АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Пагын

Волхвы, холмы и реки. Стихотворения

* * *

Она в ЖЖ выкладывает сны,
где в облаках разгуливают люди,
цветущей вишни фото, и сосны,
и пирога воскресного на блюде,


осенних ос и тоненькой зари,
черешни в миске, праздничного хлеба...
И вдруг — стихи с иголочкой внутри
домашнее прокалывают небо.


Оно летит почти что в никуда
с невыносимой музыкой и свистом,
чтоб тряпочкой на голых проводах
в пространстве обезлюдевшем повиснуть.


* * *

Белая опустевшая голова,
сквозь запястья тихо растёт трава,
между рёбер — ветер, в глазницах — свет
дождевой воды,
и времени больше нет.


Ты теперь пространственная величина,
что-то вроде лодки или окна
на сухом песке, в неживом дому
в бесконечный полдень
спустя войну.


* * *

И возникает тишина...
Среди разора и разлада
стоит высокая она
перед началом снегопада.


И свод небесный отворён,
как дверь родительского дома.
Там некто, чист и удивлён,
с порога сходит невесомо.


И шепчем мы: «Смотри-ка, снег...» —
прервав по улице движенье.
И верит старый человек
в печальный свет преображенья,


что он — ребенок у окна
с пиалой маминого чая...
Нам всем казалось — тишина,
а это музыка звучала.


* * *

В пространстве, светом сотворённом,
прощальным взмахом и тоской,
ты лес увидишь отворённый,
пустой, расшатанный, сквозной...


Листок осиновый отвесно
слетит сквозь инистую взвесь,
и тут поймёшь, что свет чудесный
на самом деле ты и есть.


Волы, волхвы, холмы и реки,
былое вежество, волшба —
всё существует в человеке,
за твердью сумрачного лба.


И снег, и тоненькие тени,
и пса прибившегося чих —
лишь снов твоих овеществленье,
прозрачных,
белых,
золотых.


Прощание

 

Я всё так же смертен, как всегда,
и ладонь моя — прозрачная вода.
Ничего туда не унесу,
даже иней, даже мёртвую осу,
даже крошку в бледном узелке,
даже грошик стёртый в кошельке.


Сколько слов извёл я, сколько слов...
Думал, стану светел, чист и нов,
словно воздух вербный по весне,
как рубаха на ветру во сне...


Ничего в себе не изменил
и живу всё так же, как и жил,
некой тайны в сумерках ища,
свет оконца в зарослях плюща,
где живёт-бытует много лет
та, которой не было и нет.


Что ж, прощайте, все мои слова,
пусть не колет стопы вам трава,
пусть вам будет тихо и тепло
уходить по снегу далеко,
уплывать по медленной реке,
улетать по небу налегке.


* * *

— Всё хорошо, мой Лазарь, всё хорошо,

выпей вина и миндаля отведай,
видишь, желанный дождь наконец пошёл,
первый засушливым этим летом.


Лазарь встаёт и глядит в окно:
дети, смеясь, танцуют в сиянье лужи.
Только под нёбом горько, в душе темно,
только на сердце иней посмертной стужи.

 

— Что же мне снилось? Марфа была в слезах,

и виноград, плача, несла Мария.
Я обнимал их, в Марфиных волосах
видел пчелу...
Но были мне все чужие.


Белый козлёнок смотрит в проём дверей,
воды текут улочками кривыми.
Сон отступает...
Ближе, теплей, родней
небо, земля и всё, что на них и с ними.


* * *

Может, не бить тревогу, а тихо жить —
просто растить детей, поливать капусту,
слушать прогноз погоды и говорить,
что абрикосов в этом году негусто...


Утром полоть бурьян, ожидать дождя,
ночью писать стихи о небесном свете...
Только несущий чашу, что для тебя,
вряд ли пройдёт поодаль и не заметит.


Криком кричать ли, с дочкой сидеть в тиши,
сказку читать ей о соловье поющем,
только приходит время — и ни души,
лишь в полумраке
с чашей к тебе идущий.


* * *

А ты живи в согласии с зимой,
будь чист и ясен, холоден и честен,
не убегая в тёплый травостой
печальной дрёмы и застольных песен.


Стой на холме, смиренно говоря
в прищуренное к вечеру пространство:
«Я брат твой кровный, воздух января»,—
и обретёт тогда он твёрдость наста.


И ты пойдёшь над тем, что так любил,
среди дымов, с трудом держащих небо,
над визгом озверевших бензопил,
над запахом рождественского хлеба


в покой окраин, где недужный лес,
пустырь и остов пилорамы бывшей,
где снег блаженный бьёт в далёкий рельс,
и этот зов лишь ты один услышишь.


* * *

В тени любви — лишь жалость да печаль,
скрипящий дом и долгие заботы,
и прошлое, в котором смотришь вдаль
и ждёшь отца, идущего с работы.


Как жимолостью пахнет у столба,
и креозотом, и травой сухою!
И грезишь ты, пока коснётся лба
рукой отец, склонившись над тобою.


Из всех небес, подаренных тебе,
и безвозмездно отданного света
ты вынесешь прилипшую к губе
крупинку воска на исходе лета.


В неё впечатан будущий твой день,
когда назло печалям и тревогам
взметнётся вдруг прижизненная тень
и станет ослепительным потоком.


* * *

Жившей в пустынном и знойном краю,
холодно старой оливе в раю,
корни болят и немеют.
Рядом горящий и ночью, и днём
лёгким, бесшумным, прозрачным огнём,
куст Моисеев не греет.


Дети подходят, срывают плоды,
быстро суют их в безгрешные рты,
морщатся: слишком уж терпки.
После к смоковнице белой бегут,
вроде засохла когда-то, а тут
как расцвели её ветки!


Птаха взлетает в стеклянный зенит,
облако-колокол в небе звонит
тихо, с недолгой надсадой.
Снится оливе пастушеский дым,
ходит по жилам её золотым
тьма Гефсиманского сада.


* * *

Ну вот — ты чистым стал листом
и истолчённою водою.
И мир, как тёмный добрый сом,
плывёт к тебе и над тобою.


Ни сна, ни памяти, ни дна,
лишь тихий снег, сухой шиповник,
растущий в заводи окна,
натёрший ветвь о подоконник.


И чтоб родиться, нужен звук —
скрип двери,
вздох печной соломы
и неба медленного стук
о крышу сумрачного дома.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера