Некрасов, но они жили давно, в той, другой жизни, которая навсегда покинула нашу землю. А Есенин — вот он, рядом, почти наш современник, и вдруг — такое:

 

Гой, ты Русь, моя родная

Хаты — в ризах образа...

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

 

Кто в эти годы так звонко писал о родной стороне, о бескрайних просторах русской земли? Да никто — были дела куда важнее! Но вот ветер истории растрепал эти важные дела, а «есенинская» природа, словно отлитая в бронзе, навсегда запечатлелась и в его стихах, и в нашем восприятии ее красоты:

 

Сыплет черемуха снегом

Зелень в цвету и росе.

В поле, склоняясь к побегам,

Ходят грачи в полосе.

Никнут шелковые травы

Пахнет смолистой сосной.

Ой, вы, леса и дубравы,—

Я одурманен весной!

 

Но если бы это были только картинки природы — не было бы поэта Есенина. Главное — через его понимание и ощущения природы мы постигаем его мысли и чувства и сопрягаем со своими мыслями и чувствами:

...Лес застыл без печали и шума

Виснет темь, как платок, за сосной,

Сердце гложет плакучая дума...

Ой, не весел ты, край мой родной...

 

Чем глубже погружалась я в затягивающую бездну стихов Есенина, тем понятнее становилась его беспредельная любовь к Родине, «до радости, до боли». По существу, она пронизывает все его творчество, и нет особой нужды подтверждать это цитатами. И все же:

 

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу; «Не надо рая,

Дайте родину мою».

 

Я долго жила в этом «ситцево-березовом есенинском раю», и мне казалось, что именно в этом — весь поэт. Но я ошибалась. Город с его беспощадными каменными объятиями вошел в его жизнь, изменив и Есенина-человека, и темы его творчества. С годами он перестал идеализировать патриархальный уклад деревенской жизни, словно впервые увидев, поняв его беспросветность и бедность.

 

Полевая Россия! Довольно

Волочиться сохой по полям!

Нищету свою видеть больно

И березам и тополям...

...И внимая моторному лаю

В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз

Ни за что я теперь не желаю

Слушать песню тележных колес.

 

В это время появляются стихи «Русь беспросветная», «Русь уходящая», «Русь советская», где он уже не скорбит по прошлому, а пытается осмыслить и приобщиться к новой жизни.

 

Друзья! Друзья!

Какой раскол в стране,

Какая грусть в кипении веселом!

Знать, оттого так хочется и мне,

Задрав штаны,

Бежать за комсомолом.

 

Но это давалось ему нелегко. Уж слишком крепкими нитями он был привязан к прошлому. И он мучился от этого, нутром творца чувствуя беды и пороки времени, в котором жил:

 

...Не знали вы

Что я в сплошном дыму, 

В развороченном бурей быте,

С того и мучаюсь, что не пойму-

Куда несет нас рок событий.

Думаю, что эти мучения, эта боль надлома во многом определялись не только внешними, независящими от него обстоятельствами, но и отсутствием у него самого внутреннего стержня. В этот «развороченный бурей быт» он вошел совсем неподготовленным, наивным деревенским парнем. Отсюда его метания, стремление спрятаться от бурь то в разгульной жизни, то в мужской дружбе, то в объятиях любимых и нелюбимых женщин.

 

Много женщин меня любило,

Да и сам я любил не одну.

Не от этого ль темная сила

Приучила меня к вину?

 

Да уж! Приучила, как пригвоздила, и довела до трагического конца. Он бросился в разгульную жизнь, как в омут, теряя друзей и любимых женщин. Вот одна из них — Зинаида Райх — красивая молодая женщина, мечтающая о сцене. Есенин влюбился в нее с первого взгляда и клялся в вечной любви. Они поженились и были счастливы... три месяца! Потом начались пьяные скандалы, рукоприкладство, валяние в ногах и мольба о прощении. Родились дети (Татьяна и Константин), но это не спасло их брак.

 

Вы помните,

Вы все, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене.

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз...

 

«Из всех женщин,— сказал как-то Есенин,— я любил только двух — Райх и Дункан».

Так вот, кто была его вторая любовь — знаменитая американская балерина Айседора Дункан. Они встретились, и страсть вспыхнула между ними сразу, в первое же мгновенье. Она показалась ему ожившей статуей античной богини. Он начал читать ей стихи, а она не могла отвести взора от синевы его глаз. Не понимая слов, они хорошо понимали друг друга. Оба были талантливы, бесшабашны, эмоциональны, и их роман проходил бурно и страстно:

 

 Пускай ты выпита другим,

 Но мне осталось, мне осталось

 Твоих волос стеклянный дым

 И глаз осенняя усталость...

 

Она открыла ему мир — Европу, Америку, показала красоты Парижа. А он? Очень скоро он уже начал скучать, чувствуя себя лишним в этих каменных джунглях. Кем он был здесь? Не первым поэтом России, а лишь скандальным мужем знаменитой танцовщицы. Позже он написал: «Америка это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаденка... Это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и др.» Да, он был крепко связан с Россией, даже с той, которую уже оставил навсегда.

Его недовольство выливалось в пьяные скандалы и непреодолимое желание вырваться из крепких объятий Айседоры. Этот странный брак распался довольно скоро, и Есенин облегченно вздохнул. Любопытное мнение об этой паре высказал М. Горький:

«От кудрявого, игривого мальчика остались только очень ясные глаза, да и они будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и небрежно, то вдруг неуверенно, смущенно и недовольно. Пожилая, отяжелевшая, с красным некрасивым лицом, окутанная платьем коричневого цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая к груди букет измятых, увядших цветов. Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов в Европе, тонкая ценительница пластики рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом, являлась изумительнейшим олицетворением всего, что ему было НЕ НУЖНО...»

Хотя их брак и пришел к своему естественному, всеми ожидаемому концу, но толчком к тому послужила телеграмма, полученная А. Дункан в Крыму, где она ожидала приезда Есенина: «Я люблю другую. Женат, счастлив. Есенин».

О, женское коварство! Эту телеграмму послал не Есенин, а безумно влюбленная в него Галина Бениславская, к которой поэт испытывал только дружеские чувства. «Галя,— говорил он ей,— вы очень хорошая, вы самый лучший друг, но я вас не люблю». Она страдала от этих слов, но не изменяла своей любви. И не в силах пережить смерть Есенина застрелилась на его могиле.

Не хочется впадать в мистику, но жизнь этих трех женщин после смерти Есенина странным образом оборвалась внезапно и трагически...

Впрочем, довольно! Отдав дань памяти любимым и нелюбимым женщинам поэта, вернемся к нему самому.

Когда юный Есенин со стихами, завязанными в головной бабий платок, только появился в Москве, (а позже и в Петербурге) город встретил его приветливо, «с тем восхищением, как обжора встречает землянику в январе. Его стихи начали хвалить безмерно» (М. Горький). Все «пишущие» наперебой хотели подружиться с деревенским самородком. Да и сам он тянулся к именитым братьям по перу — познакомился с А. Блоком, Н. Гумилевым, А. Ахматовой, Б. Пильняком, В. Маяковским, М Горьким и другими. Начал писать на «городские» темы («Город», «Папиросники»), ввел в свою лирику гражданские мотивы («Кузнец», «Бельгия» «Ленин»). Но у меня всегда было ощущение неискренности этих стихов, звучавших как-то натужно и фальшиво. Он слишком близко видел оборотную сторону «революционной романтики», чтобы войти в нее сердцем. А без этого ведь нет Есенина-поэта. Когда же он обратился к эпическим темам — (поэмы «Пугачев», «Анна Снегина», «Песнь о великом походе»), то эпос (по моему мнению) — упорно сопротивлялся автору, т.к. был совсем не его стихией. Ему не хватило ни материала, ни размаха. И потому самыми выразительными строками поэм стали лирические монологи и рассуждения. Особенно ярко это проявилось в «Анне Снегиной», жанр которой он сам определил как лирико-эпический. Совершенно естественно, что лирика поглотила, вобрала в себя эпос, потому, что была самой сущностью, природой поэта, данной ему Богом. И все лучшее, что он создал, окрашено именно в лирические тона — от ярко-солнечного до сумрачно-трагического.

Как-то его спросили: «Вот ты все гуляешь, когда же ты пишешь?» Он коротко ответил: «Всегда!». Ему не нужен был стол с бумагой и ручкой. Стихи слагались у него как-то вдруг, словно небесный нимб внезапно опускался на его голову, зачаровывал его и отливался в золото строчек:

 

Над окошком месяц. Под окошком ветер,

Облетевший тополь серебрист и светел.

 

Он мог сочинять стихи и в шумной компании, и на улицах города, и в тиши лесных дубрав и наедине с женщиной. Об этом свидетельствуют и воспоминания актрисы А. Миклашевской: «Мы с Сергеем много бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гуляли. Однажды он внезапно остановился и замер. Лицо побледнело, глаза, словно провалились внутрь, губы что-то шептали. Я молча стояла, понимая, что происходит с ним. Потом он как бы очнулся, повернулся ко мне и прочел:

 

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России.

 

И дальше, чего я уже не помню»...

Это не значит, конечно, что позднее он не редактировал свои стихи. Работа над ними велась кропотливо и внимательно, и он многое переделывал, доводя стих до совершенства, наполняя его звуками и красками. Его поэзия — это настоящая музыка слов, вынутая из переполненного сердца. Не случайно Дункан, слушая стихи поэта и не понимая слов, зачарованно шептала: «О! Это музыка, музыка!» Казалось бы, здесь не добавить, не убавить — сам строй поэзии Есенина распевен и не нуждается в нотных знаках. И все-таки музыка потянулась к ней, создавая новую сущность —органичный сплав слова и музыки. И по всей России зазвенели (и звенят по сей день) песни, романсы, хоровые произведения. К стихам потянулись и народные певцы и композиторы-профессионалы. Это ли не признание его истинного, совершенного таланта? Он сумел высказать то, что переполняло его сердце: «нежность грустную русской души». При жизни он мечтал о Славе, и она догнала его и обессмертила! И всегда будет жить в умах и сердцах людей гениальный русский поэт Сергей Есенин, мой Есенин.

К списку номеров журнала «Приокские зори» | К содержанию номера